Помоги проекту - поделись книгой:
Тяжесть разом пропала. Воздух вдруг очистился. Рев и свист исчезли из моей головы.
Муха еще покричал немного, но не так свирепо. Скорее, это было прощальное пожелание, что-то вроде: катись колбаской, пока я добрый, и чтоб я тебя тут больше не видел!
— Как ты это сделал? — спросил я, вставая и отряхиваясь. — Как это получилось?
Он ответил на том же языке, который вдруг стал мягким, воркующим, изумительно передающим дружеское участие и безмерную усталость.
— Муха, говори по-русски.
— Ага, — сказал он. — Куда эта сволочь подевалась? Ты заметил?
— Сгинула. Что это был за язык, Муха?
— Муха, Гость! — завопил выскочивший на крыльцо Дед. — Вы чего в снегу валялись? Вы чего, орлы?
— Сейчас спрошу симбионта, — ответил Муха и поднялся на ноги. — Куда бы его выпустить?
В дверном проеме появилась Рита.
— Демон ушел, — сказала она. — Как вы это сделали?
— Сейчас узнаю, — и Муха пошел в дом.
— Ты что-нибудь видела? Что-нибудь поняла? — спрашивал я Риту.
— Ничего я не поняла…
Чтобы выпустить симбионта, мы опять выставили за двери Тимофея, Шведа и Риту. Потом впустили.
Симбионт имел жалкий вид. Наш черный столбик даже не мог толком выпрямиться.
— Что это с тобой? — спросил Муха.
Симбионт пробормотал несколько слов, которых мы не смогли разобрать.
— Ты испортился? Давай ко мне перебирайся, — предложил я. — Муха вымотался как собака, а я еще ничего, свеженький. Подкормишься!
— Выжжено шесть блоков, — доложил он. — Погибли западноиранские языки… Погибли южноаравийские диалекты… Восстановлению не подлежат…
— Господи, какие еще диалекты?! Главное, ты сам жив! — закричал Муха. — Что это такое было? Что за нечистая сила? Ты понял?
— Понял.
— Как его зовут? — вмешалась Рита. Ей нужно было имя, тогда она могла бы как-то управиться с демоном.
— У него нет имени. Служебное устройство, как я. Новое, есть недоработки. Разума тоже нет, только эмоции, — доложил симбионт. — Операционная среда — язык. Лингводемон. Оперирует привнесенными эмоциями. Отзывается на эмоции. Охотится за эмоциями.
— Значит, заклинать его бесполезно? — растерянно спросила Рита.
— Все равно что заклинать утюг, — Муха усмехнулся. — Вы здорово влипли.
— Как же эти, как их там, к нему обращаются, если нет имени? — домогалась Рита.
— Язык команд — Старший язык. Слышит Старший язык — выполняет команды. Сам знает сто пятьдесят четыре фразы и по двести сорок слов из десяти языков. Может комбинировать, но не очень хорошо. Я же говорю — новая модель, неотлаженная. Совершенствуют здесь. Хорошая среда — есть выплески дурных эмоций.
— Ты же сказал, что у тебя отсутствуют категории добра и зла, — напомнил ему Муха. — Как же ты знаешь, что эмоции дурные?
— Не имею эмоций, но имею разум. Если эта модель пользуется эмоциями, то эмоции по определению не могут быть хорошими. Сам отличить не могу, но делаю вывод.
— А блоки почему сгорели?
— Старший язык — не для употребления… Для понимания. Служебное устройство не выдерживает напряжения.
— Ты знал это? — удивился я.
— Знал.
— Как же ты додумался командовать на Старшем языке? — спросили мы его. — Ты же за гранью добра и зла!
— Муха — мой хозяин. Хозяина нужно выручать, — ответил симбионт. — Функция помощи встроена.
— Так помощь — это же добро! — вмешался Дед.
— Помощь — это функция. У меня она есть. У иных — нет. Провалиться мне на этом месте — в ровном тоненьком голоске нашего симбионта была издевка. И Дед ее уловил.
— Орлы, у вас разве ко мне есть претензии? — спросил он.
— Никаких претензий, — чуть ли не хором ответили мы с Мухой.
— Он отступил, — сказала Рита. — Он не ушел, он только отступил. Он еще немало гадостей придумает, прежде чем отцепится от латтонского языка. Парни…
— Что? — спросил Дед.
— Вы нас не бросите? Нас всего пятеро, парни. Если Боро выживет, то пять… У вас есть Россия, а у нас?..
— И у вас есть Россия, — ответил Дед. — Вы двадцать лет стояли к России задом, к Европе — передом. Может, пора поменять позицию?
— Нет, у нас только Латтония. Нам бежать некуда, — сказал Тимофей.
— Молчи, — велела ему Рита. — Гость…
— Я четыре года Гость. А тут я все эти двадцать лет. Вы только потому перешли на русский, что плохо знаете английский, — ответил я ей. — Ты классная девчонка, я все понимаю, но… если вдруг все образуется, и мы прогоним эту нечисть окончательно… мы больше не будем вам нужны. И я тебе не буду нужен. Мы это уже проходили.
— Мы не верим и, наверное, уже никогда не поверим друг другу, — добавил Дед. — Ты уж прости нас, Тимофей, но мы никогда не сможем забыть, что ты латтонец. Ты свой в доску, но ты латтонец. И если парочка других латтонцев скажет тебе, что ты плохой латтонец, ты сделаешь все, чтобы они тебя признали хорошим латтонцем.
— Да, это так, — вместо Тимофея признался Швед. — Нас хорошо поссорили. Профессионально поссорили.
— Но, может быть, еще можно что-то поправить? — спросил Тимофей. — Я… я готов…
— Вы столько раз требовали от нас покаяния! Сами бы хоть извинились за то, что двадцать лет нас гнобили! Вам ведь это даже в головы не приходит! — упрекнул Дед. — Тимофей, не извиняйся. Ты — это ты…
— Мы сделали все, что могли, — сказал я. — Муха, забирай симбионта.
— Да, мы сделали все, что могли, — согласился Муха. — А теперь пускай сами разбираются.
— А что мы можем?! — вдруг заорал Тимофей. — Ну, что мы можем?! Нас всего пятеро! Ну, отступил этот проклятый лингводемон! И что дальше?! Так и говорить всю жизнь по-русски?! Мы не хотим! У нас свой язык!
— Ну вот и назовите на своем языке сволочь — сволочью, вора — вором, провокатора — провокатором, — посоветовал Муха. — А то знаю я вашу логику. Если человек одновременно латтонец и сволочь, для вас важнее всего, что он латтонец. Сволочь, но ведь ваша же, родная сволочь. Вам никто не поможет, только вы сами.
— Сейчас у вас передышка, — добавил я. — Кто его знает, когда лингводемона опять пришлют по ваши души. Ищите тех, у кого в голове мозги, а не перловая каша. И перестаньте наконец бояться. Вы же не демона боитесь — вы друг друга боитесь. Идем, Муха.
Деда я не позвал. Но он сам побежал следом.
— Орлы, этот Тимофей… Он в общем-то нормальный мужик, — сказал Дед. — И это… как там симбионт сказал?.. Помощь — это встроенная функция? Ну да, у них ее заглушили!..
— У тебя тоже, — ответил Муха.
— А что я мог сделать?
— А вот просто встать рядом.
И мы пошли дальше, прочь от уютного домика с вышитыми салфетками и цветами на окнах.
— Плохо все это, — сказал я.
— Плохо. И симбионта страшно жалко. Но, знаешь… если им его отдать, они ведь так ничего и не поймут. Вот пусть посидят, подумают. Может, Дед им чего присоветует, — сказал Муха. — И пусть наконец сами себе скажут правду. Иначе помогать просто бесполезно.
— А когда скажут…
— Тогда, может, и симбионт не понадобится. Пошли. У меня еще полтора кило на перевод, и нужно Наташке продукты принести. И ночью игра. Я классного «перса» накачиваю. Представляешь: некромант, а у него спутник — термовампир-невидимка! Слушай, это будет такой кайф!
Я обернулся. Тимофей, Швед и Дед стояли у калитки. Дед размахивал руками, Тимофей кивал, Швед лепил снежок.
А вверху тучи разошлись и проглянула первая весенняя голубизна.
Джеймс Стоддард
Закоулки времени
Ивенмер — одно бесконечное здание. Под его остроконечными крышами, венчающими гигантские залы, располагаются страны и королевства, доминионы и княжества, обнесенные стенами поля и сады. Бесчисленные слуги зажигают огни, заводят часы, ремонтируют стены, полируют дверные ручки, выполняют тысячи дел, чтобы свет, пространство, время, звезды и миры продолжали существовать.
Енох — часовщик, бессмертный иудей, живший в Ивенмере почти с самого начала, — брел с фонарем по темным залам.
Сегодня, вопреки привычке, он не напевал и не насвистывал, лицо его омрачала тревога.
— Кто я такой, чтобы заниматься этим? — бормотал он. — Деревенский мальчишка из Арамеи, что я понимаю в таких вещах? Вот Хозяин знал бы, что делать.
Шаги часовщика эхом раскатывались по заброшенным коридорам.
— Время я знаю, — продолжал он. — Да, я знаю время. Я люблю время. Оно движется вперед. Оно надежно. Я завожу часы, и оно идет. Я не завожу часы — и оно останавливается. Это хорошая, стабильная работа. Но разве я дипломат? Может, и стал бы им, если бы ходил в школу. Но в те времена школ еще не существовало…
Поднимаясь по лестнице, он кутался в теплое пальто. Истертые доски поскрипывали под башмаками. Из-за поднявшейся пыли часовщик начал чихать.
Он взбирался все выше и выше, этаж за этажом, и за все это время не услышал ни единого звука, не считая собственных шагов и оседания здания.
— Даже мышей нет, — пробормотал Енох. — Разве я не заметил бы мышь? Когда-то я завел себе мышонка и назвал его Сэмюель. Такой забавный и очень милый. Я не думал о нем уже несколько веков. Интересно, что с ним случилось? Не помню…
Где-то высоко, выше самых высоких вершин, светилось крошечное пятнышко. Часовщик запрокинул голову, чтобы взглянуть на него. Потом облизнул толстые губы, тряхнул ассирийскими локонами и продолжил свое восхождение.
До вершины он добрался лишь спустя два часа. Свет лился через окошко в красной двери с облупившейся краской. Енох сделал глубокий вдох и шагнул внутрь.
Комната напоминала паб: гобелены с единорогами, обшитые деревянными панелями стены, мерцание газовых ламп, аромат табака, треск огня в очаге. Невероятно старые люди — трое мужчин и одна женщина — расположились вокруг стола с ножками в форме когтистых лап. Четыре пары усталых глаз посмотрели на вошедшего.
— Здравствуйте, — сказал Енох и взмахнул рукой. — Я увидел свет. У вас найдется местечко для гостя?
Старики с сомнением переглянулись. Джентльмен в твидовом пиджаке, самый худой и высокий из них, вынул изо рта трубку и произнес:
— Боюсь, вы попали на встречу закрытого клуба. В данный момент мы не готовы принять новых членов.
Часовщик взял себе стул.
— О, кто я такой, чтобы присоединяться к вам? Да я ведь и не собирался. Я просто посижу здесь минутку. А вы продолжайте.
Четверка снова обменялась взглядами.
— Мы собираемся очень редко, — начал тучный мужчина в черном жилете. — Понимаете, сэр, мы не хотим вам грубить…
— Так не грубите, — предложил часовщик, улыбаясь. — Моя мать говорила, что для этого никогда не бывает достойной причины. А вот отец не разделял ее мнения. Он считал, что невоспитанность оскорбляет. Однажды он убил из-за этого человека.
— Что ж, я никогда… — вновь начал господин в жилете.
— Ладно, Джонас, — заговорила женщина, — давай не будем спешить. Думаю, наш гость немного передохнет и уйдет. Хотите чего-нибудь, сэр? Боюсь, у нас нет пива — понимаете, ничего такого, что могло бы затуманить разум. Но у нас есть чай, если только вы не прочь налить его себе самостоятельно — слуги, как видите, тоже нет.
— Конечно, — согласился Енох.
Минуту спустя он вернулся за стол. За время его отсутствия никто не произнес ни слова. Старики, нервно переглядываясь, продолжали молчать до тех пор, пока не стало очевидно, что уходить часовщик не собирается.
— Нам правда нужно вернуться к нашим делам, — в конце концов произнесла женщина. Голубоглазая, сморщенная, как мумия в обтягивающем шелковом платье. — Мы — союз сказочников, собрались, чтобы обменяться собственными сочинениями. Невинное хобби.
— Абсолютно невинное, — прибавил сухопарый джентльмен.
— Но время не ждет, — торопливо продолжила женщина. — Нам нужно двигаться дальше.
Енох всплеснул руками.
— Не обращайте на меня внимания. Я обожаю хорошие сказки. Буду вести себя тихо, как мышка. Не пророню ни слова.
Поделиться книгой: