Пощечина общественному вкусу

Зори пересмеялись, и одна поцеловала в край сломленного шапкой ушка.

И поцелуй отразился на жующем хлеб лице. Сумерковитый пес с костреющим злым взором.

Опять донесся рокот незримых гусель. Но немотная к запрятанным устам дующего приложена таинственной рукой семитрость.

Там степи, там, колыхая крылья среброковылистые, седоусый правит путь сквозь ковыль старый дудак.

Воздушная дуя протянулась по травам.

Стали снопом сожженного, бегут в былое вечерялые у лебедей под могучим крылом и шеями часы.

Травяная ступень неба была близка и мила.

И мной оцелованы были все пальцы ступени.

Страдатай пустыни и мести!

Не ты ли пролетаешь в сребросизых плащах, подобный буре и гневу? Когович? — спросят тебя. Им ответишь: я соя небес!

Проскакал волк с цветами гаснущего пожара в шерсти. Мглистый кокошник царевен вечера, выходящих собирать цветы.

Тучи одели утиральником божницу.

Кланяются, расслоняются цветы.

Бенедикт Лившиц

Пьянители рая

Пьянитель рая, к легким светам Я восхожу на мягкий луг Уже тоскующим поэтом Последней из моих подруг. И, дольней песнию томимы, Облокотясь на облака, Фарфоровые херувимы Во сне качаются слегка, — И, в сновиденьях замирая, Вдыхают заозерный мед И голубые розы рая, И голубь розовых высот. А я пою и кровь, и кремни, И вечно-женственный гашиш, Пока не вступит мой преемник, Раздвинув золотой камыш.

Предчувствие

Расплещутся долгие стены, И вдруг, отрезвившись от роз, Крылатый и благословенный Пленитель жемчужных стрекоз, Я стану тяжелым и темным, Каким ты не знала меня, И не догадаюсь, о чем нам Увядшее золото дня Так тускло и медленно блещет, И не догадаюсь, зачем В густеющем воздухе резче Над садом очертится шлем, — И только в изгнанье поэта Возникнет и ложе твое, И в розы печального лета Архангел струящий копье.

Июль

В небе — бездыханные виолы, На цветах — запекшаяся кровь: О, июль, тревожный и тяжелый, Как моя молчащая любовь! Кто раздавит согнутым коленом Пламенную голову быка? И, презрев меня, ты реешь тленом, Тонким воздыханием песка — В строго-многоярусные строи Зноем опаляемых святых, — И за малым облаком перо, и Светлый враг в покровах золотых!

Аллея лир

И вновь — излюбленные латы Излучены в густой сапфир — В конце твоей аллеи, сжатой Рядами узкогорлых лир… И вновь — твои часы о небе И вайи и пресветлый клир, Предавшая единый жребий И стебли лебединых лир… И вновь — кипящий златом гравий И в просинях дрожащий мир — И ты восходишь к нежной славе От задыхающихся лир!

Лунные паводи

Белей, любуйся из ковчега Цветами меловой весны! Забудь, что пленна эта нега И быстры паводи луны! Хмелей волненьем легких белев: Я в них колеблюсь, твой жених. Я приближаюсь, обесцелив Плесканья светлых рук твоих. Взгляни — соперник одноокий Не свеет серебра с пещер: Распластываю на востоке Прозрачный веер лунных вер.

Андрогин

Ты вырастаешь из кратéра, Как стебель, призванный луной: Какая медленная вера И в ночь и в то, что ты со мной! Пои, пои жестокой желчью Бегущие тебя цветы: Я долго буду помнить волчью Дорогу, где блуждала ты, Где в час, когда иссякла вера В невоплощаемые сны, Из сумасшедшего кратéра Ты доплеснулась до луны.

Люди в пейзаже

Александре Экстер

I

Долгие о грусти ступаем стрелой. Желудеют по канаусовым яблоням, в пепел оливковых запятых, узкие совы. Черным об опочивших поцелуях медом пуст осьмигранник и коричневыми газетные астры. Но тихие. Ах, милый поэт, здесь любятся не безвременьем, а к развеянным облакам! Это правда: я уже сказал. И еще более долгие, опепленные былым, гиацинтофоры декабря.

II

Уже изогнувшись, павлиньими по-елочному звездами, теряясь хрустящие в ширь. По-иному бледные, залегшие спины — в ряды! в ряды! в ряды! — ощериваясь умерщвленным виноградом. Поэтам и не провинциальным голубое. Все плечо в мелу и двух пуговиц. Лайковым щитом — и о тонких и легких пальцах на веки, на клавиши. Ну, смотри: голубые о холоде стога и — спинами! спинами! спинами! — лунной плевой оголубевшие тополя. Я не знал: тяжело голубое на клавишах век!

III

Глазами, заплеванными верблюжьим морем собственных хижин — правоверное о цвете и даже известковых лебедях единодушие моря, стен и глаз! Слишком быстро зимующий рыбак Белерофонтом. И не надо. И овальными — о гимназический орнамент! — веерами по мутно-серебряному ветлы, и вдоль нас короткий усердный уродец, пиками вникающий по льду, и другой, удлиняющий нос в бесплодную прорубь. Полутораглазый по реке, будем сегодня шептунами гилейских камышей!

Николай Бурлюк

Смерть легкомысленного молодого человека

Я отравился и не было никакого сомнения, что умираю. Легкий холод отрезвлял агонию бессильного тела, и странно привлекала внимание блестящая обертка банки с морфием. Пустынный и гулкий коридор университета кое-где слабо светился желтыми пятнами лампочек, и за окном глухо шумели деревья. Я лежал раскинувшись, головой прислоненный к стене и тщетно вникал в подробности моей ночной выходки. Недвижный стал видеть самого себя скрученным, с пеной на губах откуда-то сбоку и не мог уйти от этого щемящего зрелища. Что же дальше? — сказал я, но ни одного шопота не вырвалось из косных уст. Как бы в ответ на эту мысль из темного шкафа с греческими авторами вылез очень прилично одетый человек в цилиндре и фраке, похожий на дежурного из бюро похоронных процессий и, споткнувшись о мою ногу, пробормотал какие-то извинения. После внимательного осмотра его внешности, разрешила мои недоумения лишь одна эмблематическая тросточка в руках. Посмотрев минуту на труп, он, не говоря ни слова, вынул из кармана газету и бечевку и принялся увязывать уже холодного покойника. Внимательно исполнив последнее, тронул меня за рукав и ласково сказал: «Ну, что же, пойдемте?» — Я, тоскующий, молча последовал за ним чрез вестибюль с тяжелыми колоннами, к главному выходу. Жалобно заскрипела дверь, и сильный порыв ветра обвил мою голову складками плаща спутника. Выпутавшись, я увидел перед собой, вместо гинекологического института, широкую, шумную и желтую реку, над которой ветер нес обрывки туч. Мое удивление еще более усугубилось, когда позади, вместо мрачного здания Петровских коллегий, ###ртзял сухой пустынный пейзаж. Сильный ветер гнал волны по реке и клонил прибрежный камыш. На кустах сохли сети. У берега на причаль качался ветхий челнок, а из него торчала седая борода спящего рыбака. За рекой, по холмам раскинулся дубовый лес.

Мой спутник сказал, показывая на зеленые холмы: «Попробуйте» и для примера, замахав тощими руками, взлетел на аршин-другой. Подобная возможность вечного покоя мне показалась соблазнительной и я даже запел: «Их моют дожди и засыпает их пыль, а ветер над ними волнует ковыль». Но как я ни махал руками и подпрыгивал, я снова припадал к влажной траве…

«Гм! не можете? — жаль, жаль, ну тогда вам придется водою», сказал проводник и закричал спящему: «Харон, Харон». Старик зашевелился и, зевнув, притянул лодку к берегу. Выпучив от удивления глаза, посмотрел на спутника. Наконец, как бы вспомнив, ударил себя по лбу и радостно воскликнул, «а, это Вы, давненько, давненько» — потом пояснительно, как старый еврей — Вы знаете, всем кушать хочется, ну, я и рыбачу, пока нет их — и он почтительно указал на меня. Тут вожатый заторопился и шепнул мне: — «Ну, вы с ним сойдетесь, он славный, только не забудьте двугривенный, а мне уже пора», и, махнув на прощание Харону, растаял в пыльной дали. Старик, в свою очередь, замахал сломанным веслом и печально покачал головой.

Я помог перевозчику вычерпывать воду и сел на весла, но едва отъехали мы какую-нибудь сажень, как показалась из-за поворота женская фигура. Быстро, неестественно, как сомнамбула шла она к берегу. Едва коснувшись воды, она остановилась, как раз, перед нами, с бледным лицом и развевающейся вуалью. Её широко открытые глаза, казалось, не видели нас, руки крепко сжимали стебли белых цветов. Потом, вздрогнув, стала кидать их один за другим в нашу сторону. Цветы не долетая падали в воду, и сильный ветер относил их обратно. Но едва один из них коснулся лодки, как она, круто повернувшись, ринулась обратно, а сильный ветер развевал зеленую вуаль и синее платье.

Мы долго плыли по мутным волнам. Берега реки делались скалистее, а течение мчало лодку. Харон молча правил, а я гадал по лепесткам цветов — любить, не любит. Темный гранит перегораживал наш путь. С ревом низвергаясь, река уходила куда-то под низкий свод. Заржавевшие решетки закрывали огромный сток. Перевозчик привязал лодку к кольцу, вделанному у самого входа и сказал сурово — «Мы приехали. Вам придется здесь нырнуть», потом, смягчившись: «Впрочем, в одежде это неудобно, я открою шлюз». Вода спадала, обнаруживая темную галерею и вереницу ступеней. Всюду лежали водоросли и зеленела плесень. «Прощайте, Харон, простите, что так мало», сказал, давая гривенник. Сперва было темно и сыро, потом начало впереди слабо светиться. Меня поражала тишина и пустота Аида. Не слышно было лая Цербера, и не витали тени грешников. Пройдя еще сотню шагов, я за поворотом встретил сутулого старика. Я вежливо поклонился и спросил — «Скажите, пожалуйста, где судилище и могу ли я увидеть господина Плутона?» Последний (это был он) приветливо улыбнулся и молвил: «Господи! Да разве Вы не знаете, что Аид упразднен, а все души уже давно получили прощение от всемилостивого Зевса, Меркурий пошел по коммерции, а Цербер более тысячи лет, тому назад, издох от старости». Увидев, что я опечалился, он погладил меня по голове и добавил: «Вы не думайте, что кроме меня здесь никого нет — Ева из жалости к моему одиночеству у меня хозяйничает. Пойдемте, я Вас представлю». И он отворил дверь в дворницкую. Пахло смазными сапогами, на столе кипел самовар и лежала связка бубликов. У стола, окутанная клубами пара, сидела старушка и чинила поддевку. «Неужели Вам не скучно?», спросил я. «Да, но он меня учит садоводству», и она указала на чахлую гвоздику у низкого окна, за которым раздавались шаги мокрых прохожих.

Тишина Эллады

Нас, юношей юга, не влечет к тебе, Эллада, торопливой весной в убегающем взгляде зеленых равнин и вдохновенного ветра недалекого моря…

Не призывает нас твой голос летом, не знающим кем быть, — бесплодной женой или матерью непокорных хлебов и трав…

Но если в конце августа выйду в усталое поле слушать треск высыхающей отерни и целовать ясные ланиты неба, я, из притвора осени, слышу пораженный дальний голос твоей тишины, О страна богов!

Мы твои на рубеже гиперборейских стран и черных волн неугомонного моря…

Перекликаются ли в осеннем воздухе покинутые менады на лесистом кифероне, доносится ли голос пережившего свою смерть Лиея от скалистых вершин Гимета?..

Мы твои, — страна покинутых храмов и жертвенников, под сенью распятой красоты…

Мы твои когда звезды дрожат в водах Кастальского источника и наши пугливые музы прилетают робко пить его поющую воду.

Мы твои — в жестокой согбенности наших городов…

И не есть ли над ними твой зодиакальный свет нам вино вечно прекрасной смерти.

Солнечный дом

Я хорошо помню то время. Многие черты прошлого и теперь невидимо лежат и на увядающей степной зелени и на стенах серых земляных построек хутора, а по вечерам, иногда, по белой извести штукатурки моей комнаты ложатся знакомые тени…

И тогда с непонятным Вам волнением я тушу свою зеленую намну. Так дети, читая письма предков, в ужасе рвут их: — былое приводит застывшую статую.

Мы жили тогда в белом доме. Круглый, с тонкими колоннами и куполообразной крышей, он стоял на пологом холме — стройный и высокий.

Возвращаясь из далеких путешествий по голубым, травянистым лугам, мы еще издалека высматривали его купол, четко белеющий на фоне соседних холмов рыжих и бурых от вызревших хлебов, как шкура лисицы. Подходя ближе мы уже различали за частыми колоннами насквозь светящиеся окна и темные цепи буксуса на его песчаном окружии. Еще ближе… и к нам доносится вялый запах чайных роз балкона верхнего этажа дома, внизу же камелии точат капли крови.

Приют солнечных лучей и милых ларов и пенатов.

Нас было много и дев и юношей. Но лишь я один был жилец этого мира. Палец у губ при встрече охранял тишину дома.

И на верху и внизу комнаты рассекали круг дома секторами. Двери из комнаты в комнату. Верхние комнаты без мебели и солнечные пятна тепло ложились на покоробившийся паркет и голубой выцветший атлас стен. Внизу синие обои охраняли покой и тайну. Книги и музыкальные инструменты разместились, как сухие насекомые на полках.

Однажды, к вечеру, как обломки скал мы лежали на западном скате холма. Солнце, близясь к горизонту, покрывало красным туманом далекие леса запада. На севере глухо шумел поток и ветер качал темные ели. Юг — желтый блестел рукавами устьев и дрожал яркой зеленью островов и камышей.

Было очень тихо. Неслышный ветер доносил изредка ровное и нужное мурлыканье, уже сонных, ларов. Еще минута… другая и дымный диск солнца огромный потонул в густой смоле заката.

Небо облегченно пожелтело и мы, уверовавшие в запад, ждали дуновенья вечернего ветра. Стало еще тише и даже, наш пресыщенный слух внял ровное дыханье девушки на огороде под холмом.

Где-то далеко, как лопнувшая струна прозвучал голос быть может, нам это послышалось, но опять жалоба и испуг где то далеко не в нашем мире… и, вдруг, прорвав пелену заката дальнего горизонта, взлетала тень… облако… птица? — да, конечно, птица! С тревожным и протяжным криком она пронеслась на необычайной высоте, над нашим домом, оглядываясь на пробитый запад. Еще мгновение — и она утонула в мгле востока. И снова птица, другая, третья — стройные вереницы, треугольники, потом, сбившиеся смятенные стада. Как спугнутые с ночлега в устьях Дуная, Нила, летели белые стаи фламинго, пеликанов, аистов, лебедей, дико крича — и падали торопливо в тьму востока.

И опять все замерло… притаилось, лишь темная рана запада медленно покрывалась остывшими тучами.

А там за скатом небес шорох, легкий треск, свист, скрежет, царапанье и далеко, далеко ползет медленно упорный враг, закрывая ноль неба. Тогда мы в необычайном ужасе, тихонько на цыпочках в угрожающей тьме крадемся в сонливый дом. Заметаны следы, медленно и внимательно запираем окна, двери, затворяем ставни, опускаем занавеси и, зажегши лампы с зеленым абажуром, садимся в остром углу комнаты спиной к окнам — соберитесь вокруг меня и спите.

Ровно наступает безмолвие и гаснуть последние шорохи. В тихих теплых комнатах сухой запах старой мебели и стен. И только с чуть слышным шелестом горят домашние лампы.

На двор сперва тише чем у нас потом сквозь тишину стекла окон и ставни слышится волнообразный шум бесчисленных голосов. Скребут стены и крыша трещит под тяжкими шагами. Лампы ровно горят. Обернувшись к окну вижу — между подоконником и рамой протискалась кольчатая лапа с когтем и забегала по стене Со странным любопытством подхожу и, открыв ставни смотрю — сперва цветные круги, потом огромный зрачок в целую шибку темной воронкой тянет. С усилием вырвавшись из магнитного поля, захлопываю ставню и иду в глубь комнаты. И опять тишина в доме. Ровно шуршит светильня лампы и зачарованные смотрим мы на пылкий огонь. Острия языков ровно оббегают круг светильни. Лепестки охраняют аромат света. Но нас слишком много, сонные, мы боимся спать и свет сохнет и трещит сухая светильня.

Лепестки опадают и тени сгущаются, — лепестки опадают и когда последний уже красный забегал по кругу, хлопая под темным ветром, снаружи с новой силой завыли и застонали и зазвенели хрупкие стекла окна. В паническом ужасе, толкая друг друга и давя мягких и сонных ларов бежим в соседнюю комнату. Едва закрыв двери, слышим как в покинутой комнате с треском выламывают двери и окна.

А мы снова у лампы изнеможенные и оцепенелые смотрим на верный огонь. Но нас слишком много и опять истощенное пламя медленно тускнет и трещит сухая светильня. Белый сигнал потухания снова кружится перед нашими пристальными взорами и снова мы, покинув измученных и обессилевших, безжалостно захлопывая дверь, устремляемся в соседнюю комнату к круглому столу с зеленой лампой. А там выдавив двери и окна шуршат и повизгивая делят добычу. И снова вянет огонь и снова нас меньше перед взорами быстрых языков. Еще потуxaние, бегство, истощенный огонь, гибель спутников и опять, опять…

Наконец последняя лампа, лампа моей комнаты, комнаты светоносца. Ровно шипит светильня и геральдический дракон герба кидает косую язвительную тень. Я остался один и только верный лар жмется к онемевшим коленам. Усталый и бездумный приник взором к домовитому огню, внимая его заботливый голос и вздрагивая при жестоком взвизгивании снаружи.

Огонь шепчет древние заклятия и дремучие речи, усыпляя волнение. Тонкие сырые нити незримо растут из пламени и своей паутиной заплетают мою неподвижную фигуру и верного лара. Изнемогая и потрескивая плетет умирающий паук серый кокон тихого света. Трясет сладкими лапками легкую колыбель, застывая под дикою тьмою.

Серым дождливым утром я нашел его обожженным у догоравшей свечи на ночном столике.

Давид Бурлюк

Садовник

Изотлевший позвоночник Рот сухой и глаз прямой, Продавец лучей — цветочник Вечно праведный весной. Каждый луч — и взял монету, Острый блеск и черный креп Вечно щурил глаз ко свету Все же был и сух и слеп!

«Со стоном проносились мимо…»

Со стоном проносились мимо, По мостовой был лязг копыт. Какой-то радостью хранимой, Руководитель следопыт — Смотрел, следил по тротуарам Под кистью изможденных звезд Прилежный, приставая к парам И озирался окрест… Что он искал опасным оком? Что привлекло его часы — К людским запутанным потокам, Где следопыты только псы, Где столько скомканных понятий Примет разнообразных стоп И где смущеннее невнятней Стезя ближайших из особ.

«Рыдаешь над сломанной вазой…»

Рыдаешь над сломанной вазой, Далекие туч жемчуга Ты бросила меткою фразой За их голубые рога. Дрожат округленные груди, Недвижим рождающий взгляд Как яд погребенный в сосуде Отброшенный весок наряд. Иди же я здесь поникаю На крылья усталости странной; Мгновеньем свой круг замыкаю Отпавший забавы обманной.

«Убийство красное…»

Убийство красное Приблизило кинжал, О время гласное Носитель узких жал На белой радости Дрожит точась рубин Убийца младости Ведун ночных глубин Там у источника Вскричал кующий шаг, Лик полуночника Несущий красный флаг.

«Зазывая взглядом гнойным…»

Зазывая взглядом гнойным Пеной желтых сиплых губ Станом гнутым и нестройным Сжав в руках дырявый куб Ты не знаешь скромных будней Брачных сладостных цепей Беспощадней непробудней Средь медлительных зыбей.

Василий Кандинский

Четыре маленьких рассказа из его книги «Klange»

(изд. R. Piper A. Co, Munchen)

Клетка

Оно было разорвано. Я взял оба конца в обе руки и плотно их друг к другу держал. Вокруг росло что-то. Вплотную вокруг меня Но видно не было ничего.

Я думал, что ничего и не было. А вперед двинуться не мог. Я был как муха в опрокинутом стакане.

Т.-е. ничего видимого, а не прорвешься. Было даже пусто. Прямо передо мной стояло дерево, вернее сказать деревцо. Листья как ярь-медянка зеленые. Плотные как железо и как железо твердые. Маленькие кроваво светящиеся яблочки висели на ветках.

Вот все что было.

Видеть

Синее, Синее поднималось, поднималось и падало.

Острое, Тонкое свистело, вонзалось, но не протыкало.

По всем концам грохнуло. Толстокоричневое повисло будто на все времена.

Будто. Будто.

Шире расширь свои руки.

Шире. Шире.

А лицо свое покрой красным платком.

И может быть, еще ничего не сдвинулось: только ты сдвинулся.