Помоги проекту - поделись книгой:
– Нет… Не будет больше ни орехов, ни жемчужин. Все!
– Бунт? Ха-ха! Ты сошел с ума. Я же убью тебя. Нет, я буду стрелять в живот, затем спихну в воду, вон той красавице.- Гладкую поверхность лагуны разрезал острый плавник акулы.- Последний раз предлагаю: или ты будешь служить мне, как собака, или…- Он направил на меня пистолет: – Подойди, получишь пару затрещин в наказание, и мы покончим на этом. До него было не больше пяти шагов. Потупясь, я стал подходить к нему.
– Ну вот, и уладили восстание на атолле,- Он стал снимать сандалию.
В это время правой ногой я пнул его во руке с пистолетом. Вернее, хотел пнуть, да промазал: он разгадал мой замысел. С необыкновенной быстротой Ласковый Питер откинулся в сторону, упал, вскочил, хотел нанести мне удар в лицо, я также увернулся, и он, потеряв равновесие, чуть не угодил в лагуну. Он стоял, вскинув руку с пистолетом, балансируя на одной ноге на глыбе коралла, и смотрел в воду. Я увидал на его лице ужас. К берегу плыла акула, ее можно было разглядеть всю, словно отлитую из меди, подвижную, верткую; казалось, и она смотрит на Ласкового Питера и ждет. Мне стоила только чуть-чуть подтолкнуть его. Но я не сделал этого. В те несколько секунд, глядя на его искаженное страхом лицо, я даже испугался за него и даже протянул было к нему руку, чтобы поддержать его. Но в это время он поборол силу, толкающую его в пасть к акуле, и спрыгнул на песок.
Тяжело дыша, капитан поспешно отошел от воды. Пот каплями катился по его побелевшему лицу.
– Ты действительна становишься опасен,- сказал он, целясь мне в живот, и нажал на спусковой крючок. Я видел, как напряглись его пальцы, но пистолет не стрелял.
Он выбросил патрон. И опять выстрела не последовало, только что-то скрипнуло в пистолете. Бормоча ругательства, он стал вытаскивать обойму, -Я нагнулся, схватил горсть песку и швырнул ему в глаза. Он закрыл глаза рукой и старался снова зарядить обойму, а я все швырял и швырял ему в лицо белый коралловый песок. Все-таки ему удалось справиться с обоймой, и опять пистолет не выстрелил. Видно, заржавел спусковой механизм или в него набился песок. Поняв это, капитан стал гоняться за мной вокруг палатки и между пальмами. Но тут преимущество было явно на моей стороне. Я легко увертывался от него, и несколько раз угодил в него кусками коралла. У него был рассечен лоб и щека. Наконец он остановился, тяжело дыша и пожирая меня ненавидящим взглядом.
Так мы стояли с минуту, отдыхая и оценивая силы друг друга. Конечно, он был сильнее меня, пока не выдохся, и мне пришлось бы худо, попадись я ему тогда в руки, но сейчас, пожалуй, я справился бы с ним. На «Орионе» я часто боролся с матросами и нередко выходил победителем, умел и боксировать. Но о честной драке с ним не приходилось и думать, и я с опаской поглядывал на его волосатые руки.
Он уже дышал ровно и зловеще улыбался. Теперь силы были опять на его стороне. И он, понимая это, стал медленно подходить ко мне. Только тут я понял, в каком трудном положении оказался: позади меня была лагуна, слева коралловые глыбы, уйти я мог, только бросившись прямо на противника, а он уже замахнулся «вальтером», целясь мне в голову.
– Ну вот тебе и крышка! Теперь ты не уйдешь! – злорадно шептал он, подступая ко мне.
Как быстро работает голова в такие минуты! У меня появилось с десяток вариантов, как прорваться из этой ловушки, но все они никуда не годились. И тут я вспомнил про нож. Он же лежал в трещине коралловой глыбы. Она за моей спиной. Я стал лихорадочно шарить по ноздреватой поверхности камня. Трещины не было, а он подходил не спеша, зная, что бежать мне некуда. На лице его не отражалось ни гнева, ни жестокости, и я знал, что мне приходит конец. Такие деловые, равнодушно-скучающие лица я видел у эсэсовцев, когда они убивали наших людей или готовились убить их.
И тут я вспомнил, что трещина не с этой стороны, надо зайти справа, к воде. Да, нож лежал в узкой щели под тонким слоем песка. Я схватил его. Щелкнула пружина, выбрасывая лезвие.
Он остановился, как только увидал в руке у меня нож. Теперь мы поменялись ролями. Я стал наступать на него, а он пятился, тараща глаза, и говорил свистящим шепотом:
– Ты сошел с ума! Тебя же повесят за это! Убийство капитана! Уйди! Хватит. Я погорячился. Я же знал, что пистолет испорчен. Только хотел тебя напугать.- Глаза его стали обыкновенными, человеческими, умоляющими.
Он врал, я чувствовал, что он врет, но у меня не поднялась рука на него- жалкого, трясущегося от страха.
– Бросьте пистолет!
– Пожалуйста. Сейчас им только заколачивать гвозди или разбивать улиток.- Он бросил «вальтер» себе под ноги.- Бери, если хочешь. Я дарю тебе его. Ты держался совсем не плохо. Я не знал, что ты такой. Давай жить, как добрые соседи, как достойные белые люди. Вот,- он отступил на полшага, и протянул руку,- давай скрепим нашу дружбу крепким пожатием!
У меня хватило ума не пойти на его предательскую уловку. Мне дядюшка Ван Дейк показывал этот прием. После такого «дружеского пожатия» можно было остаться без руки и оказаться в лагуне, не помог бы и нож.
– Ну, дай же мне твою руку! – Он чуть подогнул ноги, готовясь к прыжку.
Я сказал:
– Ничего у вас не выйдет, я и этот прием знаю. Можете только получить нож в бок.
Он оперся руками о колени и укоризненно покачал головой.
– Нехорошо не верить честным намерениям.
Теперь он замышлял что-то новое, хотел припомнить какой-то незнакомый мне прием. Я сказал:
– Если вы прыгнете, то нож войдет вам в брюхо.
Он усмехнулся:
– Ты не терял время на «Орионе». Но что же мы будем делать? Вот так стоять по целому дню?
– Как хотите. Но если вы нападете, то пощады не будет. Это знайте!
– Хорошо, мой благородный друг. Я учту это.- Он поднял пистолет и сунул в задний карман шорт.-Все-таки надо бы позавтракать. У меня закружилась голова с голоду. Как насчет орехов? Давай устроим пиршество по случаю перемирия!
– Пируйте один.- Я подошел к палатке и сорвал ее с кольев, взял и «одеяло».
– Ты уходишь? – спросил он, и желваки заходили на его скулах.- Чем тебе не нравится это прелестное место?
– Тем, что вы здесь.
– Окончательный разрыв?
– Да! И попробуйте только сунуться на мою сторону!
– Так, так…- Он стал ругаться, угрожать.
Посматривая на него, я сворачивал парусину.
Ласковый Питер передохнул, помолчал и сказал с возмущением:
– Но мне будет холодно ночью! Вдруг пойдет дождь.
– Не мое дело,- сказал я и швырнул ему «одеяло».
Удалялся я от него, переполненный гордостью и радостью победы. Как бы я хотел, чтобы дядюшка Ван Дейк видел наш поединок!
Под чужими звездами
Как хорошо мне было шагать по берегу океана, держа в одной руке палатку, в другой бамбуковый шест, найденный мною для остроги. Возле воды песок был влажный, утрамбованный волнами, и кусочки коралла и острые обломки раковин не резали подошвы моих босых ног.
Солнце давно перевалило через атолл и готовилось опуститься в синюю воду. Я спешил уйти подальше от своего первого лагеря и выбрать место для ночлега. Мне очень хотелось есть, надо было сорвать пару кокосовых орехов до того, как солнечный диск коснется воды. В тропиках почти не бывает сумерек. Скроется солнце, запылает небо алыми и золотыми красками. Небесный пожар быстро гаснет, воздух сереет, будто все предметы заволакивает дымкой, зажигаются звезды, и внезапно наступает черная тропическая ночь.
Чтобы как-то излить радость победы, все еще бурлившую во мне, я стал насвистывать залихватский мотив песенки, которую в веселые минуты распевал Чарльз, аккомпанируя себе на банджо. Песня была про жестокого капитана, с которым расправились моряки. Все, что в ней говорилось, как нельзя лучше отвечало моему настроению, и я запел:
Перед самым моим носом просвистел орех и шлепнулся о песок. Я отскочил и поднял голову. Из кроны пальмы вылетел второй орех и упал рядом. Орехи были на подбор, большие, спелые. Кто же их срезал? Именно срезал! Я видел, что срез на толстой плодоножке был косой и гладкий.
Опять сердце у меня застучало тревожно и радостно: «Неужели еще кто-то спасся?»
Я стал кричать какую-то мешанину из слов на разных языках, все, что застряло у меня в голове при общении с китайцами, индонезийцами, малайцами, полинезийцами, неграми, французами и англичанами. Здесь были и «здравствуйте», и «добрый вечер», и «как вы поживаете» – словом, выложил все свои скудные знания языков, а когда остановился передохнуть, то из кроны пальмы вылетел еще один орех и шлепнулся у моих ног.
Наконец показалось и существо, швырявшее орехи. Оно поспешно спускалось вниз головой по наклонному стволу пальмы. Это был краб – кокосовый вор, точь-в-точь, как тот, что повстречался мне утром. Подняв пару орехов побольше, довольный, что не надо взбираться на пальму, я пошел дальше и скоро выбрал место для ночлега.
Для лагеря мне приглянулось местечко в кустарнике. Отсюда хорошо был виден противоположный берег лагуны. Солнце, коснувшись краем воды, казалось, все свои лучи направило на Ласкового Питера, он сидел на глыбе коралла и ритмично поднимал и опускал руку. Над водой разносились глухие удары.
Это он готовит ужин. И мне стало весело, когда я представил себе, как он, размочалив кокосовый орех, будет есть кашицу, смешанную с волокном – ведь и нож, и медный гвоздь лежали у меня в кармане!
«Вот что значит всю жизнь сидеть на чужой шее и получать все готовенькое»,- думал я, срезая ножом макушку у своего ореха. В нем оказалась мякоть, напоминающая вкусом яблоко.
Песок был теплый. Бамбуковой палкой я вырыл в нем углубление, расстелил в ямке парусину и разлегся, глядя в потемневшее небо. Там, между лохматыми, медленно покачивающимися кронами пальм, вспыхивали, как светильники, крупные, разноцветные звезды. Посвистывал никогда не отдыхающий пассат, на той стороне лагуны урчал прибой. Пищали крысы. Краб волочил по песку орех к своей норе. Глаза у меня слипались. Я уснул, как провалился в бездонную яму.
Проснулся я от «холода». Было, наверное, не меньше двадцати градусов по Цельсию, но за месяцы моих скитаний в тропиках я привык к жаркому солнцу, и теплая ночь казалась мне прохладной. Завернувшись поплотней в парусину, согрелся, но сон больше не шел ко мне. В голову полезли безотрадные мысли, навеваемые темнотой и одиночеством.
Прямо над головой переливалась звезда, напоминавшая мою жемчужину. В тропиках звезды кажутся необыкновенно большими. Млечный путь был похож на барьерный риф, о который разбиваются невидимые волны, и брызги от них горят и переливаются на черно-синем океане. Но это были чужие звезды, чужое небо. Как мне хотелось в ту ночь увидеть наше русское летнее небо, когда на нем всю ночь тлеет заря и оно само и голубое и нежно-зеленое, а звезды какие-то особенные, теплые и ласковые.
Последний раз я видел такое небо, когда был с ребятами в ночном. Мы пасли одного-единственного коня, которого удалось уберечь от гитлеровцев. Днем мы его держали в ельнике, а ночью выводили на луг к речке, спутывали, и наш Громобой наедался до отвала сочной травой. Сеня Лягин, Петя Козлов и я коротали ночь возле крохотного костра в густом ивняке, делясь новостями. Шел третий год войны, я тогда уже немного знал немецкий язык и подслушивал разговоры немецких солдат о положении на фронтах. Сеня был связным у партизан и когда возвращался из леса, то передавал нам выученные наизусть сводки Советского информационного бюро.
В ту ночь Сеня Лягин говорил:
– Досидитесь вы до того, что кончится война, и никто из вас пороху не понюхает. Шли бы в партизаны, пока не поздно. Может, медаль или орден тоже бы заработали. Мне дядя Левашов обещал. Я, говорит, уже на тебя реляцию написал.
– А что это такое – реляция? – спросил Петя.
– Бумага, где все мои подвиги расписаны.
– Тебе хорошо,- сказал Петя,- у тебя родня в отряде, дядя. Мы к нему вот с Фомкой сунулись в прошлом месяце, так он нас так наладил, чуть без ушей не остались.
– А вы в другой отряд. Мало ли у нас отрядов.
Петя предложил самим создать партизанский отряд и для начала взорвать понтонный мост через Припять.
– Неплохое дело,- сказал с грустью Сеня,- да командир даст мне такого моста. Уж лучше вы вдвоем действуйте, а я вам взрывчатку достану и бикфордова шнура метра три-четыре…
Так и не удалось нам взорвать мост через Припять. Утром, когда мы после бессонной ночи спали под тулупом у потухшего костра, на нас наткнулись немецкие солдаты из цепи, посланной прочесать лес и выловить партизан. Нас вместе с Громобоем привели в деревню, не в нашу, а в соседнюю, там на площади возле церкви было много и ребят и взрослых, окруженных автоматчиками. Голодные, мы стояли там до вечера, к нам никого не подпускали. Взрослых по одному уводили в школу на допрос. В толпе я видел маму и бабушку. В то лето мы с мамой и братишкой Владькой гостили у бабушки. Мы к ней приезжали каждое лето и жили до пятнадцатого августа, а потом уезжали к папе в Воронеж.
На площади стоял глухой шум. Я, не отрываясь, смотрел на маму. Она что-то говорила эсэсовцу из конвоя, он оттолкнул ее, а когда она схватила его за руку, то наотмашь ударил автоматом по лицу.
Часов в семь вечера из школы вывели шесть стариков колхозников, учительницу и высокого молодого человека в очках, поставили к церковной стене и расстреляли. Потом нас заставили сесть в грузовики и куда-то повезли. Я ехал один с незнакомыми людьми, Сеня с Петей попали в другую машину. И на первой же остановке они решили бежать. Сене удалось скрыться, а Петю убили. Он лежал возле дороги, мертвый, с окровавленным лицом. Над Петей бесшумно проносились стрижи.
К Пете подошел фашистский офицер, пнул мертвого ногой и стал говорить, мешая русские и немецкие слова, что за побег каждый будет наказан, как Петя. Говорил эсэсовец так, будто был огорчен тем, что Петю пришлось наказать. Эсэсовец много раз беззлобно повторял это слово «наказать», словно за непослушание собирался поставить нас в угол или оставить без обеда. На моих трудных дорогах встречалось много плохих людей, и все они чем-то напоминали того эсэсовца. Был похож на него и Ласковый Питер. Вероятно, все плохие люди похожи друг на друга, хотя разобраться в них и нелегко.
Машины покатили по Минскому шоссе, а Петя остался один на пригорке у дороги.
Утром нас набили в товарные вагоны и повезли в Германию. Страшный этот путь окончился невольничьим рынком. Помню, как я смахивал слезу, читая «Хижину дяди Тома», и вот теперь меня самого осматривал и ощупывал бауэр, худенький, седенький старикашка. Он взял меня батраком, видно, из тех соображений, что ходить за скотиной он заставит меня, как взрослого, а кормить будет, как мальчишку.
Так оно и получилось. Через месяц я убежал от него. Сначала я пошел на восток, но один военнопленный, работавший на свекольном поле, посоветовал пробираться во Францию.
– Сейчас на востоке плотный фронт, прибьют, как муху, а не то в лагеря попадешь, там хуже смерти. Иди-ка ты, брат, к французам. Франция, мне один из наших говорил, отсюда не больно далеко, ты же мальчишка, да и по-немецки немножко балакаешь, может, и выйдет дело. Ты к морю норови, может, в Англию попадешь, а там уж дело другое. Только действуй смелей. Эх, мне бы твои года!..
Военнопленный был уже пожилым человеком, взяли его раненым под Минском. Солдат дал мне вареную брюкву и кусочек хлеба, видно, весь свой обед.
Мне сильно помогало знание немецкого языка. Моя мама преподавала немецкий в школе, и я учил его лет с шести. Говорил все же я не настолько хорошо, чтобы меня можно было принять за немца.
Мне везло. В дни моих скитаний по Германии союзники сильно бомбили немецкие города, масса беженцев устремилась в деревни и к более безопасным западным границам рейха. Километров двести мне удалось проехать в вагоне с беженцами, и мои спутники чуть было не выдали меня железнодорожной полиции. Меня предупредил мальчишка лет пяти, он сказал, толкая меня в бок и тараща злые глазенки:
– Вот погоди, сейчас придет жандарм и тебя заберет.
Мы вдвоем с ним стояли в тамбуре вагона. Я спросил, как он узнал об этом.
– Дедушка сказал, и еще фрау Эльза, и мама, и Карл. Все говорят, что ты подозрительная личность. Или чех, или русский.- Выпалив это, он, насупившись, ждал ответа.
В тамбур заглянула женщина и схватив мальчишку за шиворот, неприязненно оглядела меня с ног до головы.
Я не стал дожидаться развязки событий. К счастью, уже стемнело и поезд шел на подъем. Я спрыгнул с подножки вагона и покатился по насыпи, отделавшись только царапинами.
Я шел ночами, питаясь яблоками в садах, брюквой. Стояла осень.
Безрукий лесник выследил меня с собакой – огромным сенбернаром – и привел к себе в сторожку. Я прожил у него три дня. Он сделал вид, что поверил моим фантастическим рассказам. На четвертый день вечером вывел меня на опушку леса, пожал руку и сказал:
– Иди вон на ту звезду, там Франция. Старайся не показываться днем. Сейчас в Германии люди потеряли понятие о добре и зле. Здесь немного хлеба и эрзац сала.
Чем-то лесник напоминал дядюшку Ван Дейка.
И еще одна встреча в Германии помогла мне на моем пути к необитаемому острову.
Никогда не забуду я своего сверстника Вилли Крафта. Познакомились мы с ним недалеко от французской границы. Я шел всю ночь, а на день устроился в его саду. Была осень. Я наелся яблок и лег спать в малине у изгороди. Ночью малинник мне показался довольно густым, и я надеялся проспать в нем весь день. Проснулся я в полдень. Меня разбудил Вилли.
– Простите! – сказал он,- не лучше ли вам пройти в дом. Земля уже довольно сырая…
В доме нас встретила мать Вилли; увидав меня, она всплеснула руками и заплакала.
– Боже мой, боже мой,- повторяла она, торопливо накрывая на стол,- что же происходит на свете! Что происходит!
За обедом я все рассказал им.
– Мама! – Вилли оглянулся по сторонам и прошептал.- Мама, что, если мы скажем, будто к нам приехал Отто?
– Надо подумать. Надо подумать, мой мальчик.
Вечером Вилли влетел в мансарду, где они укрыли меня, и, ликуя, сообщил:
– Ты остаешься, Фома! Мама почти согласна! Сейчас я все расскажу тебе про Отто и его родных и знакомых. Он отличный парень, этот Отто. К счастью, он не был у нас лет семь. Его никто из соседей не помнит. Я же только вернулся от них…
Я не мог остаться. Перед моими глазами стояли Петя, Сеня, отец. Никто из них не одобрил бы мой трусливый поступок. Я сказал об этом Вилли.
– Да, да, я понимаю тебя.- Он стиснул мою руку.- Так поступил бы и я!
Весь вечер и следующий день мы намечали маршрут моего путешествия, используя для этой цели путеводитель по Франции и школьные карты. Когда мы смотрели на эти карты, то мир казался не таким уж большим, а мой план легко осуществимым.
Поделиться книгой: