MMIX - Год Быка

14. «Кесарю – кесарево»

Ещё раз подчеркну, что вопрос об отношении «романа в романе» к каноническим евангелиям – один из центральных для истолкования всего Романа. Я попытался обосновать, что никакого отрицания Нового Завета со стороны Булгакова нет, а есть художественная постановка проблемы исторического анализа ершалаимских событий. Текст «древних» глав, хотя и написан в стиле исторического романа, но по контрасту с этим жанром имеет упрощённый сюжет с минимальным числом действующих лиц, как в драматических пьесах. Так Автор подчёркивает условность текста, поскольку речь идёт о фантастическом персонаже – мастере, угадавшем подлинный исторический сюжет событий. Сам Булгаков не претендует на роль этого романтического историка, а значит и на историческую точность. Все смысловые нестыковки с каноническими евангелиями в показаниях героев не носят характер точных утверждений. Всё это нужно, скорее, чтобы читатель усомнился в исторической точности канонических евангелий, для которых важнее символический смысл новозаветной мистерии.

Есть и ещё одно возможное объяснение, почему «роман в романе» так условен и небогат действующими лицами. Мы уже выяснили, что Булгаков имеет склонность к методу иронического перевоплощения в своих героев. Сам он к началу второй главы перевоплощается в протагониста Воланда, а уже Воланд воплощает образ Пилата, глазами которого смотрит на бесконечный день пятницы 14-го нисана. Но Пилату ничего не известно об отношениях внутри иудейской секты апостолов. Всё что он может знать – это рассказ Иешуа. Однако, в этот самый важный день своей земной жизни и смерти, Иешуа тоже не интересуют лишние детали и подробности. Для Иешуа важно, чтобы осуществился известный ему план, зависящий от действий Иуды с Каифой и Пилата с Афранием. Поэтому сегодня он помнит лишь об одном из двенадцати – Иуде из Кириафа, позорная смерть которого почему-то так же необходима и важна для исполнения замысла Иешуа, как и его собственная смерть на кресте.

Наконец, третья причина драматического минимализма древних глав Романа – возможность выделить какие-то самые важные для Булгакова моменты в самих канонических евангелиях. То есть «роман в романе» потому столь прозрачен и лишён подробностей, чтобы послужить «призмой» для увеличения деталей и прояснения сути первых четырёх «доказательств» об Иисусе. Ещё один смысл творения фантастического мастера – «прозрачный кристалл», о котором со слов Иешуа писал в своём пергаменте Левий. Сам Булгаков не претендует на совершенство своего «кристалла», но имеет полное право обозначить своё видение новозаветной истории через взаимосвязи своего и канонических текстов. Использует он для этого и параллелизм событий московских и ершалаимских глав.

Но почему, спросите вы, нужно так тщательно зашифровывать своё отношение к событиям и действующим лицам двухтысячелетней давности? Неужели Автор действительно опасается духов и призраков далёкого прошлого сильнее, чем агентов ОГПУ? Ну, во-первых, даже из текста Романа видно, что Булгаков опасался «органов» меньше, чем отравлявших ему жизнь коллег, критиков, театральных деятелей. Кроме того, есть темы, затрагивать которые себе дороже, из-за предсказуемо стереотипной реакции интеллигентной публики. Думаю, что Булгакову судьба философа Чадаева была известна и даже близка. К числу такого рода запретных тем относится обсуждение роли Иуды в рождении христианства. За попытку апологии Христа можно было пострадать от власти, но даже просто за попытку поставить вопрос о переоценке роли Иуды можно угодить в полную обструкцию. А между тем Булгаков именно этот вопрос и пытается поставить. Для этого в 13 главе даётся не просто упоминание о доносчике Алоизии, но подробный пересказ мастером истории их отношений:

«У меня неожиданно завелся друг. Да, да, представьте себе, я в общем не склонен сходиться с людьми, обладаю чертовой странностью: схожусь с людьми туго, недоверчив, подозрителен. И – представьте себе, при этом обязательно ко мне проникает в душу кто-нибудь непредвиденный, неожиданный и внешне-то черт знает на что похожий, и он-то мне больше всех и понравится...

Именно, нигде до того я не встречал и уверен, что нигде не встречу человека такого ума, каким обладал Алоизий. Если я не понимал смысла какой-нибудь заметки в газете, Алоизий объяснял мне ее буквально в одну минуту, причем видно было, что объяснение это ему не стоило ровно ничего. То же самое с жизненными явлениями и вопросами. Но этого было мало. Покорил меня Алоизий своею страстью к литературе. Он не успокоился до тех пор, пока не упросил меня прочесть ему мой роман весь от корки до корки, причем о романе он отозвался очень лестно, но с потрясающей точностью, как бы присутствуя при этом, рассказал все замечания редактора, касающиеся этого романа. Он попадал из ста раз сто раз. Кроме того, он совершенно точно объяснил мне, и я догадывался, что это безошибочно, почему мой роман не мог быть напечатан. Он прямо говорил: глава такая-то идти не может...»

В общем, здесь прямым текстом написано, что Могарыч был не только лучшим другом, но и политическим советником мастера. Все комментаторы Романа хором, в один голос признают параллели отношений мастер – Алоизий и Иешуа – Иуда. Разумеется, из этого автоматически не следует, будто Иуда, по мнению Булгакова, был лучшим учеником и политическим советником Иисуса. Но хотя бы проверить эту очевидную гипотезу мы должны?

Почему, собственно, Булгаков должен был особо заинтересоваться персоной апостола Иуды? Придётся опять возвращаться к биографии писателя. Напомню, что Булгаков вырос в семье, где оба деда были священниками, а его отец служил профессором богословия в Киевской духовной академии. То есть Новый Завет и его персонажи были для Михаила Афанасьевича с самых ранних лет и до юности семейной книгой, предметом обсуждений отца с гостями. Это означает, что в памяти Булгакова все персонажи и повороты сюжета были запечатлены так же глубоко, как детские сказки. Нам с вами не нужно ведь лишний раз открывать томик Пушкина, чтобы вспомнить всех героев и сюжет сказок о царе Салтане или о рыбаке и рыбке.

Когда Булгаков становится зрелым драматургом, способным соединять в своих пьесах несколько сюжетных потоков, представленных разными героями, он не мог не увидеть присутствие в Евангелии вставок, сделанных совсем другими авторами. Эти вставки, так или иначе, относятся к Иуде и к вопросу о том, кто был тем самым лучшим учеником, возлежавшим на груди учителя во время Тайной вечери. Действительно, некоторые эпизоды Евангелия от Иоанна настолько соблазнительны, что официальным переписчикам пришлось сначала сделать «поясняющие» сноски, которые затем перекочевали в основной текст.

«Петр же, обратившись, видит идущего за ним ученика, которого любил Иисус и который на вечери, приклонившись к груди Его, сказал: Господи! кто предаст Тебя?

Его увидев, Петр говорит Иисусу: Господи! а он что?

Иисус говорит ему: если Я хочу, чтобы он пребыл, пока приду, что тебе до того? Ты иди за Мною.

И пронеслось это слово между братиями, что ученик тот не умрет. Но Иисус не сказал ему, что не умрет, но: если Я хочу, чтобы он пребыл, пока приду, что тебе до того?»[22]

Этим аккордом заканчивается повествование Евангелия от Иоанна. После чего следует «разъяснение»: «Сей ученик и свидетельствует о сем, и написал сие; и знаем, что истинно свидетельство его».[23] Вообще-то не нужно быть великим драматургом, чтобы заметить вставку в текст Иоанна от имени других лиц, взявшихся вдруг авторитетно удостоверять значение сказанного евангелистом. Уже само наличие вставки должно взволновать объективного исследователя, заставить задать вопрос, отчего это понадобилось лишний раз подчёркивать, что любимым учеником был Иоанн. Неужели и в первые века христианства были люди, сомневающиеся в таком толковании?

Сама драматургия этого финального эпизода подсказывает совсем другие мысли, которые поэтому и понадобилось опровергать грубой вставкой в оригинальный текст. Предположим, что это был Иоанн, но тогда почему так бурно реагирует на его появление Пётр? И зачем нужно было именно в этом эпизоде лишний раз отсылать к Тайной вечере и к вопросу о предательстве? Нигде в Евангелиях не отражены какие-либо дела или слова Иоанна, оправдывающие возглас Петра. Наоборот, есть лишь один апостол, кроме самого Петра, связанный с сатаной. Такое совпадение, что и сам Пётр предавал, трижды отрекшись, и тоже был назван сатаной в прямой речи Иисуса, лишь возбуждает подозрения, что в финале четвертого Евангелия речь идёт об Иуде из Кириафа.

Опять же, в синоптических Евангелиях, явно со слов участников Тайной вечери и, прежде всего, апостола Петра передан диалог:«При сем и Иуда, предающий Его, сказал: не я ли, Равви? Иисус говорит ему: ты сказал».[24] То есть подтверждается, что разговор происходил между Иисусом и Иудой. При этом Иоанн специально подчеркивает участие Петра в мизансцене. То есть подсказывает – тот, о котором говорил Пётр, и есть любимый ученик. Нужно заметить, что именно Иоанн является лучшим учеником Иисуса в части символического иносказания, владения языками. Этим объясняется возможная замена имени Иуды эвфемизмом «любимый ученик» – так, чтобы посвященные поняли, о ком и о чём речь, а неготовые к восприятию столь сложного противоречия остались в неведении и не соблазнялись.

Разумеется, никакой америки мы с вами не открываем, и этому спору – а не был ли Иуда тем самым любимым учеником? – столько же лет, сколько и Евангелию от Иоанна. Чему как раз и свидетельство – вставка в его финале. Однако мы всё же сделали небольшое открытие. Оказывается, Булгаков в этом давнем споре выбрал вариант Иуды. Иначе не стал бы вносить в последний вариант Романа рассказ мастера об Алоизии как лучшем друге. Или, может, Булгаков не знал канонических Евангелий или не понимал параллели между Алоизием и Иудой?

При таком стереоскопическом рассмотрении образ Иуды в ершалаимских главах перестаёт быть одномерным. Так что нам придётся ещё углубиться в эту тему. В канонических евангелиях есть и другие подтверждения особой роли ученика Иуды при Учителе: «Тогда один из учеников Его, Иуда Симонов Искариот, который хотел предать Его, сказал: Для чего бы не продать это миро за триста динариев и не раздать нищим? Сказал же он это не потому, чтобы заботился о нищих, но потому что был вор. Он имел при себе денежный ящик и носил, что туда опускали».[25]

Опять же присказка насчёт вора несколько выбивается из стиля повествования, не говоря уже о смысле. Четвёртое евангелие потому и называется «аналитическим», что его автор более тонкий и глубокий мыслитель, чем авторы евангелий «синоптических». И тут такой грубый пассаж, рассчитанный на невзыскательную публику. Но вот сообщение насчёт денежного ящика, который был доверен Иуде, выглядит вполне достоверным. А что это означает? Ничего особенного, кроме того, что по меркам будущей христианской церкви Иуда исполнял функции епископа в апостольской общине. И в силу этого был первым помощником Иисуса в мирских делах. Какие это могли быть дела? Ну, например, подготовка конспиративной явки для Тайной вечери в доме, неизвестном другим апостолам.

Одно из бросающихся в глаза отличий булгаковской версии от канонических евангелий – совсем недавнее знакомство Иешуа с Иудой, работавшим в меняльной лавке Ершалаима. Но так ли уж сильно расходится эта версия с канонической? Или этим внешним противоречием Автор обращает внимание на какие-то важные детали? Кроме того, у Автора или у мастера есть в запасе такая причина расхождений, как нежелание Иешуа рассказывать о том, что не имеет значения в этот страшный и великий день или мешает замыслу.

В канонических евангелиях Иуда сразу перечислен в числе двенадцати, избранных Иисусом в ученики. Но не сообщается, где и когда Иешуа познакомился с Иудой. Впервые же Иуда становится активным действующим лицом за шесть дней до Пасхи в Вифании, когда вступает в спор по поводу масла. Другое совпадение – причастность Иуды к денежным делам. Есть ещё важная деталь в булгаковской версии: Иешуа сообщает Пилату о том, что Иуду интересовал вопрос о власти – параллель с беседами мастера и Алоизия о политике. Иуду интересует та часть бытия, которая в известной формуле обозначена как «кесарю – кесарево». Ну, и последнее совпадение – в том, что из всех апостолов Иешуа говорит лишь об Иуде и о Левии Матвее, но об Иуде он отзывается всегда позитивно, а Левия критикует. Это ещё одно неявное подтверждение версии о любимом ученике.

Спор о том, был или не был Иуда тем самым любимым учеником, не имел бы значения, если бы за ним не вставал другой, более важный мировоззренческий вопрос. В конце концов, контраст превращения в предателя просто ученика или любимого ученика не столь велик. Гораздо более важной является та самая финальная сцена четвертого евангелия, где любимый ученик сопровождает воскресшего учителя и пребудет с ним до второго пришествия. Главный спор идёт о признании решающей роли Иуды во всей мистерии крестной смерти и воскрешения. И в этом смысле Булгаков, очевидно, утверждает необходимость той жертвы, которую приносит не только Иешуа, но и Иуда. Во-первых, это участие Иуды в драматическом сюжете «романа о Страстной пятнице» в числе лишь трёх учеников Иешуа, считая Пилата. Плюс то самое предвидение Иешуа о необходимости смерти Иуды.

Почему же этот спор так важен для идеологов и адептов христианских церквей, что западных, что восточных? Потому что предательство Иуды – это проявление духа сатаны. Тогда получается, что вошедший в Иуду сатана помогает Иисусу достичь целей, заповеданных Богом. И ещё стоит напомнить, что «вошёл в него сатана», когда Иисус «обмакнув кусок, подал Иуде». Это пишет Иоанн, точно знающий символику библейских иносказаний: хлеб — это знание, а масло — это любовь, точнее – энергия любви. Выходит, сатана вошёл в Иуду вместе со знаниями и любовью Учителя?

Таким образом, двигаясь вслед за Автором по оставленным им в Романе знакам и указаниям на евангельские события, мы опять пришли к заглавному вопросу Романа: «Так кто же ты?». И к вопросу о роли сатаны в исполнении божественного плана, о наличии которого свидетельствует Воланд в первой главе. Однако, что же нового в этом вопросе? В конце концов, первым этот вопрос поставил не Булгаков, и даже не Гёте в «Фаусте». Впервые этот вопрос был поставлен и разрешен в библейской Книге Иова. И почему церковники так опасаются даже постановки этого вопроса в связи с ролью Иуды? Может быть, по той причине, что не один лишь апостол Иуда был назван в Новом Завете сатаной? Более того, апостол Пётр был назван так в прямой речи самого Учителя. Финал четвёртого евангелия – это благословление апостола Петра как пастыря, первого епископа христианской церкви. Появление в этот момент самого первого епископа – Иуды, не является ли необходимым напоминанием о сатанинской природе любой земной власти, включая церковную?

Если Булгаков признает Иуду любимым учеником и считает его участие в Мистерии необходимым и решающим, тогда не означает ли это апологию предательства и возведение Иуды в ранг святого? Нет, конечно! Булгаков согласен с тем, что судьба предателя предопределена, и Иуда должен умереть. Булгаков всего лишь призывает нас не уходить от острых мировоззренческих вопросов, и в частности – от вопроса о роли сатаны в духовном развитии человечества.

Будет нелишним заметить, что все три ученика Иешуа, действующие в ершалаимских главах, так или иначе сопричастны к деньгам и власти, что называется кесарево. Иуда – меняла и тайный агент власти. Пилат – вообще наместник кесаря. Левий Матвей – бывший сборщик податей. Мы опять вернулись к формуле «Богу – Богово, кесарю – кесарево». Внутреннее, духовное начало противостоит вещественному миру, божественные помыслы – сатанинским соблазнам, Израиль – Египту.

Но опять же вопрос, а был бы Израиль без египетского плена? И не был ли научен Моисей сначала всей мудрости Египетской? А есть ещё в Новом Завете такая соблазнительная притча о блудном сыне, где отец более ценит того, кто прошёл через соблазны мира и научен внешним наукам, но вернулся к духовным ценностям, а не старшего сына – невинного, но и не спасённого.

Получается, что Бог не может обойтись без сатаны? Иисусу нельзя спастись и спасти других иначе, как обратившись к внешним кесаревым силам, к политическим интригам. И ни один епископ, будь то Иуда или Пётр, не может обойтись без денег или без сотрудничества с властью. Другой вопрос, какой цели служат эти сатанинские средства? И, между прочим, разрешение этого вопроса – тоже едва ли не сквозная тема всего Евангелия. Иисус обличает фарисеев за то, что для них внешняя сторона религии важнее духовного смысла, а скрупулёзное следование букве закона обусловлено мирскими мотивами. С другой стороны, Учитель сам нарушает субботу и оправдывает такое отступление, если оно преследует духовные цели. В таком случае, не подпадают ли под это оправдание сатанинский поступок Иуды, предавшего Учителя, или же приказ Пилата о казни?

Теперь, когда мы догадались, под каким углом зрения сам Автор видит действующих лиц «романа в романе», можно начинать толкование этих страниц.

15. Герой романа

Вот, наконец, мы добрались до Понтия Пилата, заглавного героя «романа в романе». Пятый прокуратор Иудеи, судя по множеству оставленных Автором знаков и указаний, был одним из самых ранних воплощений Воланда. Попробуем доказать это на основе текста Романа. Во-первых, сам Воланд в 3 главе признаётся, что присутствовал и при разговоре Пилата с Иешуа, и при его беседе с Каифой. Конечно, он мог присутствовать невидимо, но из Нового Завета известно, что дух обязательно должен в кого-нибудь воплотиться, хотя бы в стадо свиней. А в этом случае единственным живым существом, присутствовавшим при обеих беседах, был сам Пилат.

Второе указание заключается в имени главного подручного Пилата – Афраний. Булгаков был знаком с книгой Л.Леонова об итальянском монахе Афранио – изобретателе духового инструмента, получившего имя «фагот». И уж, наверное, Автор не назвал бы подручных из свит Воланда и Пилата именами «Фагот» и «Афраний», если не хотел указать на параллель между этими образами.

О таких мелочах, как чёрный плащ Воланда с красным подбоем, мы даже и говорить не будем. Но в тексте есть ещё небольшая деталь, убеждающая нас в точном понимании замысла Автора: «Круто, исподлобья Пилат буравил глазами арестанта, и в этих глазах уже не было мути, в них появились всем знакомые искры». Пардон, уважаемый Автор, кому это – всем? Мы ведь только что оказались на балконе дворца Ирода. Да и странно как-то увидеть у блестящего писателя столь затёртый штамп. Но мы можем сравнить с портретом Воланда из 22 главы: «Два глаза уперлись Маргарите в лицо. Правый с золотою искрой на дне, сверлящий любого до дна души, и левый – пустой и черный...». В этом контексте искры нам всем действительно оказываются знакомы.

Наконец, после появления искр в глазах Пилата, чем он займётся помимо судебной рутины? Он начинает предвидеть важные события. Сначала предсказывает Каифе, что с городом и храмом могут случиться несчастья вследствие казни Иешуа. Потом Пилат в присутствии Афрания предвидит смерть Иуды. Однако не тем же ли самым занимается в Москве Воланд? Начинает предвидением смерти Берлиоза, а прощается с городом предвидением строительства нового здания взамен сгоревшего Грибоедова.

В общем, я не настаиваю на этой версии, но лично меня Автор уже убедил, что именно в ходе разговора с Иешуа в скудную жизнь Пилата вошёл революционный дух бунта и разрушения. Всем знакомые искры в контексте начала XX века в России – это те самые, «из которых разгорится пламя». И вот какая получается странная картина. Поговорил Иешуа с любимым учеником Иудой и после этого в него вселяется сатана, дух разрушения. Затем Иешуа разговаривает с Пилатом, и в него тоже вселяется дух Воланда. А до этого, как мы знаем из рассказа самого Иешуа, такой же разговор с Левием Матвеем приводит к аналогичному результату. Левий бунтует против денег и службы, бросает кесарево в придорожную пыль.

Булгаков дополняет события Тайной вечери и вместе с предысторией призвания Матфея выстраивает ряд событий, сравнение которых должно подвести нас к выводу об источнике этого самого бунтующего, революционного духа. И тем самым опровергает все попытки представить дело так, что Иуда сам оказался во власти сатаны, а его знакомство с Иисусом вроде бы ни при чём. Нет, источником сатанинского духа революций являются не просто общение с Иисусом, а причащение хлебом нового знания и энергией любви, символом которого является масло. Но почему же любовь Иисуса к этим трём ученикам воплощается в них столь разрушительным образом?

Ответ на этот вопрос имеется в Романе, и дан прямым текстом. Когда Левий Матвей вслед за Воландом прибывает в Москву, на крышу одного из самых красивых зданий, Воланд обращается к нему: «раб!» Это и есть ответ. Иуда, Пилат, Левий – три ученика Иешуа, признавая его учение и желая быть ближе к нему, не могут ответить на любовь Учителя своей любовью. Потому что их душа скована цепями рабства. Иуда – раб денег, Пилат – раб своей трусости, Левий – раб авторитета. Энергии любви, которую они черпают у Учителя, хватает на бунт и разрушение, но не хватает для жизни и подлинной свободы.

Еще раз подчеркну, что для Булгакова Великая Русская революция была главным событием в жизни. Одной из тайн, которую он постигает через творчество, стали причины этого революционного разрушения, источник сатанинского духа, вселившегося в народы. Потому Булгакова интересует фигура Льва Толстого, который своей суррогатной проповедью, механическим переписыванием и рациональной критикой Евангелий показал пример рабского бунта, став одним из главных вдохновителей революции. Нужно согласиться с Барковым, указавшим на Толстого как прообраз Левия. Но Левий – это обобщенный образ. Как персонаж Романа, он куда меньше связан с историческим прообразом евангелиста Матфея, чем с современным Автору коллективным прообразом русской интеллигенции, признанным лицом которой был Лев Толстой.

В таком случае можно предположить, что и у двух других учеников есть свои коллективные прообразы среди сословий или иных общественных сил России. Попробуем их обнаружить, присмотревшись к ученикам Иешуа. Не так уж и сложно обнаружить среди ветвей русской элиты, выросших из единого дворянского корня, коллективный прообраз Иуды. Это бывшее служилое дворянство, переродившееся к началу XX века в либеральную бюрократию. Эта ветвь элиты не просто променяла ценности служения отечеству на либеральное поклонение деньгам, но в буквальном смысле предала Россию, совершив суицидальный переворот в феврале 1917 года. «Белое движение» проиграло именно потому, что несло на себе несмываемую печать предательства. В таком случае Афраний и его подручные, убивающие «белого» Иуду, – это и есть «красные». Параллели между ними и бесами из московских глав вполне оправданы.

Кто же в таком случае послужил коллективным прообразом Пилата? Вот что действительно интересно! Символом какой силы может быть «белый плащ с кровавым подбоем»? И наместником какого кесаря является эта сила?

Боюсь, что если следовать советской историографии, как и антисоветской, нам этот вопрос никогда не решить. Хотя даже в советских учебниках пришлось выделить место для опровержения гнусных обвинений вождя революции в шпионской работе на германский Генштаб. Вот уж неправда! Причём здесь шпионаж? Никакой ценной информации В.Ульянов из своего Цюриха немцам не мог сообщить, да и из Смольного тоже. Просто в начале ХХ века не было ещё такого понятия как «агент влияния», ведущий не шпионскую, а политическую работу на другое государство, и использующий поддержку этого государства в борьбе за власть.

А товарищ Троцкий? Его биография тоже полна чудесными подробностями, не оставляющими больших сомнений в сотрудничестве, если не с американскими властями, то с финансовыми тузами из еврейской общины США. Среди старых большевиков таких людей с двойным дном множество, а уж среди руководителей ВЧК-ОГПУ и подавно. Булгаков вполне мог сформировать такой взгляд, общаясь с одним из самых приближенных к власти посредников, работавших с европейскими друзьями СССР. Тогда становится понятно, почему нужно было очень глубоко зашифровать это открытие о тайной природе советской власти как наместника заморского «кесаря».

Остаётся понять, кто является коллективным прообразом самого Иешуа. Кого в течение XX века сначала предали, бросали в подвалы, избивали, допрашивали, распяли и похоронили, и несмотря ни на что, он остался жив и спас всех своих учеников? Кто несмотря ни на что, проявлял любовь к своим мучителям и готовность вместе с ними исправлять ошибки и строить светлое будущее? Да, это именно он – русский народ, все здоровые, по-настоящему свободные силы в русском обществе.

Такое толкование героев «романа в романе» соответствует нашей гипотезе о том, что великий роман всегда несёт в себе образы коллективной памяти, а сюжет отражает тот скрытый план, о котором толковал Воланд в первой главе. И ведь на самом деле, «роман мастера» сам по себе является великой драматургией, самой яркой и вдохновляющей частью всей книги. Но это эстетическое удовольствие, как мы знаем, происходит от совпадения ключевых образов сюжета с «кодовыми замками», которыми запечатлён воландов план в нашей коллективном бессознательном.

Булгаковский Роман пользуется любовью не только у русского читателя. Возможно, «роман в романе» отражает содержание скрытого «плана» на долгий XX век не только для России, но и для всего мира. Сходство двух «планов» может объясняться тем, что сюжетные линии мировой политики концентрируются вокруг судьбы России и отражаются в её внутренней политике. И все обнаруженные нами коллективные прообразы генетически связаны с такими же силами в мировом масштабе.

В этом случае воплощением Иуды в мировом масштабе – силой, которая предаёт Россию на растерзание, является европейская элита, составной частью которой была «белая» российская элита. Можно говорить и конкретно о Германии как олицетворении обращенной к России Европы. Не было более близкой и любимой страны для российской элиты, чем Германия. Собственно, изначальным ядром петровского дворянства были прибалтийские немцы. Но когда речь в XIX веке зашла о больших деньгах, то этот немецкий «Капитал» оказался в одном флаконе с европейской русофобией.

Понтий Пилат в мировом масштабе – это англосаксонские державы, лидером которых в XX веке является США. После предательства континентальной Европы, избитая в мировой войне Россия предстает перед лицом самой могущественной страны. И вот ведь совпадение, Америка именно в это время, когда писался Роман, страдала тяжелейшей депрессией на грани саморазрушения. Советское руководство не просто вступило в диалог с США, но обеспечило заказами американскую промышленность. И ещё Россия, как это сейчас не выглядит странно, поделилась с депрессивной Америкой новейшими знаниями и практикой государственного стимулирования экономики. Труды русского экономиста Кондратьева стали «светом в конце туннеля», который придал уверенности американцам.

Тёмная грозовая туча войны над распятой Россией, казалось бы, умершей на двойном кресте XX века, оказывается на самом деле спасительной. Удар копьём в сердце России не достигает своей цели. Россия, в том числе и при помощи Америки, остаётся в живых, но в таком состоянии, что впору хоронить. И буквально на глазах возрождается, восстаёт из пепла, пугая всех, включая самого Пилата.

Но кто же в этом контексте Левий Матвей? Кто является мировым аналогом русской интеллигенции, как не мировое еврейство? После исторической встречи еврейства с Россией происходит обращение бывшего мытаря, восточноевропейского сборщика податей и доходов. Еврейство становится революционной силой и сливается в единую «прослойку» с психологически близкой русской интеллигенцией. Мечты Левия одним ударом покончить с русским народом, чтобы тот не мучился, тоже не далеки от образа мыслей советской интеллигенции. И ещё – в конце сюжета Левий (Израиль) переходит от Иешуа (России) под опеку Пилата (США), которому благодарен за казнь Иуды (Германии).

Разумеется, это лишь схематичное толкование «романа в романе». Но оно вполне объясняет многие подробности этого сюжета, никак не вытекающие из канонических или апокрифических евангелий. И всё же у внимательного читателя могут возникнуть вопросы. Например, рабом денег становится Иуда, или в его образе Германия. Но ведь это англосаксы, Америка является центром финансовой системы капитализма? В том-то и дело, что американская элита является хозяином, а не рабом денежной системы. Это Европа оказывается в рабской зависимости от денег. А сама Америка зависит, прежде всего, от своих геополитических страхов.

Если читателям интересно, можно более подробно разобрать психологические механизмы духовного рабства – предательства любимого Иуды, трусости могущественного Пилата и тупости преданного Левия. Или может быть уже пора переходить к толкованию московской части Романа?

16. О фарисее и о тиране

Мне кажется, что нам всё же удалось перехватить взгляд самого Автора на своих героев. Критерием истинности здесь является то, что ниточка, за которую мы потянули, продолжает разматываться, не обрываясь и приводя к новым открытиям, которые лежат в русле общей логики. В этом отличие от прежних толкований и исследований Романа, распадающихся на фрагменты или шитых иными нитками – идеями из совсем других сюжетов и произведений.

Теперь можно находить ответы и на такие загадки Романа, которые вовсе не были спрятаны, и лежали у всех на виду. А это значит, что взгляд наш скользил по поверхности блестящего текста, не проникая в глубину чистейшей воды. Как будто закатное солнце слепит взгляд, отражаясь от мелкой ряби на Патриарших прудах. Один из таких простых, лежащих на поверхности вопросов – за что Булгаков так не жалует Левия Матвея? И ещё – почему Иешуа считает главным пороком трусость, а вовсе не предательство? Но не винит при этом Пилата. А винит ли Иуду?

Взаимоотношения Учителя с каждым из трёх его учеников, действующих в романе мастера, настолько многослойны, что поверхностному взгляду кажутся проявлением юродивости со стороны Иешуа. Но Булгаков не считает Иисуса юродивым, и мы тоже должны исходить из того, что Иешуа – это великий Учитель, призванный спасти, то есть показать путь к истине своим ученикам.

Итак, публика разошлась во мнении, кто же из трёх учеников – Левий, Пилат или Иуда хуже. Интеллигентные читатели изначально уверены, что хуже предательства доносчика Иуды быть ничего не может. Но Иешуа не осуждает Иуду, а только предвидит его печальную судьбу. В свой предсмертный час Иешуа обличает трусость Пилата – «нет большего порока». Но, судя по всему, сам Автор считает именно Левия худшим из трёх. Не иначе как в приступе забывчивости, которой записные толкователи всё время попрекают Булгакова. Или можно приплести другое дежурное объяснение – дело в природном антисемитизме русского писателя. В общем, есть много способов уходить от вопросов и не утруждаться поисками ответов.

Но разве Левий Матвей вообще достоин осуждения? Ведь он вроде бы не наказан позорной смертью как Иуда, или тоскливым бессмертием как Пилат? Или мы что-то пропустили? Может быть, всё дело в том, что мы повелись на иронический розыгрыш со стороны Автора и посчитали, что он действительно разрешил нам отменить Евангелия? То есть Автор встал на позицию Берлиоза, которого сам же за это первым делом обезглавил? Одно слово – шизофрения, как и было сказано.

Но может нам не делать себе послаблений? Может, прочитаем хотя бы один стих из Иоанна: «Я уже не называю вас рабами, ибо раб не знает, что делает господин его; но Я назвал вас друзьями, потому что сказал вам все, что слышал от Отца Моего».[26]

А теперь сравним это с диалогом из 29 главы Романа:

«– Что же он велел передать тебе, раб?

– Я не раб, – всё более озлобляясь, ответил Левий Матвей, – я его ученик.

– Мы говорим с тобой на разных языках, как всегда, – отозвался Воланд, – но вещи, о которых мы говорим, от этого не меняются. Итак...»

Итак, Иисус не называет более своих учеников рабами, потому что научил их всему, и они – более не ученики. А до этого был ещё ритуал омовения ног, символизирующий не умаление Учителя до учеников, но возвышение учеников до учителей. Поэтому Воланд прав, и слово ученик действительно равнозначно слову раб. А сам Левий наказан ничуть не меньше Пилата, оставаясь не просто «вечным студентом», но вечным рабом.

За что же такая немилость? Ведь он предан Учителю сверх меры, готов следовать за ним всюду как тень, как раб, как собака. И за это наказание?! В общем-то, да – именно за это! За то, что не дерзнул, не захотел сам стать как Учитель. В общем, заслужил своё наказание в точном соответствии с Новым Заветом, где на этот счёт имеется притча о закопанном таланте.

Но почему же этот ученик не смог ничего услышать даже тогда, когда Учитель «сказал вам все, что слышал от Отца Моего»? Автор достаточно ясно показывает нам, каким образом Левий составляет свой пергамент: «Смерти нет... Вчера мы ели сладкие весенние баккуроты...» Читающий эти строки Пилат думает, что за этими словами какая-то глубина, мудрость. А это всего лишь поверхностное скольжение взгляда, сосредоточенного исключительно на внешней стороне дела, воспроизведение слов и описание действий Учителя без какого-либо понимания их подлинного смысла. Поэтому Иешуа так решительно дезавуирует весь пергамент Левия. И добавляет, между прочим, ещё кое-что: «Эти добрые люди… ничему не учились и все перепутали, что я говорил. Я вообще начинаю опасаться, что путаница эта будет продолжаться очень долгое время. И все из-за того, что он неверно записывает за мной».

Вот именно поэтому Левий и его рабское лжесвидетельство являются не меньшим грехом, по мнению Автора, чем предательство Иуды или трусость Пилата. Эти двое погубили себя и земную жизнь Учителя, но не могли помешать делу спасения всех остальных. А Левий, призванный донести слова и дела Учителя, не может этого сделать. Потому что нет у Левия даже ответной любви к ближнему, он жесток и злобен, вот и получается у него вместо спасительного смысла слов – «медь звенящая или кимвал звучащий».[27]

Собственно, Левий у Булгакова становится первым фарисеем Нового Завета, зацикленным на внешней стороне заповедей и притч, и не способным понять их духовный смысл. Поэтому обличение Иисусом фарисейства относится и к этому герою. Хотя ещё раз повторю, это условная, обобщенная фигура, речь не идёт о евангелисте Матфее. Ну и кроме всего прочего, у Булгакова были личные причины, чтобы обличать Левия как коллективный образ московской интеллигенции. Вот уж чьи фарисейские писания не раз вонзались в спину Автора как тот самый остро заточенный нож Левия. Но с другой стороны, Булгаков и сам был частью творческой интеллигенции. Его обличение фарисейства имеет целью и самого себя. Обличение греха вообще имеет смысл, прежде всего, как способ самосовершенствования, чтобы самому избежать этого.

Хотя Автор особо пристрастен к Левию, он в равной степени обличает всех трёх учеников, выделяя каждому по главному обвинителю: Иуду через параллель с Алоизием обличает мастер, Пилата – Иешуа, Левия – Воланд. Это уравнивание имеет вполне ясное значение: Все трое были в близких отношениях с Учителем и не смогли ответить на его любовь. Именно из-за недостатка энергии любви, они не способны к глубинной интуиции, к мышлению образами, идеями, а не словами или схемами. Поэтому их волнует только внешняя, материальная сторона бытия, рабами которой они являются.

Подчинение внешним обстоятельствам возможно тремя разными способами. Для того и понадобились три образа учеников, проваливших жизненный экзамен. Левий – раб своего видения прошлого, для него важнее всего древние пергаменты, на которых записаны мнения авторитетов. Пилат – раб своего видения будущего, раб внешних обстоятельств, определяющих его благополучие. Иуда – раб поверхностного видения настоящего. Все трое не могут различить под поверхностью событий их подлинную глубину, интуитивно ощутить, почувствовать или просчитать тот самый скрытый план.

Пилат лишь после Казни во сне понимает, насколько неверным было его видение ситуации, и что сам выбор между кесарем и Иешуа был ошибкой. Общение с Учителем, общая символическая жизнь открывает ученикам двери в духовный мир коллективного бессознательного, где хранится план, но главное – запас духовной энергии. Этого запаса у Пилата хватило, чтобы увидеть внутренним взором и рассказать Каифе печальную судьбу города и храма. Но его не хватило, чтобы увидеть в подлинном свете себя и свою судьбу. Зависящая от внешних сил самооценка, как та блестящая на солнце рябь, не даёт увидеть «чистую реку воды жизни».

В Откровении Иоанна Богослова есть один стих, послание Лаодикийской церкви: «знаю твои дела; ты ни холоден, ни горяч; о, если бы ты был холоден, или горяч! Но, как ты тепл, а не горяч и не холоден, то извергну тебя из уст Моих. Ибо ты говоришь: «я богат, разбогател и ни в чем не имею нужды»; а не знаешь, что ты несчастен, и жалок, и нищ, и слеп, и наг».[28]

Был бы Иуда холоден, то есть не имел энергии любви, не откликнулся бы он на известие о проповеди Иисуса, не смог бы стать любимым учеником, первым помощником Учителя в его мирских и политических делах. Был бы Левий горяч, то его любви хватило бы, чтобы понять духовный смысл притч Учителя и его роль в евангельской мистерии. Но как все трое не холодны и не горячи, а теплы, то внутренние силы притяжения между ними и Учителем уравновешиваются внешними силами отталкивания. Энергии их любви не хватает, чтобы подняться на уровень Учителя. Поэтому начавшееся энергичное движение остается без завершения, и вместо созидания новых отношений происходит только разрушение прежних.

Почему жесток тиран? (А Пилат – это несомненный тиран.) Потому что труслив. А почему тиран труслив? Потому что пытается предвидеть своё будущее, и никак не может этого сделать. Тысячи и тысячи реляций, донесений, доносов стекаются со всей страны в общую и в тайную канцелярию властителя. Десятки и сотни тысяч агентов просвечивают, прослушивают, прощупывают всё, что представляет интерес для власти. Можно подкупить, подольститься, найти покровителей в ближнем круге кесаря и быть в курсе всех настроений на Капрее. Но нельзя лишь одного – подглядеть ту часть скрытого плана, которая касается его собственной судьбы.

Тиран достаточно тёпл, чтобы питать амбиции, оцениваемые по меркам внешнего мира. Великий тиран имеет достаточно энергии любви, чтобы распознать среди окружающих гениев. Но тиран недостаточно горяч, чтобы любить кого-то кроме себя, и даже не всего себя, а своей персоны, внешней стороны. Тиран, подобно актёру, жаждет всеобщей любви и признания, но не всякий актёр способен возвращать любовь зрителям. Тиран не может даже стать великим актёром, потому что тратит всю заимствованную любовь на поиски защиты от видимых или кажущихся внешних угроз, на сиюминутное, а не на вечное.

Тиран может стать великим историческим деятелем, если его сиюминутное совпало по направлению с вечным. Но всё равно любой тиран – это раб страха за своё будущее, поэтому его личностью управляет дух разрушения. Потому тиран властен надо всеми, но не властен над самим собой. А значит, не он властен и надо всеми. «Иисус отвечал: ты не имел бы надо Мною никакой власти, если бы не было дано тебе свыше…».[29] Властны над тираном и через него над всеми те внешние и внутренние силы, которые борются за влияние на него. И среди этих сил бывают разные. Например, был пятый прокуратор Иудеи заложником интриг враждебных сил. Но встретил Иешуа, который не мог изменить его предопределение. Единственное, что он смог сделать – вдохнуть в судьбу тирана совершенно иной смысл и тем обессмертить его имя. Но разве не такова судьба Сталина, который в решающий момент Истории получил поддержку и даже любовь русского народа?

17. «Тень»

Рассказанная мастером история гибели Иуды, на первый взгляд, просто дополняет апокрифическими подробностями каноническую версию, где есть пробел между последним явлением Иуды в Гефсиманском саду в ночь на пятницу и сообщением о том, что предатель повесился. Булгаков выдвигает версию о причастности Пилата к последним часам жизни Иуды. Эта версия позволяет объяснить одну странность канонического текста, где сказано: «И, бросив сребренники в храме, он вышел, пошел и удавился».[30] Но Иуда не мог войти в храм, куда имели доступ лишь первосвященники. Для иудеев, включая евангелиста Матфея, разница между словами «в ограде храма» и «в храме» огромна. На основании этой символической оговорки некоторые толкователи, например, Е.Поляков, делают вывод об Иуде как первосвященнике Нового Завета. Это не противоречит рассказу о денежном ящике и финалу Евангелия от Иоанна о любимом ученике, который пребудет вместе с Иисусом.

Булгаков трактует это противоречие как политическую интригу Пилата против Каифы с участием секретной службы Афрания. Но мы не сможем оценить всё коварство мести Пилата без понимания символики проникновения Иуды в храм. Пилат у Булгакова отвечает и за распространение слуха об удавившемся Иуде, смерть которого стала частью религиозного мифа. Но если этот слух запущен Пилатом, по версии Булгакова, то вопрос о смерти Иуды как историческом факте вообще повисает в воздухе. Ведь «роман в романе» – это условность, отражающая коллективные образы субъектов истории ХХ века, а не историческую реальность римской Иудеи. Однако повторение в этом условном апокрифе деталей канонических евангелий является условным знаком. Автор тем самым подсказывает, что именно здесь скрыта некая важная идея.

На мой взгляд, вполне можно растолковать символику сребреников, брошенных в храме, без того, чтобы канонизировать образ Иуды. Иуда действительно был «епископом» в общине при Иисусе, но община эта ещё не была христианской. Это была иудейская секта, верящая в мессию как будущего царя-освободителя Иудеи. Мечтой жизни Иуды было стать первосвященником при царе Иешуа, получить право войти в храм, встать вровень с Анной и Каифой. Но говорят, есть лишь одно несчастье хуже несбывшейся мечты – это когда мечты сбываются. Потому что, если тебя интересует лишь внешняя сторона дела, то и получишь по вере своей – одну лишь внешнюю обёртку. Иуда хотел, чтобы весь город и страна знали, что он допущен в святая святых, и получил желаемое. Не только иудеи, весь мир знает о том, что он был допущен в храм. Он хотел, чтобы его имя упоминалось всегда рядом с Иисусом, и он заслужил это даже в большей степени, чем Пилат.

Иуда хотел уравняться с Каифой, и они уравнялись, но только иначе. Не Иуда присоединился к первосвященникам, а первосвященники к Иуде. Анна, Каифа и весь Синедрион предали Иисуса на смерть точно так же, как и Иуда. Потому что, как и он, думали о земной власти, а не о высшей воле не от мира сего, заботились о мирском, внешнем, а не о внутреннем, божественном. Это предательство первосвященников символизируют иудины кровавые сребреники, подброшенные в храм.

Такое толкование вполне согласуется с психологически достоверной трактовкой Булгаковым личности великого предателя. Иуда предстает перед нами как успешный, красивый, обаятельный и умный молодой человек. Если добавить сюда роли первого помощника и любимого ученика, а также способности Алоизия из параллельного текста 13 главы, то вообще чуть ли не идеал. Одна лишь беда – при всех способностях и внешних данных Иуда крайне неуверен в самооценке. Был бы он холоден, тогда во всём полагался бы на внешнюю оценку – со стороны родителей, начальства или жены, был бы тогда просто успешным карьеристом и подкаблучником. Был бы он горяч, то есть имел большой запас духовной энергии, то получил бы опору в твёрдом духе, отвечающем за интуитивную, внутреннюю самооценку. Стал бы тогда ессеем, отшельником как Креститель, не нуждающимся во внешних опорах веры, или же просто верным учеником как Иоанн или Андрей.

Но Иуда не горяч и не холоден. Его энергии хватает на то, чтобы интуитивно оценить силу слов Иисуса, признать его учителем истины. Однако тёплый Иуда не способен отказаться от внешних ориентиров самооценки, от мирского мнения. А окружающий мир, галилеяне хотели видеть в Иисусе нового иудейского царя: «А мы надеялись было, что Он есть Тот, Который должен избавить Израиля…».[31] И оставалось только убедить иудейский мир и первосвященников.

До какого-то момента внутренняя и внешняя самооценка Иуды не вступали в противоречие. Наоборот, Иуда был лучшим помощником Иисуса в делах, как воскресение Лазаря или изгнание торговцев из храма, которые практически убедили иудейский мир в том, что Иисус – явный претендент на наследие Давида. Так что до исполнения мечты Иуды (и не его одного) оставался лишь последний шаг – вердикт Синедриона. По мере приближения к развязке, Иуда всё более уверяется, что он будет правой рукой будущего царя Иудеи. Внешняя самоуверенность Иуды, компенсирующая внутреннюю неуверенность, приводит к конфликту с общиной – по поводу масла, так что Иисусу пришлось вмешаться и защитить женщин от упрёков Иуды.

После воскрешения Лазаря, которое решило задачу возбуждения иудейского мира, все мысли Иуды устремлены к решению последней задачи – добиться решения Синедриона. Для этого нужно вступить в тайные переговоры с первосвященниками. И кроме Иуды, имевшего связи с влиятельными лицами, никто с этой политической задачей не мог справиться. Судя по тексту евангелий, многие в общине знали о замыслах Иуды, значит – знал и сам Иисус. Иисус не останавливал Иуду и не одобрял напрямую его действий, но для Иуды было важно, что не останавливал.

Был ли замысел Иуды предательством с его субъективной точки зрения? Нет, разумеется. Он считал, что это просто посредничество, политическая технология по продвижению своего кандидата на должность царя. Был ли Иуда единственным посредником? Тоже нет, поскольку среди членов Синедриона были тайные поклонники Иисуса, как Никодим. Это означает, что Синедрион был политически расколот по вопросу признания Иисуса, и у Иуды был шанс на успех. Даже риторика Каифы, оправдывающего решение Синедриона нежеланием подставлять народ под римские мечи, свидетельствует об этом же – о политической неопределенности и сомнениях в рядах Синедриона. Почему же политтехнолог Иуда вдруг, неожиданно для себя, превращается в Предателя с большой буквы? Ответ очевиден: потому что так сказал Учитель. Сам Иисус в присутствии всех 12 учеников даёт жёсткую оценку неоднозначным политическим маневрам Иуды. «Несправедливо!» – скажет вам любой политтехнолог. Возможно, и несправедливо с точки зрения внешней власти и мирских оценок. Но для чего-то Иисусу нужна эта низкая несправедливость, для какой-то высшей справедливости?

Приходит злополучный для Иуды вечер четверга, когда Иисус без утаек объясняет ученикам, что должно произойти назавтра. Будет организованный Иудой суд, и будет казнь, и всё должно свершиться по слову пророков, в том числе и предательство одного из двенадцати. В этот момент внешняя самооценка Иудой своей роли должна была резко пойти ко дну. Никакого земного царства, никакого будущего первосвященника Иуды в храме. Полный крах прежних надежд, но есть ещё надежда сохранить внутреннюю самооценку, близкую связь с Учителем. Но Иисус подтверждает, что предательство свершится и честно предупреждает: «но горе тому человеку, которым Сын Человеческий предается: лучше было бы этому человеку не родиться. При сем и Иуда, предающий Его, сказал: не я ли, Равви? Иисус говорит ему: ты сказал».[32]

Всё, мир Иуды рушится! Внутренний кризис взрывает связь между внутренней и внешней стороной личности Иуды. Полное расхождение между внутренним и внешним – это и есть диавол, что в переводе с греческого означает всего лишь «разделяющий». Расколотая личность Иуды превращается в «зомби», рабски следуя заранее сформированной программе действий. При этом в глубине души, отдельно от внешней, умершей стороны личности живет любовь к Учителю. Но «внутренний человек» уже не может влиять на «внешнего человека», хотя и питает его своей энергией. Именно энергия этой любви делает смертельно разрушительным мятеж Иуды против своей общины.

Многие толкователи пытались представить дело так, будто Иуда действовал сам вопреки воле Иисуса. Но у Иуды не осталось своей воли после разрушения, смерти его души. Предсказать его запрограммированные действия было легко. Иисус точно знал, что Иуда будет искать его в саду за ручьём Кедрон, потому и направился с учениками именно в это место. Кстати, почему он пошёл туда со всеми учениками, а не один или с парой спутников? Выходит, Учитель хотел, чтобы все ученики увидели этот самый поцелуй Иуды.

В романе мастера есть ещё одна психологически достоверная линия судьбы предателя Иуды – любовная интрига. Такого рода деятельная личность, живущая лишь настоящим временем, нуждается в постоянном подтверждении самооценки – со стороны отца, учителя, начальства или женщины. При наличии конфликта между внутренней и внешней шкалой самооценки становятся неизбежны поиски любящей, заботливой женщины как источника успокоения для неуверенной души. Не буду утомлять читателей занудными цитатами из аналитической психологии, лишь замечу, что по учению К.Г.Юнга, между внешней, сознательной личностью и внутренним духом, принадлежащим коллективному бессознательному, находится личное бессознательное – «душа» или «анима», которая у мужчины имеет, как правило, женский образ и, соответственно, проецируется вовне на женщину – жену или музу.

Поскольку политтехнолог – это тоже иногда отчасти творческая профессия, то Низа – это и есть муза Иуды. Только в этом и состоит короткая параллель между музой мастера и музой Иуды, которую некоторые толкователи проводят на основе использования Автором метафоры такой любви – «как ударяет финский нож». Психологически достоверно, что Иуда проецирует личное бессознательное на образ любимой земной женщины. Именно потому, что его личность зациклена на внешнем. Был бы он горяч, как Иоанн, то искал бы в глубинах коллективного бессознательного другой женский образ – Софии Премудрости.

Но разве можно упрекать человека за желание земной любви? Нельзя, если это обычный человек. Но если судьба наградила многими талантами, разве можно растратить эти таланты на женщин и иные земные радости, вроде внешних атрибутов власти? Хотя, конечно, это и не столь большое прегрешение, как просто закопать талант.

Нет сомнений в том, что Иуда поначалу пробовал возвысить себя в глазах избранницы рассказами о гениальности Учителя и о своей роли любимого ученика. Нельзя винить простую женщину, почти иностранку в том, что она безразлична к иудейской мифологии, а потому оценивает мужчин по позднеантичным внешним стандартам. Проблемы тёплого Иуды неизбежно ведут к его зависимости сначала от внешней оценки недалёкой, но амбициозной женщины, а затем и к прямой рабской зависимости от величины суммы в денежном ящике. Булгаков подчеркивает этот момент любви к деньгам, поместив Иуду в меняльную лавку. Но это вовсе не означает, что мы согласны с авторами компромата, поместившими в евангелие от Иоанна обвинения в воровстве. Наоборот, Иуда приносил деньги в общину, будучи своим среди влиятельных людей в столице. Другое дело, что он пользовался для своего влияния именем Учителя.

Молодость Иуды отчасти служит если не оправданием, то объяснением его проблемы. Особенно наглядным оно выглядит при сопоставлении с Петром. Это сопоставление неизбежно, как только мы вслед за Булгаковым признаем Иуду тем любимым учеником, которого видит Пётр в финале четвёртого Евангелия. Оба были названы сатаной, оба предают Учителя в одну ночь, оба мечтают быть первосвященниками. Разница лишь в том, что Пётр уже отслужил своё в римской армии, уже вкусил в полной мере семейной жизни, то есть имеет жизненный опыт переживания той самой зависимости от внешних обстоятельств, которого не хватает Иуде. Если бы Иуда пришёл к Иисусу в более зрелом возрасте, то мог бы стать ещё одним Петром, надёжным как камень. Но даже и опытному Петру в момент посвящения его в первосвященники новой церкви требуется ещё раз напомнить о судьбе несчастного Иуды, его младшего собрата по служению.

Однако же Иуда пришёл к Иисусу в том незрелом возрасте, когда его приобщение к силе духовного знания несёт разрушение ему и всей общине иудеев, поверивших в Иисуса как своего мессию. Иисус знал о предопределении судьбы Иуды в тот момент, когда избрал его своим учеником в числе двенадцати. Об этом моменте выбора учеников «отцы церкви» как-то забывают в своих толкованиях. Видимо потому, что иначе пришлось бы отвечать на сложные этические и философские вопросы: Что же это получается, Иисус изначально избрал Иуду на его погибель? Даже если он жертвует одним ради спасения остальных учеников, то не уподобляется ли Каифе, обрёкшему на смерть самого Иисуса? И нет ли в такой трактовке основы того самого иудейско-кальвинистского спасения для избранных?

Всё же Иисус послан Отцом для того, чтобы спасти всех, точнее – чтобы все могли спастись, имея свободный выбор. А для того, чтобы выбор был свободным, нужно иметь знание обо всех последствиях этого выбора. Поэтому долг Учителя рассказать ученикам всё, что необходимо знать для свободного выбора в пользу спасения. Это и происходит на Тайной вечере – Иисус завершает обучение всех своих учеников, включая Иуду, рассказом о предстоящих назавтра и через три дня событиях. То есть условие свободного выбора соблюдено. Тогда же, в ночь на пятницу Иисус в молитве об учениках благодарит Отца за то, что сохранил всех учеников, «и никто из них не погиб, кроме сына погибели, да сбудется Писание».[33]

Но как это исключение сына погибели соотносится с вот этой частью учения Христа: «Ибо Сын Человеческий пришел взыскать и спасти погибшее. Как вам кажется? Если бы у кого было сто овец, и одна из них заблудилась, то не оставит ли он девяносто девять в горах и не пойдет ли искать заблудившуюся? И если случится найти ее, то, истинно говорю вам, он радуется о ней более, нежели о девяноста девяти незаблудившихся. Так, нет воли Отца вашего Небесного, чтобы погиб один из малых сих».[34] То есть воля Отца в том, чтобы Сын Человеческий оставил остальных и спасал заблудшую, погибающую овцу. Разве Иуда – не тот самый случай?