Помоги проекту - поделись книгой:
Шарона это новое препятствие нимало не смутило.
— Передайте нашей юной подопечной мой сердечный привет, — со своим обычным нахальством заявил он, — и скажите, что мы приблизились к разгадке еще на один шаг.
Моуди глядел на старика, не понимая, шутит он или говорит серьезно.
— Да уж, видно, пока вас не ткнешь носом, сами вы ничего не способны разглядеть! — С такими словами Шарон развернул толстую еженедельную газету и указал в ней заметку, в которой, наряду с прочими светскими новостями, сообщалось о недавней поездке Гардимана в небольшой городок на севере Франции, на лошадиные торги. — Нам известно, что банкнота не поступала на его банковский счет, — заметил Шарон. — Что же тогда он мог с нею сделать? Да расплатиться ею за купленных во Франции лошадей! Ну, что дальше, соображаете? То-то же! Теперь прикинем, надолго ли еще хватит ваших денежек. В погоне за этой банкнотой придется плыть через Ла-Манш. Кому из нас двоих сидеть на пароходе с белым тазиком на коленях? Дедушке Шарону, разумеется! — И он принялся считать, сколько осталось от денег, выделенных Моуди на расходы. — Все в порядке! — наконец объявил он. — На дорогу в оба конца мне хватит. Вы же сидите в Лондоне и никуда не выезжайте, пока не получите от меня весточку: можете мне понадобиться в любой момент. В случае каких-нибудь новых затруднений придется вам опять раскошеливаться. Господи, отчего вы не уговорите адвоката войти в долю? С каким бы удовольствием я транжирил его денежки! Вытянуть из него одну-единственную гинею — позор на мою седую голову! Я просто волосы готов на себе рвать, как об этом подумаю!
Вечером того же дня Старый Шарон отправился через Дувр и Кале во Францию.
Два дня Моуди не получал от своего агента никаких вестей. На третий день пришло письмо, имеющее некоторое отношение к Шарону, но не от него самого, а от Изабеллы Миллер.
«На сей раз, Роберт, я оказалась прозорливее Вас, — писала она. — Мои худшие опасения в отношении мистера Шарона подтвердились. Этот противный старик должен быть наказан! Его бы стоило привлечь к суду за вымогательство! Посылаю Вам записку, которую он передал мне в запечатанном виде перед своим отъездом из Саут-Мордена. Вчера закончилась неделя, по истечении которой я должна была вскрыть конверт, — и вот, полюбуйтесь! Возмутительная наглость! Из-за Ваших впустую потраченных денег я так расстроилась, что не могу больше писать.
Послание, в котором Старый Шарон якобы намеревался (в утешение Изабелле) назвать имя вора, оказалось совсем коротеньким:
«Вы прелестное дитя, милочка; чтобы достичь совершенства, Вам недостает лишь одного — поучиться терпению. Я безмерно счастлив, что именно мне выпала честь преподать Вам сей урок. Итак, имя вора остается для Вас пока прежним — мистер X».
«Воистину по-шароновски!» — вот единственное, что мог сказать по этому поводу Моуди. Гораздо более занимало его письмо самой Изабеллы. Он с жадностью вчитывался в последнюю перед подписью строчку. «С любовью», — собственноручно вывела она. Означает ли это, что в ней действительно зарождается теплое чувство к нему? Поцеловав заветное слово, он сел писать ответ, в котором обещал быть бдительнее и больше не давать Шарону денег, покуда он их сперва честно не заработает.
Прошла неделя. Моуди, который уже давно стосковался по Изабелле, все ждал новостей из Франции. Наконец, когда он уже решил, что не может долее откладывать поездку в Саут-Морден, мальчишка-посыльный принес записку от Шарона.
«Прибыл. Сижу жду Вас.
Ничего утешительного Шарон не сообщил. Во Франции он столкнулся с серьезными трудностями, на преодоление которых ушли последние деньги Моуди.
Впрочем, одно немаловажное обстоятельство он все же выяснил. Во время продажи Гардиману приглянулась одна-единственная лошадь, но и та была отозвана владельцем с торгов. За кругленькую сумму в двенадцать тысяч франков — или, английскими деньгами, четыреста восемьдесят фунтов — Гардиман все же выторговал лошадку с отлагательным сроком и при этом расплатился с хозяином английской банкнотой. Продавший ее торговец лошадьми — француз, проживающий в Брюсселе, — сразу же по завершении переговоров вернулся обратно в Бельгию. Шарон выяснил адрес торговца и написал ему в Брюссель, указав в письме номер пропавшей банкноты. Через два дня пришел ответ, в котором говорилось, что торговец срочно выехал в Англию в связи с болезнью родственника и пока не сообщал, по какому адресу переправлять его корреспонденцию. На этом наличность Шарона оказалась исчерпана, и он вернулся в Лондон. Теперь Моуди предстояло решить, продолжать ли поиски торговца или же искать какое-то другое направление расследования. Вот финансовый отчет Старого Шарона, а вот он и сам с трубкой в зубах и мопсом на коленях ждет дальнейших распоряжений!
Моуди благоразумно решил подумать, прежде чем давать окончательный ответ. Пока что он рискнет внести лишь одно предложение, на которое его натолкнул рассказ Шарона.
— Мне кажется, — заметил он, — что мы пытаемся добраться до цели кружным путем, забывая о том, что есть и прямая дорога. Мы ведь с вами знаем, что если мистер Гардиман и расплатился краденой банкнотой, то сделал он это неумышленно. Так не лучше ли, вместо того чтобы тратить время и деньги на поиски иностранца, поведать мистеру Гардиману о случившемся и попросить его назвать номер прошедшей через его руки банкноты? Я понимаю, за всем сразу не уследишь, однако странно, что такая простая мысль не пришла вам в голову еще до отъезда во Францию.
— Мистер Моуди, — сказал Старый Шарон, — так мы с вами поссоримся! Вы в меня совершенно не верите — это мне не нравится. Да неужто я не подумал о Гардимане еще несколько недель назад?! — презрительно воскликнул он. — Или вы, по своему скудоумию, и впрямь полагаете, что этот достопочтенный сэр станет разговаривать со мною о своих денежных делах? Плохо же вы знаете подобных господ! Полмесяца назад я послал к нему одного человека (уверяю вас, вполне прилично одетого!) — пошататься по ферме, порасспрашивать кое о чем, кое с кем познакомиться. Хотите узнать, с чем он там познакомился? С носком одного ботинка — очень тяжелого, сэр! Это был ботинок Гардимана.
— Пожалуй, я рискну встретиться с владельцем ботинка, — негромко, как всегда, ответил Моуди.
— И задать ему этот вопрос?
— Да.
— Ну что ж, — сказал Шарон, — возможно, вы получите ответ не от ботинка, а от его владельца. Тогда расследование можно считать завершенным — если только я все на свете не перепутал. Послушайте, Моуди! Ну потрафьте мне, старичку, растолкуйте вы этому адвокатишке, что за свою гинею он получил прекрасный совет! Пусть знает, что, лишив меня своего доверия — и своих денежек, — он сам же остался в дураках! А вы, как я понимаю, влюблены в нашу прелестницу? — нахально осклабясь, продолжал он. — Хорошая девушка, она мне и самому нравится. Станете жениться — не забудьте пригласить меня на свадьбу! Ради такого случая я согласен даже умыться и причесать волосы.
Вернувшись к себе на квартиру, Моуди нашел на столе два письма. На одном он увидел саут-морденский штемпель и вскрыл его первым.
Письмо было от мисс Пинк. В первых строчках содержалась настойчивая просьба хранить обстоятельства исчезновения злополучной банкноты в строжайшей тайне от всех, и в особенности от Гардимана. Свою неожиданную просьбу мисс Пинк объяснила так:
«Счастлива Вам сообщить, что моя племянница Изабелла помолвлена с мистером Гардиманом. Однако если до него дойдет хоть малейший намек о павшем на Изабеллу подозрении — как бы жестоко и несправедливо таковое подозрение ни было, — то замужество Изабеллы не состоится, а сама она и все ее близкие будут покрыты позором до конца своих дней».
Внизу страницы была сделана приписка рукою Изабеллы:
«Какие бы изменения ни произошли в моей судьбе, Вашего места в моем сердце не займет никто другой — Вы навсегда останетесь моим лучшим другом. Скорее напишите мне, что Вы не очень огорчены и не сердитесь на меня. Помните, чувства мои к Вам остались прежними. Молю Вас лишь об одном: позвольте мне и дальше любить и ценить Вас так, как я могла бы любить и ценить родного брата».
Письмо выпало из рук Моуди. Ни слова, ни вздоха не исторглось из его уст. Молча, без слез он принял удар, молча взирал на обломки собственной жизни.
Но вернемся в Саут-Морден и посмотрим, что там происходило в связи с помолвкой Изабеллы.
Можно было бы сказать, что мисс Пинк, торжествующая и окрыленная, оторвалась от земли и воспарила до небес, но и это сравнение не передает в полной мере того душевного подъема, который испытала бывшая содержательница благородного пансиона, узнав о разговоре Изабеллы с Гардиманом.
Под натиском тетушки, с одной стороны, и Гардимана, с другой, Изабелла могла лишь слабо защищаться, ссылаясь на собственные сомнения и опасения, но в конце концов сдалась на милость победителей. Как и тысячи других девушек в ее положении, она была далеко не уверена в собственных чувствах. Действительно ли Гардиман пришелся ей по сердцу или же его настойчивость постепенно заставила ее в это поверить — она уже не могла разобраться. Ее в равной мере ослепляло его происхождение и его известность: ведь по части лошадей он считался признанным авторитетом не только в Англии, но и во всей Европе.
Могла ли она — да и любая женщина на ее месте — противостоять такой твердости духа и ясности цели, такой решимости всегда и во всем рассчитывать лишь на себя, а не на баронский титул? А как противостоять прочим личным достоинствам и внушительной наружности, которая тоже немало значит? Изабелла была очарована, это бесспорно, и все же… все же что-то ее смущало.
В минуты одиночества она вдруг вспоминала о Моуди с сожалением, которое сердило и озадачивало ее: ведь она всегда вела себя с ним честно, не подавала и малейшей надежды, что может когда-нибудь ответить на его чувства. Но и зная, что винить ей себя не в чем, она никак не могла избавиться от этой неотвязной жалости. Бессонными ночами неясные голоса нашептывали ей: «Вспомни о Моуди!» Что это — растущая в ее сердце безотчетная нежность к другу? Она пыталась разобраться в своем чувстве, понять, сколь оно глубоко; но, видимо, чувство — если только вообще оно не было плодом ее болезненного воображения — лежало где-то уж слишком глубоко, чтобы его можно было разглядеть и оценить. Днем, среди предсвадебных хлопот, ночные переживания снова забывались. Она размышляла над тем, что наденет на свадьбу, даже — втайне от всех — примеривалась к своей новой подписи — «Изабелла Гардиман». Словом, дни проходили гладко, не считая мелких стычек с тетушкой, да и в тех, если разобраться, виновата была сама Изабелла. Несмотря на покладистый характер, в двух частных случаях она проявила необыкновенную твердость и не пошла ни на какие уступки. Во-первых, она отказалась написать Моуди и леди Лидьяр и сообщить им о своей помолвке; во-вторых, она решительно осуждала скрытность мисс Пинк в вопросе о причинах ее переезда в деревню. Лишь призвав на помощь все свое красноречие и напирая на интересы фамильной чести, тетушка смогла добиться ее молчаливого сообщничества.
— Нет уж, милая моя! — заявила она, — Когда бы речь шла только о тебе, я бы не стала настаивать — поступай как знаешь! Но ведь в случае огласки и я, как твоя ближайшая родственница, буду обесчещена; более того, тень твоего позора падет на священную память твоих родителей!
Этот напыщенный слог, который всегда был и остается коварным оружием в арсенале ханжества и предрассудков, оказал свое пагубное действие: с неохотой и тоскою, но Изабелла все же согласилась молчать.
Мисс Пинк решила сначала известить о помолвке Моуди, приберегая напоследок высшее наслаждение сообщить ее милости, что «совершенно невозможное», по словам заносчивой леди, событие свершилось: Гардиман сделал предложение. В тот момент, когда она собиралась запечатать письмо к Моуди, Изабелла подошла к столу и очень непоследовательно, с точки зрения тетушки, попросила разрешения добавить постскриптум к письму, которое она же сама так упорно отказывалась писать! Мисс Пинк не успела даже взглянуть на приписку племянницы: отложив перо, Изабелла сейчас же запечатала конверт, после чего на целый день удалилась в свою комнату с «головной болью», которая на самом деле была болью сердечной.
Еще не все вопросы со свадьбой были решены, когда произошло событие, серьезно повлиявшее на дальнейшие планы Гардимана.
Он получил письмо с континента, требующее немедленного ответа. Один из европейских монархов решил произвести коренные изменения в составе и снаряжении своего кавалерийского полка и просил Гардимана помочь ему в наиважнейшем деле покупки и отбора лошадей. Отказаться было совершенно невозможно — не столько из-за заманчивости предложения, сколько оттого, что сам Гардиман был многим обязан своему августейшему корреспонденту. Самое позднее через две недели ему придется уехать из Англии и пробыть в отлучке не менее месяца.
С присущей ему стремительностью Гардиман предложил приблизить день свадьбы. Две недели между помолвкой и венчанием — срок по закону вполне достаточный; тогда Изабелла сможет вместе с ним поехать за границу и провести восхитительный медовый месяц при дворе. Но девушка наотрез отказалась не только принять, но даже обсуждать такое предложение. И если мисс Пинк сетовала на слитком уж большую поспешность, то ее племянница приводила гораздо более веские доводы. Гардиман еще не известил о предстоящей женитьбе ни родителей, ни друзей, а Изабелла твердо решила не выходить за него, пока не убедится, что его семья отнесется к ней терпимо — коли уж нельзя рассчитывать на более теплый прием.
Однако Гардиман был не из тех, кто легко отступает от задуманного даже в мелочах — а тут затрагивались его глубоко личные интересы. Он все еще пытался поколебать решимость Изабеллы, когда с вечерней почтой принесли письмо, еще больше осложнившее обстановку. Письмо было от леди Лидьяр к мисс Пинк и содержало не что иное, как ответ на отправленное накануне извещение о помолвке Изабеллы.
Ответ ее милости оказался на диво краток и выглядел так:
«Леди Лидьяр подтверждает получение письма, в коем мисс Пинк просит не сообщать о случившейся в ее доме пропаже мистеру Гардиману по причине того, что мисс Изабелла Миллер помолвлена с мистером Гардиманом и может в случае огласки предстать перед ним в невыгодном свете. Мисс Пинк просят не беспокоиться. Леди Лидьяр и не собиралась посвящать мистера Гардимана в свои домашние дела. Посылая наилучшие пожелания в связи с предстоящим событием, леди Лидьяр не сомневается в искренности и благих намерениях мисс Пинк, но тем не менее решительно отказывается верить в то, что мистер Гардиман действительно полагает жениться на мисс Изабелле Миллер. Леди Л. переменит свою точку зрения не ранее, чем увидит собственными глазами заверенное надлежащим образом свидетельство о браке».
Переходя на вторую страницу этого высокомерного — вполне в духе леди Лидьяр! — послания, мисс Пинк выронила сложенный листок с надписью: «Для Изабеллы». К своей приемной дочери леди Лидьяр обращалась с такими словами:
«Я совсем уже собралась ехать опять к тебе, когда принесли письмо от твоей тети. Бедная моя обманутая девочка! Не могу передать, как я за тебя тревожусь! Ты и так уже отдана на откуп глупейшей из женщин, а теперь тебе грозит еще худшая беда — стать жертвой коварных замыслов развратника. Ради бога, приезжай ко мне сейчас же — я позабочусь о тебе!»
Несправедливость высказанных в письме обвинений, о коих сообщила ему негодующая мисс Пинк, еще пуще подхлестнула Гардимана, и он с новой решимостью принялся добиваться согласия Изабеллы. Девушка даже не пыталась бороться с его доводами и лишь упорно повторяла: не убедившись сперва в благосклонности отца и матери Гардимана, она не станет его женой. Гардиман, и без того раздосадованный недоверием леди Лидьяр, окончательно потерял самообладание, так выгодно отличавшее его при обычных обстоятельствах, и выказал властный, деспотический нрав, который в действительности являлся частью его натуры. Изабелла, оскорбленная резкостью его тона и выражений, тотчас освободила его от всех обязательств, а проще говоря, расторгла помолвку — и, не дожидаясь объяснений, вышла из комнаты.
Оставшись вдвоем, Гардиман и мисс Пинк разработали план, который в достаточной мере учитывал щепетильность Изабеллы и в то же время ниспровергал возмутительные сомнения леди Лидьяр в честности намерений Гардимана: они уговорились торжественно и официально объявить о предстоящей свадьбе.
Итак, через неделю на ферме, на открытом воздухе, решено было дать для друзей и родственников обед, на котором Изабелла предстанет перед гостями в качестве невесты Гардимана. Если родители примут приглашение, единственный аргумент Изабеллы против спешного заключения брачного союза отпадет сам собой. Тогда Гардиман, испросив на то высочайшего соизволения, задержится еще на несколько дней в Англии и успеет сыграть свадьбу еще до своего отъезда. Под давлением мисс Пинк Изабелла приняла извинения жениха и наконец, хотя без особой охоты, согласилась обвенчаться с ним — в случае благополучного знакомства с родителями — в самые ближайшие дни.
На следующее утро все приглашения были разосланы — все, кроме приглашений отцу и матери жениха. Гардиман, втайне от Изабеллы, решил все же переговорить с матерью, прежде чем звать на смотрины главу семьи.
Подготовительные беседы принесли весьма скромные плоды. Встречаться со своим младшим сыном лорд Ротерфилд не пожелал, а быть у него на ферме в назначенный день в любом случае не мог, так как имел на это время другие важные дела. Но по настоятельной просьбе леди Ротерфилд он пошел на некоторые уступки.
— Я всегда был невысокого мнения об умственных способностях Альфреда, — заявил он, — особенно после того, как он ради своей фермы отказался от прекрасной возможности сделаться торговцем лошадьми. Начни мы сейчас противиться этой его новой затее — если не сумасбродной, то, во всяком случае, нелепой, — бог весть до каких крайностей он еще может докатиться! Помедлим пока с ответом, а я тем временем попытаюсь разузнать что-нибудь об этой юной особе из Саут-Мордена — ты, по-моему, говорила, ее фамилия Миллер? Если окажется, что девушка она порядочная, в меру образованная и с более или менее приличными манерами, тогда пусть его женится: все равно для общества он человек пропащий. К тому же мы должны признать за мисс Миллер одно безусловное достоинство: у нее нет родителей, а значит, сложностей с ней будет меньше. Короче говоря, если в этом браке не окажется ничего чрезмерно скандального, то лучше всего с ним смириться, тем более что предотвратить его мы с тобою бессильны. Альфреду о моих планах не рассказывай — боюсь, как бы он еще чего не выкинул. Передай просто, что мне нужно время подумать, а ты, возможно, и почтишь своим присутствием его завтрак, обед или что там у них намечается — в противном случае мы заранее предупредим, чтобы он на тебя не рассчитывал. Кстати, через пару дней мне нужно ехать в город. Что ж, встречу в клубе кого-нибудь из друзей Альфреда — постараюсь выяснить, что им известно об этой его новой причуде.
Вернувшись в Саут-Морден в настроении далеко не безоблачном, Гардиман, к своему недоумению, нашел Изабеллу грустной и подавленной.
Весть о том, что мать Гардимана, возможно, будет на их званом обеде, нисколько не развеселила ее. Единственное объяснение, которого Гардиману удалось от нее добиться, — это то, что ненастье последних дней несколько выбило ее из колеи. Не удовлетворенный таким ответом, Гардиман пожелал переговорить с мисс Пинк, но услышал, что мисс Пинк спуститься не может: у нее природная предрасположенность к астме, и, заметив первые признаки хвори, она по совету врача осталась сегодня в своей комнате. Гардиман вернулся на ферму в таком дурном расположении духа, что все, от объездчика лошадей до последнего помощника конюха, немедленно это почувствовали.
Надобно сказать, что если причина затворничества мисс Пинк была названа верно — она действительно занемогла, — то, усомнившись в искренности Изабеллы, объяснявшей собственную меланхолию плохой погодой, Гардиман не ошибся. Утром она получила ответ Моуди на свой постскриптум к тетушкиному письму и к приезду жениха еще не вполне оправилась от потрясения.
«Я покривил бы душой, сказав, что не огорчен новостью о Вашей помолвке, — писал Моуди. — Для меня это был тяжелый удар. Теперь, устремляя взор в будущее, я вижу впереди лишь безотрадную пустоту. Тут нет Вашей вины — Вас мне упрекнуть не в чем. Помню время, когда гнев мешал мне это признать, — тогда я говорил и делал много такого, в чем теперь горько раскаиваюсь. Но время это прошло. С тех пор как я проникся участием к Вашей беде, я стал гораздо мягче — хоть какая-то польза от всех моих несбыточных надежд и искреннего расположения к Вам. И сегодня я от всего сердца желаю Вам счастья — ну а прочее оставлю при себе.
Несколько слов о деле, которым я занимаюсь с того печального дня, как Вы уехали от леди Лидьяр.
Я имел основания надеяться, что кое-какую помощь в расследовании нам окажет сам мистер Гардиман. Но теперь это невозможно — Ваша тетушка просила меня молчать, и я не вправе к нему обращаться. Я только хотел бы как-нибудь, в удобное для Вас время, рассказать Вам о ходе расследования; возможно, позднее, будучи уже супругой мистера Гардимана, Вы сами захотите задать ему те вопросы, которые при сложившихся обстоятельствах не могу задать я. Конечно, мои расчеты на то, что мистер Гардиман располагает нужными сведениями, могут и не оправдаться. Тогда, если расследование еще будет Вас интересовать, я просил бы Вас оставить его за мною и тем оказать наивысшее доверие Вашему давнему и преданному другу.
Вам совершенно не нужно беспокоиться о затратах, в которые Вы меня якобы вводите. Я неожиданно унаследовал весьма приличное, по моим понятиям, состояние.
Одновременно с письмом Вашей тетушки пришло письмо от адвоката, который просил меня зайти к нему в связи с делами моего покойного отца. Два дня я не мог заставить себя встретиться с ним — как, впрочем, и ни с кем другим. Наконец, я собрался с духом и отправился к нему в контору. Вы, вероятно, слышали, что банк моего отца прекратил выплаты во время одного из биржевых кризисов. Его разорение объяснялось главным образом вероломством друга, которому он ссудил большую сумму денег и который отчислял с нее отцовскому банку годовые проценты, не признаваясь, что сам давно уже прогорел на неудачных спекуляциях. Сын этого человека преуспел в делах и благородно выделил часть своих средств на погашение отцовских долгов. В результате половина от той суммы, что его отец должен был моему, уже выплачена мне как прямому наследнику кредитора, а со временем будет выплачена и вторая. Сбылись бы мои мечты — как радостно я разделил бы с Вами мое нежданное богатство! Теперь же мне с лихвой хватает и на жизнь — благо, одному немного нужно, — и на все необходимые расходы по нашему с Вами общему делу.
Да благословит Вас Господь, милая моя! В числе прочих подношений к дню Вашей свадьбы я попрошу Вас принять и небольшой подарок от меня.
Сам тон письма, трепетное внимание и забота о ней, сквозившие между строк, оказали на Изабеллу действие, прямо противоположное тому, какого мог ожидать Моуди. Она разрыдалась, и тишину ее девичьей кельи пронзили полные тоски и отчаяния слова:
— Ах, зачем я только повстречала Альфреда Гардимана! Зачем не умерла раньше!
День званого обеда приближался, а на пути его устроителей роковым образом вставали все новые и новые трудности.
Врачебное искусство оказалось бессильно против астмы мисс Пинк. От промозглой погоды хворь разыгралась не на шутку и грозила в самый ответственный день продержать бедную старушку в постели. Пришли ответы на приглашения Гардимана; некоторые гости ответили отказом, другие сообщили, что сами они будут, но жены их, к сожалению, приехать не смогут. Старший брат Гардимана извинился как за свою жену, так и за себя. Феликс Суитсэр написал: «С радостью, дорогой Альфред, если только здоровье позволит мне выбраться из дому». Леди Лидьяр, включенная в число гостей по настоянию мисс Пинк, не ответила вовсе. Единственным утешением было молчание родителей Альфреда: ведь пока от них не поступало никаких вестей, оставалась надежда, что лорд Ротерфилд позволит своей супруге присутствовать на обеде, тем самым как бы благословляя сына на женитьбу.
Своему августейшему корреспонденту Гардиман сообщил, что постарается выехать на континент в самое ближайшее время, но высказаться определеннее пока не может в связи с домашними делами, которые еще требуется завершить. Если не будет времени предупредить о прибытии письмом, он обещал перед отъездом непременно телеграфировать.
Много позже Гардиман вспоминал дурные предчувствия, тревожившие его во время составления этого письма. В черновике он писал, что не может пока назвать точную дату выезда, так как вот-вот должна состояться его свадьба. Переписывая набело, он вдруг почувствовал смутное беспокойство, заставившее его вымарать фразу о намечающейся свадьбе и заменить ее расплывчатыми «домашними делами».
Настал день званого обеда. Дождя не было, но воздух был тяжел, и по небу плыли низкие, тяжелые облака.
За несколько часов до ожидаемого прибытия гостей Изабелла приехала на ферму одна, с извинениями от мисс Пинк, которая со своей астмой все еще не выходила из спальни. Из-за охватившей дом предгостевой суматохи Гардиману пришлось отвести Изабеллу в курительную — единственную комнату, где никто не путался под ногами и не мешал беседовать. Изабелла была сдержанна и молчалива и, видимо, еще не пришла в себя после недавней хандры.
— Если кто-то из гостей явится раньше времени, скажите, что я занят на конюшне! — крикнул Гардиман лакею. — Мне нужно хотя бы час с тобой спокойно поговорить, — продолжал он, обернувшись к Изабелле, — иначе я просто не смогу изобразить вежливость при встрече гостей. Такая морока с этим обедом! Ей-богу, надо было познакомить тебя с матушкой, а всех остальных послать к черту!
Прошло полчаса, и у ворот появился первый гость — неизвестный слугам Гардимана человек средних лет. Он не пожелал беспокоить мистера Гардимана.
— Ничего, ничего, я подожду в саду, — сказал он.
Гостя, который повел себя так скромно, звали Роберт Моуди.
Через пять минут к воротам подъехала карета. Из нее вышла пожилая дама в сопровождении раскормленного белого шотландского терьера, свирепо рычавшего на каждого встречного. Читатель уже догадался, что это прибыли леди Лидьяр и Тобби.
Узнав от лакея, что мистер Гардиман на конюшне, леди Лидьяр подала свою карточку.
— Отнесите это хозяину и передайте, что дольше пяти минут я его не задержу.
С этими словами леди Лидьяр неторопливо направилась в сад. Она с интересом оглядывалась. Заметив на лужайке раскинутый к приему гостей шатер, она тотчас в него вошла, по-хозяйски осмотрела стол и хлопочущих вокруг него слуг. Выйдя обратно, отметила, что лужайка мистера Гардимана сильно запущена. Выжженная солнцем трава и растрескавшаяся за лето земля свидетельствовали о том, что состояние лужайки, равно как и прочего хозяйства, никого на ферме не заботит: все подчинено интересам одних лишь лошадей. Дойдя до обсаженной кустарником дорожки посередине сада, ее милость увидела шагающего навстречу ей человека, по всей видимости погруженного в себя. Человек подошел поближе, и, наведя лорнет, леди Лидьяр узнала в нем… Моуди.
Столь поразительная встреча не смутила ни вдову, ни ее бывшего дворецкого. Дело в том, что как раз недавно леди Лидьяр через посыльного пригласила Моуди нанести ей визит. Она чистосердечно сожалела о том, что они так нехорошо расстались, и желала извиниться за резкости, которые в запальчивости наговорила ему на прощание. Во время дружеской беседы, последовавшей за примирением, леди Лидьяр не только узнала о нечаянном наследстве Моуди, но, заметив, как он осунулся, вытянула из него и рассказ о его несчастной любви. Тем более она удивилась, встретив Моуди после всех его признаний здесь, в садике Гардимана.
— Боже правый! — громогласно воскликнула она. — Вы-то как тут очутились?
— Когда я имел честь быть у вас в гостях, вы между прочим упоминали сегодняшний званый обед у мистера Гардимана, — отвечал Моуди. — Позже, припомнив ваши слова, я решил, что это самый подходящий случай преподнести мисс Изабелле маленький свадебный подарок. Как вы считаете, миледи, удобно ли, с позволения мистера Гардимана, положить подарок на тарелку невесты, чтобы она увидела его, садясь за стол? Скажете «нет» — я сейчас же уйду и отправлю подарок по почте.
Леди Лидьяр внимательно взглянула на него.
— Вы что же, совсем не презираете Изабеллу за то, что она продалась за титул и деньги? — спросила она. — Лично я могу сказать вам прямо: я ее презираю!
На бледном лице Моуди выступил легкий румянец.
— Зачем вы так говорите, миледи! — возразил он. — Изабелла ни за что не дала бы согласия мистеру Гардиману, когда бы не чувствовала к нему влечения, какое я сам когда-то надеялся ей внушить. Хоть это и нелегко, но будем справедливы к бедной девушке, храни ее Господь!
Душа леди Лидьяр живо откликнулась на благородство этих простых слов.
— Дайте мне вашу руку, — сказала она, и глаза ее тоже засветились благородством. — У вас большое сердце, Моуди. Изабелла просто дура, что не вышла за вас. Когда-нибудь она об этом пожалеет!
Не успел Моуди что-либо ответить, как со стороны дома послышался раздраженный голос Гардимана: хозяин приказывал лакею разыскать леди Лидьяр.
Моуди двинулся по дорожке в дальний конец сада, а леди Лидьяр повернула на голос и вскоре, у входа в аллею, столкнулась с Гардиманом. Сухо поклонившись, он осведомился, чем обязан чести видеть ее милость у себя.
— В последнее время я неважно себя чувствовала, мистер Гардиман, иначе вы увидели бы меня раньше, — не обращая внимания на нелюбезность хозяина, отвечала она. — Я приехала, чтобы лично извиниться за высказанные в моем письме сомнения в вашей порядочности. Я была несправедлива к вам и прошу меня простить.
— Полно, леди Лидьяр, довольно об этом, — не уступая гостье в великодушии, отвечал Гардиман. — Надеюсь, коль скоро вы уже здесь, вы почтите общество своим присутствием?
Но леди Лидьяр твердо отклонила приглашение.
— Я так осуждаю неравные браки, — сказала она, направляясь к дому, — что остаться сейчас было бы лицемерием с моей стороны. Но я искренне желаю счастья Изабелле Миллер и, поверьте, буду только рада, если ваш брак опровергнет мои старомодные предрассудки. Благодарю за приглашение; надеюсь, моя прямота не обидела вас?
Она поклонилась и, собираясь вернуться к оставленной у ворот карете, поискала глазами Тобби. Неожиданная встреча с Моуди так удивила леди Лидьяр, что, войдя в аллею, она забыла посмотреть, где ее питомец. Теперь она звала, свистела в свисток, который всегда носила с собою на цепочке от часов, но Тобби не показывался. Гардиман тотчас велел людям осмотреть все, в том числе и дом. Слуги исполнили поручение в меру старательно и проворно, но пса не нашли. Тобби как сквозь землю провалился.
Гардиман заверил леди Лидьяр, что прикажет обыскать всю ферму и, как только пес найдется, отошлет его домой с кем-нибудь из слуг. Ее милости пришлось довольствоваться этим любезным обещанием, и с тяжелым сердцем она уехала. «Сперва Изабелла, теперь Тобби, — думала она. — Так вот и теряются все, кто делал жизнь более или менее сносной».
Проводив гостью до ворот, Гардиман встретил по дороге к дому лакея со стопкой свежих писем. Медленно ступая по траве, он вскрывал и прочитывал их одно за другим. Все они были от друзей, которые ранее приняли приглашение, а теперь с сожалениями извещали, что быть на обеде не смогут. Гардиман как раз заталкивал письма в карман, когда за спиной у него послышались чьи-то шаги. Обернувшись, он увидел Моуди.
— Вы что, приехали пообедать? — грубо спросил Гардиман.
— Я приехал с маленьким подношением для мисс Изабеллы в честь ее бракосочетания, сэр, — тихо ответил Моуди. — Если позволите, я хотел бы положить свой подарок на ее тарелку — и она увидит его, когда гости станут рассаживаться.
С этими словами он открыл небольшой футляр, в котором лежал простой и изящный золотой браслет с надписью по внутренней стороне: «Мисс Изабелле Миллер с самыми добрыми пожеланиями — от Роберта Моуди».
Браслет при всей простоте его формы был, несомненно, превосходной работы. Надобно сказать, что Гардиман заметил волнение Моуди в тот день, когда они с Изабеллой повстречались ему на дороге, и сделал для себя кое-какие выводы. При взгляде на браслет лицо его разом потемнело от ревности.
— Ну-ну, дружище! — с презрительной фамильярностью усмехнулся он. — Не скромничайте! Подождите немного — и вручите свой подарок собственными руками.
— Нет-нет, сэр, — сказал Моуди. — Если вы не возражаете, я бы предпочел его оставить.
Гардиман понял, что слова эти продиктованы деликатностью, и, сам не зная почему, почувствовал еще больший прилив гнева. Он собрался уже ответить что-то резкое и недостойное, когда от дома послышался голос Изабеллы: она звала Гардимана.
Моуди тоже узнал этот голос. Лицо его неожиданно исказилось, как от боли.
— Не стану вас задерживать, сэр, — грустно сказал он. — Всего хорошего.
Гардиман развернулся и ушел, не прощаясь. Моуди медленно двинулся в ту же сторону и вскоре подошел к шатру. Внутри никого не было: приготовления к обеду уже завершились. Против каждого места стояла карточка с именем гостя. Моуди нашел карточку невесты и вложил футляр с браслетом в свернутую салфетку на ее тарелке. Он постоял немного, опершись рукою о стол. Ему нестерпимо хотелось получить от Изабеллы хоть коротенькую весточку — пока она еще не потеряна для него навсегда. Искушение было так сильно, что он не устоял. «Попросить ее черкнуть несколько слов — нравится ей браслет или нет, — думал он. — Ее записка будет мне утешением в одиночестве».
Поделиться книгой: