Помоги проекту - поделись книгой:
А о чем таком, о девичьем, шептались Наташи? О, если бы Петя мог это услышать, то все пути к вялой даже эрекции были бы для него отрезаны.
– Я не хочу, не хочу, не хочу… – твердила одна.
– А кто тя спрашивает? – горячо возражала другая. – Выхода-то другого нету, правильно? Правильно, я тя спрашиваю?
– Бли-ин! С этим толстым козлом!
– Ну, с козлом. Зато потом будет Сeмкин. И все будет по кайфу…
– А как, как? Я на него смотреть не могу! Козел! К тому же еврей!…
– Дура! Что тебе евреи-то плохого сделали?
– Противные они, – жаловалась юная антисемитка.
– Че-о-о? Противные? А Копперфильд твой обожаемый?
– Он… да? Ты врешь, врешь!
– Ага, вру, ты пр
– А ты?
– И я че-ньдь сделаю и буду с Буфетовым.
– А че, че-нибудь? Че делать-то надо?
– А я знаю?… Ну, раздеться надо… Это точно.
– А дальше?
– Да че ты достаешь-то меня? Я че, больше твоего знаю? Ну разделась, легла, зажмурилась и все.
– Как все? А дальше?…
– А дальше разберешься по ходу. Этот козел, наверно, лучше нас знает-то, что делать.
Из всего сказанного лестным для Пети было лишь то, что его потенциальные возможности подразумевались сами собой. А что он из всех девушек предпочитает как раз вот таких, как они, кузнечиков, – у них даже сомнения не было… Главной проблемой для девочек было – преодолеть отвращение к экзаменатору, сделать так, чтобы он этого отвращения не заметил, а наоборот – чтобы он думал, что он им не противен, а очень даже симпатичен. И тогда он их одобрит и даст пропуск в сказку.
«Какова, однако, «эволюция»! – позволяет себе автор горький вскрик в никуда из своего идеалистического подполья. – Какая жалкая пародия на «Золушку»! Какой путь мы прошли от принца до Сeмкина, от Золушки до Наташи, от сказки до анекдота!» Впрочем, что за жалкое хныканье автора на груди истории, бессмысленный плач в жилетку прогресса! Все своим чередом, пройдет и это. Однако останется не всегда справедливая реальность: кому-то принц, кому-то Сeмкин, а кому-то – совсем никого.
Подошли к Петиной каюте.
– Ну, вперед, – подбодрил девочек Саша.
Вошли, осмотрелись, переглянулись Наташи и попросили молодых людей подождать несколько минут за дверью. Вторая Наташа (та, которая не претендовала на Сeмкина) вышла довольно быстро и, волнуясь, как ассистент хирурга, впервые присутствующий на операции, сказала Пете:
– Ну, идите. Она ждет.
Так обычно говорят идущие на важное дело: «Ну, с Богом!» Хотя в большинстве случаев, а уж в этом в особенности – Бог совершенно ни при чем. Петя вошел. И… вышел уже через 2 минуты, – у Саши сигарета догореть не успела. Он буквально давился смехом.
– Что с тобой? – вытаращился на него Шурец.
– А ты зайди, сам посмотри, – фальцетом пропищал экзаменатор. – Ой, не могу. Ой, Господи. Пойди, пойди, – и опять аж согнулся в приступе неожиданного для Саши веселья.
2-я Наташа забеспокоилась, ибо результат мог бы быть каким угодно, пусть неудачей, пусть полным крахом, но такой реакции Петра она и предположить не могла.
– А что такое, что? – попыталась спросить она, но Петя глянул на нее, и его разобрало еще больше, он пополз вдоль стены по коридору, утирая слезы и подвывая.
– Нет! Так не бывает, ой, не могу!…
А Саша, сгорая, что называется, от любопытства, вошел в каюту и прикрыл дверь за собой. Ничего особенного он не увидел. На кровати лежала совершенно голая, костлявая девочка синеватого цвета, намертво сдвинув ноги, прикрывая руками, нет, даже не прикрывая, а судорожно вцепившись в место пониже живота, дрожа, как жертвенная лань, и крепко зажмурившись. По этой причине она даже не поняла, что это вошел вовсе не Петя. Выбивая зубами, как кастаньетами, свое прощальное «фламенко», – а прощальное потому, что она уже чувствовала – экзамен провален – она пролепетала сквозь стук зубов:
– Петя, только пожалуйста, пожалуйста, осторожно, не делай мне больно!
Саша молча положил свою руку на ее руки, сомкнутые в невскрываемый замок над тем местом, что представляло с ее точки зрения единственную ценность, которую она могла бы предложить миру.
– Не на-адо, – шепотом прокричала Наташа, и из закрытых глаз ее потекли слезы. – Сюда нельзя, нельзя, ну, пожалуйста.
Шурец смущенно и сострадательно хмыкнул и убрал руку.
– И сюда нельзя, – Наташа одной рукой показала на свой рот, продолжая второй защищать бастионы своей невинности. И дальше, торопливо: – Вот только сюда нельзя и сюда нельзя, – она опять показала куда, будто это было кому-то неясно, – а в остальном делайте со мной, что хотите.
– Так это ж выходит – никуда нельзя. И что же остается? – сочувственно промолвил Шурец, раскрывая свое временное инкогнито.
Наташа, услышав не тот голос, приоткрыла глаза на миллиметр и увидела не Петю, а Сашу, которому, в отличие от Пети, все это было почему-то не смешно.
Наташа резко поднялась и зачем-то скрестила руки на груди, которую закрывать было вовсе не обязательно.
– А ты, а вы… почему? Вы зачем здесь?
– А меня Петя вместо себя прислал. Я тоже могу дать тебе пропуск.
– Правда? А вы дадите? Хотя… Я ведь ничего не сделала. Я… Я боюсь… – и она снова собралась заплакать.
– Да ладно, – с болью за обнищавшие девичьи идеалы промолвил поэт, – если тебе так хочется получить пропуск к Сeмкину, ты его получишь. Тем более, что ты сегодня столько старалась для этого.
– Не, точно? Да? Без фуфла? – Наташа снова возвращалась от истинной себя в реальный мир молодежного обезьянника. – Без фуфла?
– В натуре. Не сомневайся, – скорбно усмехнувшись, ответил Саша. – Одевайся, замерзла уже. Я попрошу Петю выписать тебе пропуск в твой Рай. Просто так. На халяву.
– А зачем вы это делаете? – подумав, спросила Наташа.
– Наверное, чтобы ты хоть однажды почувствовала, что не все люди скоты.
– Ну, улет! – отреагировала Наташа.
Он вышел.
– Пошли, – сказал он Пете, который уже успокоился к этому времени.
– Ну как? – спросил Петя, – отпад, да?
– Еще какой, – сказал Шурец, – полный отпад и еще прикол…
– Во-во, точно, прикол. На что она рассчитывала, лягушка: «Туда нельзя, сюда нельзя», – стуча зубами, он передразнил Наташу. – А куда можно-то? Ну облом! Время столько потеряли.
– Да брось ты! – сказал Шурец. – Ты там уже от баб устал, а здесь развеялся, посмеялся, все-таки польза.
– Вообще, да, – недолго поразмыслив, согласился Петя. – Пошли?
– Пошли.
И они пошли обратно на палубу, оставив двух Наташ, одна из которых пожертвовала личным счастьем ради подруги, – в радостной иллюзии победы, добытой нелегкими усилиями и преодолением себя. Наташи еще не знали, что затянувшаяся шутка ничем не кончится, что шоу-группа утром улетит в Москву и пропуск окажется простой фальшивкой.
А между тем пора было Саше найти Виоллету, а Пете вернуться к Анжелике, которая обязана была заплатить Пете сегодня за свое любовное коварство.
Оставим пока в покое побочную линию этого повествования – Петю с Анжеликой, и сосредоточимся на главной, ибо наступает момент, когда биография девушки Виолетты могла бы развернуться в другую сторону – к Поэту, к любви, к желанию отдать, а не взять, словом, ко всему тому, что не позволило бы ей двигаться по фатальному пути к Бабе-Яге. Посмотрим, что из этого вышло…
Приятная собеседница была у Гарри все это время. Есть девушки, обладающие таким, знаете ли, врожденным тактом или – как посмотреть – феноменальной способностью к конформизму… или компромиссу. Не будем, однако, грузить всех, внимающих этому рассказу, сложными иностранными словами, а скажем проще: есть девушки, которые умеют очень хорошо, внимательно, понимающе – слушать мужчину, и изредка – скупо, но очень точно – подавать именно те реплики, которые он хотел бы услышать. В том случае, конечно, если она хочет мужчине понравиться. Это фантастическое чутье подсказывает ей всегда, как вести себя и с мужчиной, который хочет любви, и с другим мужчиной, которому достаточно уважения. С Гарри Абаевым был как раз вариант второй. И он на протяжении последнего часа не один раз успел удивиться, как эта совсем юная особа хорошо понимает его цели и способы их осуществления. Он рассказывал про все и показывал новые песни группы, а она кивала там, где надо, улыбалась именно в тех местах, где следовало, и все время настолько попадала в резонанс, что Гарри становился все откровеннее и открывался все больше. Все было похоже на исповедальные разговоры в купе поезда, в котором случайные попутчики, за бутылкой, испытав моментальный разряд взаимной симпатии, начинают ни с того ни с сего друг другу рассказывать такое, чего никогда не отваживались поведать даже самым близким. Почему? Зачем? А может как раз потому, что завтра на перроне скажут друг другу «до свидания», смущаясь слегка за рассказанное ночью, и больше никогда не встретятся, несмотря на то, что утром формально обменяются телефонами? Или такого рода выплеск хоть иногда необходим? Не знаю, не знаю… Но так часто происходит, и вот точно так происходил диалог Гарри с Виолеттой, который большей частью шел в режиме монолога одного Гарри. Короче, ему было очень приятно, и даже до такой степени, что он отважился показать Вете сокровенное – несколько своих песен, которые хотел выпустить в свет поначалу анонимно, чтобы группа их спела, а потом, если будет успех, обнародовать всюду, кто это написал такие чудные слова и музыку. Он не сказал Вете – чьи песни, а просто поставил запись, но настолько жадно всматривался в Ветино лицо, ища на нем следы одобрения или, наоборот, – неприятия, что Вету чутье и тут не подвело. После первой же лирической песни она потрясенно покачала головой влево-вправо, мол, ну надо же! Бывают же шедевры, а мы, мол, о них ничего не знаем. И потом протяжно выдохнула – да-а-а! Сформировать такую реакцию ей было непросто, так как у поэтического дилетанта Гарри там встречались, например, слова: «и твоя раскосая улыбка», а Вета, читавшая много хороших книг, любившая Ахматову, да что там далеко ходить – уже познакомившаяся с тем, как сочиняет Саша, – могла «раскосую улыбку» квалифицировать только, как улыбку после тяжелого инсульта. Но, тем не менее, реакцию Вета выдала единственно верную, и очарованный и обманутый Гарри, завел ей и вторую свою песню, и третью. И всякий раз было «ах» и «как хорошо», и очень заинтересованное: «А чье это? Кто это написал?» Кто, мол, этот гений, почему не знаю?
Но и всему хорошему когда-то наступает конец, и пир тщеславия был прерван стуком в дверь и появлением Саши, который пришел сказать Гарри «спасибо» и Виолетту забрать, чтобы провести с нею даже не ночь, а утро любви, единственное в их жизни утро, о чем Саша пока не догадывался, ну, а Виолетта, разумеется, знала заранее, предполагая, когда Саша заснет, – исчезнуть из его жизни навсегда. Но, отметим еще раз, она могла бы и передумать во время их близости, в то время, когда становилась женщиной, что-то ведь могло произойти в сознании, переворот какой-то. Она ведь могла бы и влюбиться по-настоящему и забыть про свой дурацкий генеральный план – соблазнение отчима Герасима Петровича! Ведь могла бы, могла! Бывает же, что возникает любовь, которая разгорается с сумасшедшей силой от одного сознания того, что на нее отведены считанные часы и предстоит расставание, скорее всего навсегда, что ты никогда, никогда больше его не увидишь, потому что ты так решила, и билет на самолет уже сегодня, и рейс через 6 часов. Если любовь, в какой-то мере, не что иное, как искусство жить некоторое время под впечатлением, то у Веты оказалось отведено на это искусство именно некоторое время. А если любовь (опять-таки отчасти, так как никто еще не придумал точной, исчерпывающей формулировки), так вот, если она – боль, разбавляемая временами мгновениями счастья, то Вета никакой боли не хотела. А ту фазу любви, когда все удачно, и она, любовь, существует в состоянии перманентной радости, разбавляемой иногда болью (вероятно, для того, чтобы не скучать) – вот эту фазу она даже не подразумевала. А что она подразумевала? Мимолетную, легкокрылую связь с талантливым, романтичным, симпатичным и влюбленным молодым человеком. И пусть с ней останется только вкус его губ (он ей понравился еще тогда, перед кораблем), а также воспоминание о его стихотворной ради нее импровизации и о том, что этот достойный человек был первым в ее жизни мужчиной. И все! Продолжения не надо! Она, подготовленная уже, вооруженная до зубов своим новым знанием, полетит на Ту-154 к своему Герасиму Петровичу, которого сведет с ума, уничтожив по ходу свою нелюбимую мать.
И все же, все же, – может, она передумает, может, не использует Сашу так практично и утилитарно, может, быстротечность и безнадежность того, что между ними будет, если будет чисто и естественно, сделают ее хотя бы на время безрассудной, безоглядной, мечтательной, наивной, лишенной холодного бездушного расчета, скучного рационализма. Или все-таки слово «самозабвенно» – не для нее, и она никогда не забудет себя и свой в этом деле интерес – только опыт и обучение. С приятным парнем, да к тому же – Поэтом. Она еще может повернуть, еще не поздно. Думай, Виолетта, думай, но еще важнее – чувствуй, чувствуй хоть что-нибудь, когда вы с Сашей, взявшись за руки, идете к его каюте, а ты оценивающе и вместе с тем удовлетворенно смотришь в его несчастные влюбленные глаза.
Но вначале надо было пройти палубу, и Саша вел Виолетту через всю тусовку гордо и с некоторой долей тайного тщеславия. Саша в белом костюме с негласно коронованной королевой палубы шел, как лауреат, по звездной дорожке кинофестиваля. Тут было чем гордиться: Вета сейчас была необыкновенно хороша, и сознание того, что на нее все смотрят если не с восхищением, то с несомненным удовольствием – делало ее еще более влекущей, кокетливой, грациозной. Знакомый кинорежиссер, очень вежливо спросив разрешения у Саши, задержал Виолетту с неуместным сейчас деловым предложением – попробоваться в свой новый фильм. Саша вежливо отошел и ждал ее в конце палубы. Он видел, как она, улыбаясь, отрицательно покачала головой, попыталась уйти. Режиссер еще что-то темпераментно говорил, видимо, убеждая, Виолетта опять улыбнулась, покачала головой, извиняясь, пошла сквозь все взгляды к Саше и встала рядом. И так они постояли с минуту, глядя друг на друга перед последним шагом, который, в сущности, был уже не столь важен для Виолетты и несущественным даже для Саши, потому что с ним и так уже все произошло, он уже испытывал головокружительную и странную смесь гордости, растущей мелодии внутри – будто из старого, волшебного фильма Клода Лелюша о любви «Мужчина и женщина» – и какого-то горького ликования от того, что такое возможно, что такое, настоящее, у него случилось и еще – острое ощущение итога – что лучшего в его жизни, чем эта минута, уже никогда не будет. Ощущение сильное, но ложное, в чем мы с вами будем иметь удовольствие убедиться через некоторое время…
Виолетта, однако, тоже чувствовала, точнее – вызывала в себе, взращивала такую же мелодию, потому что все обязано было быть красиво, а не абы как. Она помнила и хотела вновь почувствовать сейчас и ту самую детскую тоску по романтическому приключению, да и по самому детству, которое сейчас должно уйти окончательно. Короче, – вызвать в себе чувство, соответствующее моменту. Ей удавалось это отчасти. Она уже словно прощалась с Сашей, уже что-то решив, уже зная финал. А кроме того, вытесняя мелодию грусти и прощания, внутри зарождалась другая, более мощная тема, которая постепенно заполняла ее всю – мелодия всепобеждающей юности, уверенности в том, что все еще будет, что это лишь начало, что будет еще в ее жизни Нечто, удивительное и чудное, то, что затопит ее и заставит не думать и ничего не планировать. Вот эти две темы – уходящего детства и будущего счастья и сформировали настолько ясное, непривычное для Виолетты чувство, что она даже захотела всплакнуть, но не получилось, хотя лицо ее приняло соответствующее выражение. Это ей тоже очень шло, а Саша, проявив внимание, вынул из белого пиджака белый платок и вытер ей так и не навернувшиеся слезы.
Вот так они стояли у края палубы на виду у всех, держась за руки и, словно, приговоренные, которые в последний раз смотрят на солнце, впитывали глазами друг друга. Тут надо сказать, что Сашина интуиция тоже была не из худших, он почему-то знал, предчувствовал, что тривиального обмена телефонами и продолжения романа-романса в Москве не будет, что-то случится, что-то помешает, поэтому смотрел на нее тоже невесело, тоже будто прощаясь, хотя и с улыбкой. Однако со стороны было живописно. Не мексиканская, не аргентинская, а типично русская мелодрама, когда реальных причин для расставания или грусти нет, а есть внутренняя, непонятная всему остальному миру потребность делать все нелегким и непростым. Например, классического вопроса, задаваемого нашей девушкой нашему юноше: «Зачем тебе ЭТО надо?» – больше нет нигде на планете. Ну как он может объяснить – зачем! Затем! Грустная поэтика любви – это особенность нашего национального характера. Должны быть проблемы. Простой секс, пусть даже под музыку… Да, неплохо, но причем тут большая любовь? Для нас это слишком элементарно. Впрочем, во имя справедливости отметим, что не только для нас. У всех народов большая любовь обязательно сопровождается, а также подогревается именно проблемами. Однако в «загадочной русской душе» это проявляется наиболее рельефно. У нас, даже если нет реальной проблемы – ее нужно выдумать. Тогда любовь воспылает особенно ярко.
Поэтому стоят они на палубе, смотрят друг на друга, как в последний раз, и пусть с Ветиной стороны мы наблюдаем лишь имитацию любви, талантливо исполняемую роль – со стороны все равно выглядит впечатляюще. Все смотрят на них и все проникаются отчего-то этим лирическим настроением.
– Красивая пара, – сказал кинорежиссер своей спутнице.
– Да, – отчего-то вздохнув, ответила та.
Гром оваций пассажиров и экипажа в финале этого микроспектакля. Ну, оваций не было, конечно, но внезапно притихшая палуба, глядящая на наших героев, свидетельствовала о том, что описываемый кадр людей зацепил, что все пока было благородно и правильно, что в создаваемом ими ноктюрне диссонанса не было. Кода тоже должна была не подкачать. Повернувшись, Саша обнял Виолетту, и они медленно двинулись прочь с палубы, оставляя зрителей под легким наркозом увиденной красоты и недосягаемо высоких отношений.
Подошли к каюте. Саша, продолжая неотрывно глядеть на Вету, достал ключ из кармана белого пиджака. Ловкость и органичность этого жеста напоминала об артисте Бельмондо в таком же пиджаке, который всегда демонстрировал понты с непередаваемым изяществом. У Саши, однако, понтов и в мыслях не было. Просто-напросто все должно было продолжаться грациозно и пластично, а если бы он рылся по карманам в поисках этого самого ключа, это внесло бы в финальный аккорд лишнюю и даже смешную ноту. А смеяться в преддверии или во время такого серьезного действа, которое они собирались совершить, – это риск разрушить все к чертовой матери.
Что-то, тем не менее, все-таки помешало. Это «что-то» было неожиданным для обоих и довольно неприятным. Бывает, знаете ли, такой психический эффект или лучше – дефект у мужчин, и чаще всего у мужчин с ненормально тонкой душевной организацией, что когда они слишком хотят, слишком влюблены, слишком долго ждут и готовятся к предстоящему акту, да к тому же начинают вдруг опасаться, что у них не все получится как надо, что они опозорятся перед королевой своего воображения, – то у них ничего и не получается. Во всяком случае – в первый раз. Вот этой самой участи не избегнул и наш герой, обладающий, видимо, чересчур тонкой душевной структурой, способной, оказывается, помешать простому половому действию, которому обычно не мешает противоположное – инстинкт, то есть, известная доля первобытной грубости самца, который об эрекции не задумывается, она у него получается сама.
Одной нежностью и лаской тут не обойтись, для полной гармонии и удовлетворения одной нежности маловато. И Саша лежал на спине, с тоской и смущением глядя в потолок и не зная, что сказать, и что вообще говорят в таких случаях, так как у него такое случилось первый раз в жизни. И вот тут-то Виолетта обнаружила такой постельный талант и такт, который оказал бы честь любой опытнейшей куртизанке периода распада Римской империи. Она тихо полежала рядом, молча и тем более ни о чем не спрашивая, типа «что с тобой?» или «ты чего, не хочешь меня, что ли?» и т. д. Она только осторожно и нежно, едва касаясь, проводила рукой вдоль его тела, то ли лаская, то ли утешая, но ни слова не говоря. И первыми словами, которые она произнесла, деликатно и шепотом минут через 10, были: «Я тебе помогу, у тебя все получится. Не думай о плохом. Пусть все твое плохое будет моим». Это звучало, как заклинание, как магическая формула, но пора уже сказать, что Вета была ветвью (ах! невольный каламбур!) генеалогического древа колдунов, из чьих сетей она упрямо пыталась вырваться. Но генетический опыт оставался – а куда он денется. Поэтому она прошептала Саше сексуальным контральто именно эти слова, которые немедленно стали производить благотворное воздействие на Сашины непокорные органы внутренней секреции.
Что она дальше делала – описывать не будем, даже отдавая себе отчет в том, что какая-нибудь порноглава или хотя бы сексуальная глава в этом романе сильно повысила бы его рыночную стоимость. Но поскольку рассказчик с большой иронией, а временами и с брезгливостью относится к нашему сегодняшнему рынку, то он и ограничится простой человеческой фразой: все в конечном итоге произошло. И неоднократно. И бурно, и нежно, неистово и врачующе, горячо и трепетно, предельно откровенно и трогательно наивно, – словом, по-всякому, а если обобщить, то благородно и красиво, как и хотелось. Ничто не было нарушено в этой музыке ночного города, стихов, россыпи звезд и недолгой, как вскрик, любви. Ну были, конечно, фразы, потом, уже у Виолетты-женщины, фразы сомнительные по части вкуса, похожие на штампы профессиональных жриц любви, когда им хочется добавить в отношения с клиентом долю лиризма (они видят, клиент такой, ему этого надо) – ну, например: «Ты хочешь растворить меня в себе?» или «Хочешь раствориться во мне? Я сделаю это сейчас, хочешь?»
– Сейчас пока нет, – отшучивался Саша.
– Ты лжешь, лжешь, ты хочешь!
То ли Виолетта что-то подобное видела и слышала в кино, то ли где-то читала и повторяла эту избитую пошлость, но так очаровательно и искренне, что она пошлостью не казалась. К тому же не будем забывать, что героине – не полные 16 лет, что все для нее впервые, и что для своих лет такая вдохновенная имитация чувств, в которые она сама почти верила в эти часы, – это редкость. Поэтому мелкие вкусовые проколы для Виолетты – простительны.
Она ничего не передумала. Все было действительно здорово, но и только. Она, конечно, запомнит мотив спетого романса, но петь его всю жизнь не собирается. Прилипшая мелодия, пусть даже красивая, становится неинтересной. Песенку пора менять. Впереди главная цель – Герасим Петрович. И самолет уже через три часа. И Виолетта постояла, одевшись, над спящим уставшим и счастливым Шурцом, улыбнулась и, открыв лежащий на тумбочке блокнот, написала на чистой странице несколько слов. С нелишним колоритом милой драмы. (Кстати, почему «мелодрама»? Гораздо правильнее было бы «мило-драма». Драма, но милая такая, не травмирующая.) Слова располагались по всем законам жанра в нижеследующем порядке: «Спасибо. Я тебя никогда не забуду. Прощай». Потом, подумав, она красиво начертила P. S., затем капнула на страницу навернувшейся слезой (для чего пришлось послюнявить палец и слегка размазать буквы) и приписала: «Тут есть место для тех самых стихов обо мне и о нас, – и с последним кокетством, – я прочту их в каком-нибудь журнале и сразу пойму, что ты меня не забыл». Затем быстро вышла и осторожно, чтобы не разбудить очарованного Поэта, прикрыла за собой дверь каюты.
На палубе уже никого не было. Лишь в дальнем углу сидели буквально засыпающий Петя и откровенно скучающая Анжелика. Они разговаривали. Только разговаривали, причем было очевидно, что беседа умирала. Никого Петя сегодня не попробовал, никому доступ к телам солистов знаменитой группы не дал, не успел, устал. Заниматься Анжеликой уже сил не было. И ее не опробовал, несмотря на то, что какое-то время думал даже, что влюблен, и хотел отомстить… Шутка Гарри Абаева обрела под утро свой подлинный статус – шутка, да и только, но Петя так устал и опьянел, что ему было уже все равно. Он побыл директором-распорядителем трех десятков женских тел несколько часов, такого у него никогда не было и вряд ли будет, и он тоже запомнит это на всю жизнь.
– Где Шурец? – спросил Петя.
– Спит, – ответила Виолетта и, строго глядя на школьную подругу. – Пошли, что ли? Самолет скоро.
– Подожди, – вяло возразила Жика, – мы же спать идем.
– Нет, за вещами и сразу в аэропорт.
– Как в аэропорт? Мы же завтра летим. – Жика серьезно думала, что билеты на завтра, и она еще успеет пообщаться с первейшей целью своего путешествия – с Володей Буфетовым.
Но билеты были у Виолетты (Надо же! Непрошеная рифма. Придите в себя, автор, вы же пишете прозу! Но, наверное, это под влиянием рассказа о поэте), – и Виолетта точно знала, когда им лететь.
– Пошли, пошли, – сказала она, – не надо тебе уже ничего, пошли.
Взяла Анжелику за руку и, даже не прощаясь с Петей, повела ее, покорную и разбитую сегодняшней ночью – к пароходному трапу. А Петя только минут через пять понял, что остался на палубе один. Он огляделся, увидел, что никого нет, устало и апатично матюгнулся, налил себе остатки виски из бутылки Гарри, выпил залпом и вдруг, неожиданно для себя пьяно заплакал от обиды, одиночества, от внезапно прострелившего его прозрения, – что он никому не нужен, что ни одна девушка с ним так и не осталась, что он такой невезучий, некрасивый…
Ничего, и это пройдет, и будет Петя завтра, нет уже сегодня, нужен вновь и группе, и газете, и другу Шурцу, и девушки снова будут, и выпивка бесплатно, словом, жизнь пойдет, как и шла, а этот прострел в измученной новыми впечатлениями душе – забудется, зарубцуется так плотно, будто его и не было никогда.
Глава 11-я. О Герасиме Петровиче и его тайных пристрастиях
А между тем ничего не подозревающий о том, что его ждет, Герасим Петрович мирно жил в Москве, занимался своим скромным бизнесом и ничего экстраординарного в его жизни не происходило, все шло как обычно. Он был похож на спокойно живущий Перл Харбор перед атакой японских камикадзе. За одним исключением: Виолетта, в отличие от камикадзе, сама погибать вовсе не собиралась, она собиралась только поразить цель и улететь потом целой и невредимой. Он изредка занимался привычным сексом со своей женой, мамой Виолетты, вспоминая при этом к собственному удивлению свою приемную дочь. Мы принципиально не употребляем здесь расхожее выражение «заниматься любовью», потому что относимся к чувству под названием «любовь» с несколько бoльшим пиететом, чем авторы этого выражения, и заниматься каким-либо чувством считаем разновидностью паранойи. Вот сексом – другое дело, им можно, как известно, заниматься и без любви. Вот Герасим Петрович и занимался. Сексуальные потребности его были так же скромны, как и его бизнес, как и он сам. Нет, он мог бы, конечно, завести себе любовницу…
Вот тоже пришлось споткнуться сейчас об это слово. Когда говорят «завести любовницу» или «завести ребенка» – это настолько мелко и унизительно для обоих, что просто переворачивает. Это как будто «завести собачку» или у собачки, к примеру, в свою очередь завелись вши. Чем-то необходимо заменить гадкое слово «завести». Ну, например: у г-на N появилась любовница или, лучше сказать, – подруга. Она появилась, а не ее «завели». Она возникла, родилась из пены тайных желаний и надежд, чтобы из этого же материала соткать сеть, в которой потом с щенячьей радостью запутается г-н N.
Так вот, у Герасима Петровича запросто могли бы быть внебрачные связи, но, повторяю, он, во-первых, был скромен и застенчив, а во-вторых, ему было лень. Но Виолетту он вспоминал. Он вспоминал, как взрослеющая девочка на него смотрела, как один раз он заметил, что она подглядывала с недетским любопытством за тем, как они с матерью это делают. А Виолетта, заметим походя, была разочарована однообразием процесса и заранее знала, что у нее-то с Герасимом Петровичем все будет по-другому. Он вспоминал, какой уже совсем красивой девушкой она поехала на юг, как она многозначительно попрощалась с ним, как она, якобы случайно, назвала его Герой, а потом смутилась и извинилась, и еще многое другое вспоминал Герасим Петрович, не заходя, однако, далеко в своих воспоминаниях. Виолетта, как персонаж, не входила в палитру сексуальных грез Герасима Петровича, поскольку он считал себя с некоторых пор человеком высокоморальным и старался вести себя хорошо.
Суть в том, что после сорока многие люди начинают подумывать об устройстве своей загробной жизни. Пора. Вдруг там и вправду что-то есть, а я столько уже нагрешил! И начинают регулярно ходить в церковь и соблюдать все посты. Но живем-то мы на Земле, а не в ноосфере, живем нашу вполне земную жизнь, в данный нам отрезок времени. Устраивать в отведенное тебе время этакие качели – грешить и каяться, а потом, покаявшись, снова грешить и снова каяться и возводить это чуть ли не в жизненный принцип – дело сомнительное, вызывающее по меньшей мере иронию и недоверие. Земная жизнь с ее неизбежными грехами – вероятно, испытание своего рода, тест Создателя для каждого из нас на архаичные понятия «совесть» и «порядочность», которые сегодня и звучат-то скучно, педагогично и занудно. Какая к черту (вот именно!) порядочность, когда вокруг столько смешного, увлекательного, манящего, словом, всего того, что «по кайфу». Банальная до оскомины мысль о том, что многое, если не все, зависит не от того, сколько раз ты сходил в церковь, а от того, что ты в своей земной жизни сделал или чего
Все сказанное, и в результате превратившееся в чтение морали согражданам, живущим во грехе, блуде, пьянстве и т. д. – имеет, однако, и прямое отношение к объекту внимания девушки Виолетты – Герасиму Петровичу.
Герасим Петрович страшно не грешил, он грешил мелко, не делая при этом никому вреда. Ну сходил пару раз в казино, ну воспользовался несколько раз услугами гостиничных путан. Ну вот, например, съездил недавно по делам в Петербург, а в гостинице, возле вокзала, в его одноместном номере вечером через каждые пять минут раздавались звонки и приятный женский голос осведомлялся: не скучно ли ему одному и не хочет ли он провести время с девушками, не тянет ли его развлечься. Герасима Петровича до поры и не тянуло, но секс с женой с некоторых пор превратился в такое унылое, механическое действие, что он однажды сломался и на призыв откликнулся.
Дело было так. Как-то в один из одиноких вечеров у телевизора, ему под дверь подсунули рекламный листочек с обычными предложениями, но с добавлением в конце заманчивого слова «Всe!». Герасиму Петровичу ужасно захотелось узнать, что такое «Всe!» в сфере секса. Он ведь знал только два способа, причем один из них только по рассказам более опытных товарищей, а второй – на практике со своими немногочисленными партнершами, в числе которых была и жена. Да и в этом втором он, в принципе, знал только две позы, поэтому обогатить свое знание если уж не «всем», то хоть чем-нибудь дополнительным, ему очень захотелось. На рекламном листке была даже не фотография, там был рисунок с изображением жуткой бабы с огромными ляжками, неправдоподобно толстым задом и размалеванным лицом, сидящей в похотливой позе мартовской кошки, готовой на все с любым котом за любой водосточной трубой. Короче, нарисованная девушка, что называется, была на любителя. Но не в ней было дело, а в подкупающем названии организации, обещающей клиентам это самое «Всe». Название организации было напечатано внизу, скромно, но весело: ТОО «Шалунья» (то есть «товарищество с ограниченной ответственностью». Весьма ограниченной, в чем мы убедимся несколько позднее). Герасиму Петровичу тогда до зуда, до онемения конечностей захотелось повидать одну из «шалуний» и попробовать чего-нибудь из области «Всe!», а чего не попробовать, то, возможно, спросить у нее за те же деньги. И он позвонил по указанному телефону, впервые переступив порог своей нравственности.
Поделиться книгой: