«О одиночество! Луна сквозь саван туч…»
О одиночество! Луна сквозь саван туч И вьюга снежная над узким переулком, Где шаг твой слышится таким чужим и гулким. Меж телом и теплом – замок и ржавый ключ. К чему спешить. И как ты завершил Вседневный кружный путь: вот дом и вот калитка. Не разворачивай томительного свитка. Ты знаешь всё давно. От альф и до могил Душой измерены земные расстоянья. А там, на небесах, пронзительней, ясней Над трехаршинною бесспорной бездной дней Луны загробное, незрячее сиянье. 1935 ЦЫГАНСКАЯ БАЛЛАДА
Ich schluss eine Katz am Zann,
Der Anne, der Hex, ihre schwarze liebe Katz.
Gothe
Мяукнула кошка на крыше дощатой: Проснулась, взыграла нечистая сила, И в чаще заохал леший мохнатый, И с неба звезда покатилась – Через пень, пень, пень, Через лес, лес, лес, Прямо в ад. Три меченных накрест забил я дробинки В ружье и три черные козьи шерстинки, И кошка упала к ногам моим, воя И землю когтями кровавыми роя, – Через пень, пень, пень, Через лес, лес, лес, Прямо в ад. Шесть старух явилось и стали у двери, Но по имени ведьм я окликнул: Ты Дарья, ты Марья, Авдотья, Лукерья, А ты Катерина, и ты Акулина – Через пень, пень, пень, Через лес, лес, лес, Прямо в ад. И старухи исчезли, как ветер стеная, В соседней деревне зажглась огневая Зарница. И скрипка запела в руках моих дико, И звуки неслися, лихие, как лихо, Как по небу красная птица – Через пень, пень, пень, Через лес, лес, лес, Прямо в ад. Всё быстрей я летел под луною двурогой, В алой мгле подо мной исчезали дороги, Ногами скользил по земле обгоревшей, Смычком я касался звезды побледневшей – Через пень, пень, пень, Через лес, лес, лес, Прямо в ад. 1935 ДЮРЕР
Склонись над книгой – тихие страницы Раскроются, как дальние дороги. Уже летят невиданные птицы, Пасутся белые единороги. Германские тяжелые тритоны Плывут по Рейна златоносным водам. И виноградников пьянеют склоны Под голубым и неподвижным сводом. Веселый рейтер, весь литой из стали, Беспечно скачет по дороге пестрой, Но знающий скелет, глазницы пяля, Ему грозит своей косою острой. Вот собралися молодые ведьмы Лететь на шабаш в сладострастном страхе. Крестом цветут рогов оленьих ветви И на коленях молится Евстафий. Вот Апокалипсиса всадник мстящий Земле несет невиданные муки, Но защищают мир переходящий Апостолов молитвенные руки. Над месяцем блаженная Мария Стопою легкой попирает змея, И облаков струится литургия, Над яслями младенца нежно рдея, И кроткий лев у ног анахорета Лежит и дремлет под псалмов журчанье, И в откровении теней и света Вдали встают, как давние преданья, Готические города, темницы, Соборы, площади и римские фонтаны, По улицам грохочут колесницы Великолепного Максимильяна Среди толпы, и музыки, и криков. И этот мир таит в себе глубоко Весь этот пир обличий, красок, ликов – Художника всевидящее око. 1936 ИЗИДА
Душа еще полна видений. Ей чудится подземный свод, И знаки мертвых поколений Она с волненьем узнает. Кто ей в скитаниях поможет? За ней – некрашеный порог. Уже ее во тьме тревожит Могильный осторожный бог. Бормочут тише, глуше маги, Всё уже страстное кольцо. И в огненном сияньи влаги Горит любимое лицо, И ниспадают покрывала, И обнажаются миры. Но всё, что сердце предсказало, Лишь отсвет роковой игры, Улыбка сфинкса средь пустыни, Пути, подвластные судьбе… О, знанье полное отныне Тебя во мне, меня в тебе. 1935 «Ночных небес томительный избыток…»
Ночных небес томительный избыток, И вспышки краткие июньских гроз, И в лепестках поблекших маргариток Полупризнанье, длительный вопрос, И влажных губ невнятный жаркий лепет, И первых капель сбивчивый ответ, Зарниц далеких неизбежный трепет, И мрак и свет, и снова мрак и свет. 1936 «Чем ты противилась сильней…»
Чем ты противилась сильней, Уединяясь безрассудней, Оберегая скудость дней – Безлюбые глухие будни, Тем я упорнее ловил Твое невольное волненье, Как пенье голубых светил, Как волн полночное кипенье. И легкое движенье плеч, Стесненных осторожной тканью, Твоя прерывистая речь, Досада и полупризнанье – Всё приближало ясный час, Когда поблекнут все утраты И алой кровью свяжет нас Слепой, пылающий, крылатый. 1936 «Усолнечной стены стоит сосна…»
У солнечной стены стоит сосна Зеленая, в лазури утопая. В моей душе нежданная весна И торжество негаданного мая. И озеро, и лес, и берега, Где тихо бродят кроткие олени, Нелегкие редеют облака И воздух пьян игрою светотени. Боюсь нарушить строем медных лир, О радости гремящих невозможной, Боюсь смутить настороженный мир Твоей души певучей и несложной. В тот ясный край дорогу вновь найду ль? Но ближе лета полнозвучный голос. Уж золотит невидимый Июль Твоих волос отягощенный колос. 1936 «О хореямбы утренней зари…»
О хореямбы утренней зари, Как восклицанья девушки влюбленной. Анапесты ты сумраку дари Над гладью вод, над тишиною сонной. Трибрахии покажутся порой Объятиями свиданья и разлуки, И мир, ритмической взволнованной игрой, Пусть снится. Ты протягиваешь руки Из круга узкого судьбы и дольних мук К размерным колебаниям эфира. И вот ты весь – дыхание и звук, Миры колеблющая лира. 1936 «Октябрьский холодный небосклон…»
Октябрьский холодный небосклон, Избыток чувств и красок увяданье. И убывающих лучей лобзанье. Круженье листьев. Поворот времен. Не в первый раз. А всё глядишь на мир, К которому привыкнуть ты не можешь, Воспоминания напрасно потревожишь: Летит душа в разреженный эфир Сквозь облака, и бури, и туман, И жизнь, и смерть в стремленьи забывая, – Так птиц летит упорный караван К сиянию полуденного рая. «О юноша, счастьем ты был побежден, и не раз…»
О юноша, счастьем ты был побежден, и не раз. Всю горечь изведал утраты и весь одиночества холод. И снова в сияньи твоих торжествующих глаз Безумие пело: я вечен, я счастлив, я молод. 1936 «Осенние истлели багрецы…»
Осенние истлели багрецы И нежные бледнеют акварели, И дуют ветры – легкие гонцы Зимы – в похолодевшие свирели. И серые струятся облака В разреженной чувствительной лазури, Твоей души касаются слегка. Не призывай довременные бури. Не облекай в их стон твой смертный страх – И жизнь, и смерть теперь неуловимы: Они смесились в тонких тростниках, Как над рекой опаловые дымы. «Только нежный, бледно-голубой…»
Только нежный, бледно-голубой Полог неба и ландшафт спокойный. Звезды, вечер, пруд и тополь стройный. Насладись минутною игрой Облаков, и света, и созвучий, Полнящих еще немую грудь, Погрузись, отдайся, и забудь, И себя надеждою не мучай. Отступи в мерцание глубин, Слушай шепот листьев – зов Орфея, Ничего в прошедшем не жалея, Цельного мгновенья властелин. И звезда зажжется над тобой. И ты будешь как ландшафт спокойный – Вечер, пруд, и тонкий тополь стройный, И бессмертный полог голубой. «Окружена ограда темною листвой…»
Окружена ограда темною листвой, Побеги винограда шепчут надо мной. Сквозь облаков разрывы слабый свет проник, Уж на волнах трепещет лунный бледный лик. В тиши июньской ночи легкий шаг звучит. Калитка тихо скрипнет – милая спешит. И если не обманет сердца вещий стук – Прикосновенье близко нежных тонких рук. «Я просил у вышних богов…»
Я просил у вышних богов: «Дайте мне мудрость, о боги!» Я не мерил моих шагов По восходящей дороге. В одиночестве и чистоте Проникал в небес пределы, Постигая ритмы в числе, Преступая границы тела, Не нашел запретных плодов До звезд вознесенного древа. А в тени земных садов Мне протягивала руки Ева. И я понял: неполно мое От страстей отреченное знанье. Ускользающее бытие Стало тайною обладанья. И познал я бога в крови, Что струится всё непокорней. Изголовьем стали любви Древа горькие корни. МУЗЫКА НАД ВОДОЙ
Над рябью сонных вод последний луч погас, И стих волынщиками выдуманный трепет, И восемнадцатого века без прикрас Печальный снится лик, печальный слышен лепет. Наивный скрипками разыгранный бурэ, Отплясываемый пред сельскою таверной, Как лента пестрая в вечернем серебре, Мелькнул пред публикою грустной и манерной. И Божьей милостию английский король Георг ганноверское вспомнил заточенье, Жену-изменницу… рыдает фа-бемоль И разрешается как бы аккордом мщенья. Казалось королю, что бьют последний час Над тихой Темзою старинные куранты. И плакали вдали, где свет зари погас, Меланхолические Гайдена анданты. «Девушка в широком красном платье…»
Девушка в широком красном платье, Как в объятьи пламени, пришла. Что тебе могу смущенной дать я Из сокровищниц добра и зла? Сердца слышу частое биенье. И любовь нежданная твоя – Как звезды негаданной рожденье На привычном небе бытия. ВАРИАЦИЯ НА МОТИВ ИЗ ЛЕРМОНТОВА
(Парус)
Я – как матрос, рожденный в час прибоя На палубе разбойничьего брига. Его душа не ведает покоя. Он не боится рокового мига. И с бурями, и с битвами он сжился, Но, выброшен на берег одинокий, Он вспомнил всё, о чем душой томился, И бродит по песку в тоске глубокой. Как солнце ни свети ему с зенита, Как ни мани его деревьев шепот, Его душа лишь бедствиям открыта. Он слышит волн однообразный ропот. И, всматриваясь в дымные пределы, Где разыгрались волны на просторе, Мелькнет ли вновь желанный парус белый, Крылу подобный чайки диких взморий. Там, на черте, что воды океана От серых тучек, мнится, отделяет, Полотнище, рождаясь из тумана, Видением мгновенным возникает. И, приближаясь к берегам безвестным Могучим, ровным бегом, – не спасенье, А новое ему несет волненье, И ярость бурь, и колыханья бездны. «И если так – сольются облака…»
И если так – сольются облака В живую арку, И если так, то победим века И злую парку. Не хлынет, но пробьется узкий свет Сквозь отреченья – Негаданный и чаянный ответ На все сомненья. И не считать смиренные гроши – Что за, что против, Но ждать восстановления души, Одушевленья плоти. ПАМЯТИ Е. В. АНИЧКОВА
Вот книги старые под слоем мертвой пыли. Не славит их народная молва. Сперва не поняли, а после позабыли Их мудрые и вещие слова. Через столетия звучит их голос снова, И прошлого приподнялся покров. Иносказания тончайшая основа Цветами заткана земных лугов. Там пенье Сирина и песни Алконоста, Там хоровод идей и дум былых, Там мертвецы вселенского погоста Являются, как встарь, среди живых. Из старых книг, из тайников былого Ты новое откроешь миру слово. 1937 ЗА РУБЕЖОМ (1936-1954)
И даже мглы – ночной и зарубежной
Я не боюсь.
А. Блок
«Ангелы моей страны родной…»
Ангелы моей страны родной, Видел вас в моем бессильи: Распростерли надо мной Белые израненные крылья. Только миг – и отступили прочь, В сон отчизны ледовитый. Уж никто не в силах мне помочь, И лежу я как убитый. Но сквозь призму хладного огня, За чертой последней отречения, Различаю – вне меня – Времени возвратное движение. Хлынет сердца жертвенная кровь В древний холод мирозданья. Зазвучу перед тобой, Любовь, Обнаженным голосом страданья. 1933 ГРАЖДАНЕ ВСЕЛЕННОЙ
…Мы – граждане вселенной, Всем близкие, всем чуждые; мы – дети России, обновленной сокровенно. По всем путям, по бездорожьям многим Идем с Востока, видим запад солнца И говорим на многих языках. В гонении, в рассеяньи, в смущеньи Умов и в нищете усталой плоти Не гневный страх, но звездное терпенье Таим в сердцах, где нет давно надежды На торжество земных великолепий. Пускай вокруг, хуля людей и Бога, Случайные попутчики толпятся, Взывая о возмездьи, о величьи Былого, и влачат с собой повсюду – От стен Парижа до манджурских сопок И храмов потрясенного Китая – Тоску утробную по растегаям, Воспоминанья о садах вишневых, Туфлях обломовских, и самоварах, И табелях о рангах, и скрижалях Незыблемых, и о столпе закона, – Они не мы. Их поглощает время. И мемуарным отсветом мерцают Их призрачные хищные обличья. А мы таим в себе непостижимый, Единый лик Архангела России. Мы огненною скорбью крещены, Живой и мертвою водой омыты; Пройдя врата отчаянья и смерти, Мы поняли величие и силу Сопротивление в духе. Наступили Те времена, когда опять поэты Ведут народ в пустыню, иссекая Потоки вод из скал невозмутимых, Чтоб из сердец текла живая влага. Мы восстаем магическою силой Над злобою египетской и болью Склонившихся к земному тленью дней, Над хаосом российских днепростроев, Над рудами сибирскими, над сонмом Левиафанов, торжищ и колхозов, И видим, что ушли в земные недра Благие духи. Мать-земля сырая Лежит без чувств. Лишь ангелы успенья, Как странники, являются бездомным На перекрестках, рубежах, распутьях России… 1935 «В моих последних, татарских…»
В моих последних, татарских, Еще не крещенных глубинах Над пеплом усадьбы барской Слышится свист Соловьиный. Мне видится дикое поле, Дотла сожженные сёла. О вольная воля, Разбойничьей песни веселость! Во мне пламенеет, клубится Вся страсть возмущенной стихии: Я больше не в силах скрыться От страшного зова России. 1936 «Я не хочу быть чище и святее…»
Я не хочу быть чище и святее, Чем родина моя. Нет, лучше смерть, нет, лучше нож злодея И мрак небытия, Чем причитания святош и стариц, И ектеньи ханжей, И укоризненный горе воздетый палец, И белый бред вождей. Кому судить, – в борении, в страданьи Над бездною времен, Россия, ты – святое упованье Народов и племен. Пускай еще слепых стремлений взрывы Терзают облик твой, Ты создаешь невиданные дивы, Ты жертвуешь собой. Ты восстаешь из бездны возмущенных Вскипающих глубин. Отчизна мира, сердце угнетенных, Мой путь и твой – один. 1936 «Да, я знаю: из крови и мук…»
Да, я знаю: из крови и мук, Из позора и смрада, Из сведенных отчаяньем рук, Из привычного ада, Из чумных и расстрелянных лет, Что зияют как рана, Из жерла пожирающих бед, Непосильного срама, Из трущоб, и песков, и пурги Всероссийского горя, От варягов до желтой Урги И от моря до моря – Восстает от последнего дна Обессиленной бездны И грядет океана волна! – Многолика, безвестна, Всё мощней, всё слышней, всё ясней, И сердца потрясает глухие В озареньи очищенных дней Молодая Россия. 27 декабря 1936 «Опять кричат досужие витии…»
Опять кричат досужие витии, И режет воздух громкоговоритель, И делят ризы алые России, И каждый мнит, что он ее спаситель. Но мне ль судить измученную землю? Не соблазнюсь ни правдой, ни химерой: Какая есть, о родина, – приемлю С терпением, надеждою и верой. 1937 «Опять нас разделяют знаки…»
Опять нас разделяют знаки. И твой не мой, и мой не твой. Кровавые восходят маки Над обнаженною землей. В твоей руке тугая лира. К чему? В честь явленных богов Уже возносится секира И связень древних батогов. И крест надломленный кружится, Не в силах вечность побороть, Звезда кровавая нам снится, Вонзается в живую плоть. Разит нас серп, крушит нас молот, Слепят плакатные огни, И ненавистью мир расколот. Смирись. Душой навек усни. И растворись в толпе безликой, Воспламеняйся, холодей, Приветствуй исступленным криком Непререкаемых вождей. И, разрушая, погибая, Плечом к плечу и к мысли мысль, Верь в торжество земного рая И в правоту священных числ. Но если лирою Орфея Ты выведен за тот предел, Где только духи, пламенея, Встают над прахом душ и тел, Тогда, превыше всех страданий, Пылай ликующим огнем, Освобождая от желаний, От страха смерти, И в твоем Огне вселенском и кристальном Преобразится дольний слух, И в океане изначальном Бессмертный отразится дух. 1937 РОДИНЕ
Только ты. Отягчаются веки Долгожданной слезой. Только ты – и певучие реки Вновь текут предо мной. И со мной – колыханья, мерцанья Уходящих годин, Словно не было вовсе изгнанья И досрочных седин. Словно грудь эта только дышала Первых дней глубиной, И душа только звукам внимала Древней песни степной. 1938 ИСПАНИЯ
Испания, нет нам роднее И нет обреченней страны. Из бездны столетий, рдея, Из пламенной глубины Встают твои скалы, твердыни, Дороги, соборы, сады Под пенье загробной латыни, Под звон медно-красной руды. Твоя золотая армада Плывет к берегам Ципанго. Но слышится тихое «Nada» – Понятное нам «ничего». И там, над толпой, воспаленной Миражами долгих сиест, Колеблется – вижу – зеленый Святой инквизиции крест. И скорбью – упорнее зонда – Пронзает сердца и звенит Пустыни мираж, canto hondo, И вдаль заключенных манит. И в карцере тихой Севильи, В оковах меж гордых колонн Поруганный нищий в бессильи, Безумной мечтой уязвлен, Провидит сквозь полдня дремоту В кристальном и звездном огне Печальную тень Дон Кихота На тощем, как вечность, коне, – Чтоб смехом, и болью, и смехом Звучали, пьянели века И чтоб несмолкаемым эхом Сердца отзывались, пока Не встанет из бездны падений, Играя с превратной судьбой, Народный и солнечный гений Над древней испанской землей. 1937 «Как Улисс, отверг я обольщенья…»
Как Улисс, отверг я обольщенья Запада обманчивых Цирцей. Всё ясней мне было превращенье Бедных спутников моих в свиней. 1938 «Двадцать лет по лестницам чужим…»
Двадцать лет по лестницам чужим, Двадцать лет окольными путями К цели неизвестной мы спешим. Наш народ давно уже не с нами. Он велик, могуч и молчалив. Хоть бы проклял нас, но нам ответил. Мы забыли шум родимых нив. Всуе трижды прокричал нам петел. Отреклись мы от родных глубин И прервали связь святую сердца. Дожили до роковых седин С кличкой иностранца, иноверца. Чем отверженности смыть печать, На какую смерть идти и муку, Чтобы сердцем снова ощущать Круговую верную поруку? 1938 СТАРЫЙ ЭМИГРАНТ
Когда-нибудь, чрез пять иль десять лет, Быть может, через двадцать – ты вернешься В тот небывалый, невозможный свет: Ты от него вовек не отречешься. Увидишь родину. Но как понять То, что от первых лет тебя пленило? Ты иначе уже привык дышать, Тебе давно чужое небо мило. Согбенный и восторженный старик В заморском платье странного покроя, Прошедшего торжественный двойник – О, как ты встретишь племя молодое, Привыкшее размеренней дышать И чуждое твоим любимым бредам, Стремящееся мир пересоздать, Ведущее к светилам и победам? Подслушаешь с надеждой и тоской Порыв, задор в кипучей юной песне. И побредешь, качая головой, Сокрыв в груди – всё глубже, всё безвестней – Безумные, бесцельные мечты. Минуя улицы и площади столицы, За городской чертой увидишь ты, Где тают в далях призраки и лица, Просторы древние. И где-нибудь в тиши, Где тракторы еще не прогремели, У позабытой дедовской межи Ты остановишься, достигнув цели. И ты поймешь: земной окончен путь. Вот ты пришел в назначенную пору, Чтоб душу сбереженную вернуть Бескрайнему родимому простору. 1938 «Всем в родимом краю незнакомый…»
Всем в родимом краю незнакомый, После стольких дорог и чужбин Буду, странник, сидеть на соломе, Блудный родины сын. Верно, кто-нибудь мне улыбнется, Смысл пойму мной утраченных слов. Тихой родины ветер коснется Поседевших висков. И в ответ этой ласке, ликуя, И сильнее земного конца Песнь польется, волнуя, связуя Тайной силой сердца. 1940 К МУЗЕ
Твои слова размеренны и скупы. В них тлеет пламя прежнего огня. Ты словно с болью разжимаешь губы И редко посещаешь ты меня. Ни нежности, ни слез, ни упованья Не вызовешь, – а всё бы ты могла. Твоих очей, где неземное знанье, Пророческая не туманит мгла. Но силою от счастья отреченья И жертвуя мгновенной красотой, Ты обещаешь горькие прозренья И новою смущаешь высотой. 1941 БАЛЛАДА О ПЯТИ ПОВЕШЕННЫХ
Огромное небо наполнилось ветром восточным. И августа дрему нарушил крылатый пришлец. И было всё странно в то утро и зыбко, неточно – Порывистей волны Дуная и резче биенье сердец. Степей черноморских дыша раскаленною силой, Пять трупов повешенных ветер в лазури качал. И небо казалось огромною братской могилой. Но, гнев затаивши в груди, я стоял и молчал. Кто были они, молодые, за дело святое Отдавшие жизнь, завершившие краткий свой путь? Не знаю. Но, верно, славянское имя простое Наполнит волненьем потомков стесненную грудь. И там, где сливаются югославянские реки, Свой путь направляя к великой советской стране, На перекрестке эпох они опочили навеки, Но тень их висит надо мною, но голос их слышен во мне. И, глядя спокойным и судящим взором поэта, Сдержав возмущенье в груди и отчаянья стон, Свидетелем стал для еще не рожденного света. И живы во мне мертвецы, чтоб ожить для грядущих времен. И видел над площадью рабской, где гнется покорная шея, Где сердце оковано страхом и торжествует тевтон: Грядущие ветры с востока несут, пламенея, Полотнища алых и непобедимых знамен. Белград, август 1941 «За узкою тюремною решеткой…»
За узкою тюремною решеткой Рождается неясная заря, Неверный свет седой земле даря С улыбкою стыдливою и кроткой. Еще один осенний вялый день, Подхлестанный надеждою и страхом, Рассыпется пустозвенящим прахом, И новая падет на землю тень. И Баницы задремлет каземат. – Что завтра, друг, – расстрел, освобожденье? А где-то там леса гудят, шумят, И в гуле том – борьба, свобода, мщенье… 1941. Концлагерь «Баница». Белград БАЛЛАДА О ДОМЕ
Ты видел ли тот мертвый дом? Скажи, в какой стране? Не всё ль равно, и пусть на слом Он обречен – во мне Он отразился, чтоб потом Столетия стоять И тесным памяти кольцом Сердца людей сжимать. Висел лохмотьями бетон, Ободранный скелет Чуть прикрывая. Сотни тонн Смесили мрак и свет. Там провалился потолок, Там грузно пол осел. Повеял легкий ветерок В подвале сколько тел? Как будто запах тубероз Исходит из щелей. – Молчи. Напрасен твой вопрос. Тот запах всё сильней. Смотри наверх – на лоскуты С цветочками обой, На небывалые кусты Над скрюченной трубой, Там застеклили небеса Лазурью пропасть рам: Сияет древняя краса И слышен птичий гам. Не вспоминай. И в день-деньской, Спасая свой паек, Уйди скорее с головой. Тебе и невдомек, Как там живой жилец могил, Когда пронесся шквал, До пояса закопан был, Пять суток умирал, Пока стеклом тот человек На кисти вены не пресек, Чтоб на сознанье снизошла Спасительная мгла. – К чему вопить и проклинать! Настанет тишь да гладь. И будут много, много губ, Победу празднуя опять, Трубить в миллионы труб. Должны мы есть и пить, любить, Трудиться, веровать и жить… Не надо траурных венцов. Оставим мертвым хоронить Ненужных мертвецов. Забудем плач, стенанья, вой, – Живым понятен лишь живой. Но он – Европы мертвый сын, Из тысячи руин Восстанет призрак роковой, Безвестный гражданин. Безумен, полупогребен, Поднимет руку он, И хлынет кровь, и потечет Над арками побед. И будет праздник ваш смущен, И в ликованьях слышен стон Неутоленных лет. 1941, Белград «Кто не сидел в подвалах, не дрожал…»
Кто не сидел в подвалах, не дрожал, Прижавшися к дверной неверной створке, Кто не мечтал впотьмах о черствой корке, Не ощутил уколов сотен жал В своем усталом сердце, кто не ждал Погибели от торжества лазури, От случая, судьбы иль просто дури Незримых сил, и кто не проклинал И день, и час, и жизни гнет бетонный, Когда обвалы заглушали стоны И кровь мешалась с гарью и песком, – Еще не сын Европы обновленной: В его душе, еще не потрясенной, Не прозвучал богов урочный гром. 1941 «Над победителем и побежденным…»
Над победителем и побежденным Зажжется та же алая звезда, И канут в бездну быстрые года, И мир предстанет снова обновленным, Умолкнут звуки боевых фанфар, И в обмороки превратятся взрывы. И там, где дикий бушевал пожар, Пройдут стада и всколосятся нивы. И только стих суровый сохранит Проклятья и стенанья той эпохи, Когда в сердцах взорвался динамит И жизнь распалась на сухие крохи. 1941 НА 1943 ГОД
Годов живых порвалась нить. И всё мрачней в ночи личина века. И как нам в этом мире сохранить Простой и гордый облик человека? Окровавленная всё выше груда тел, А жизнь и смерть уж не играют в прятки. С такою мукой, верно, не глядел Эдип в лицо мучительной загадки, Как я гляжу в лицо твое, о год Надежды, страха и пресуществленья. Иль духа нового я обрету оплот, Иль унесет меня круговращенье Времен грядущих? Каждый день и час К нам приближает роковые сроки. Но океан войной взметенных масс Не обуздают прошлого пророки. О Родина, твоих просторов власть Сковала ярость европейской лавы, И если суждено нам в битвах пасть, В сиянии твоей падем мы славы. Страх за тебя исчез в душе моей: Подземные я слышу содроганья. В тебе шумит пожар великих дней, К тебе летит святое упованье. Ты новый миру принесла завет, Ты ниспровергла древние кумиры. И знают все: в тебе вселенский свет. Твоя судьба слилась с судьбою мира. 1942 «Когда в сердцах настанет тишина…»
Когда в сердцах настанет тишина, И будет жизнь улыбкою согрета, И все увидят, что весна – весна, Богата осень, миротворно лето. Когда вернется истинный Орфей На землю, им покинутую ныне, И ключ забьет в песках души твоей, Ключ памяти в отверженной пустыне, – Тогда услышишь сердцем голоса И музыку созвездий и растений, Тогда прольется чистая слеза На мир привычный черствых отречений. 1942 «– Забудь. Покорствуй, иль навек усни…»
– Забудь. Покорствуй, иль навек усни. К чему душа ослепшая пророчит Тебя гнетут расстрелянные дни, Сиренами пронизанные ночи. – Нет, я не сломан страшною судьбой. Я вижу путь достоинный и правый. Из памяти возникнут предо мной Руины Новгорода и Варшавы, В снегах кровавых гордый Ленинград, И городов трагические хоры Упорной Англии, Берлина ад, Где времена разверзлись и просторы. Пусть разрушенья громкие дела Колеблют волны и сосут антенны. Не только камни, дерево, тела Распались в вихрях дикой перемены – Взорвались души. Лабиринты дум, Нерукотворные колонны чувств напевных В провалы рухнули. И созерцает ум Миры разъятых атомов душевных. О Зодчие, над хаосом руин Горит звезда в разреженном эфире, Строители неведомых глубин, Таитесь вы в опустошенном мире, Чтоб Человечества воздвигнуть новый храм На ясных высях юных поколений, Когда свои миры откроет нам Столетия освобожденный гений. 1943 «А не пора ль, товарищ, в партизаны?..»
А не пора ль, товарищ, в партизаны? Туда, где в чащах борется народ, Где чист и ясен грозный небосвод, Осмыслены страдания и раны. Не снится ль и тебе простор полей, Отроги гор, лесов могучих шумы? Твой час пришел, о прошлом не жалей. Решительный, спокойный и угрюмый, Уйди туда, где жизни бьют ключи И где сильней, чем смерть, святое мщенье. Как моря гул для путника в ночи, Ты Родины услышишь приближенье. 1943 ВТОРАЯ ХОТИНСКАЯ ОДА
Здесь Днепр хранит мои границы,
Где гот гордящийся упал
С торжественныя колесницы…
Ломоносов
I О ты, в порфиру облаченный Багрянородный мой народ, Лавиной рушащий препоны, Подобен гулу мощных вод, – Ты одолел все испытанья, Ты исчерпал до дна страданья И, вечной славой осенен, В себе самом нашел ты силу, Чтоб нового изгнать Аттилу Германских варварских племен. II Он шел – и содрогались степи, Испепелялись города. Неся огонь, и меч, и цепи, Столетья рабского труда. Пылая яростью Валгаллы, Он осквернил Кавказа скалы, Эльбруса запятнал снега, Увидел мать всех рек российских И встал в преддверье стран азийских У Каспия солончака. III Судьба тирану изменила: Пред градом с именем стальным Его губительная сила Истаяла, как волжский дым. Там пали русские перуны. И вспять пошли Европы гунны. И Дон великий, и Донец, И древний Днепр средь новых строев Узрели торжество героев И как назад потек пришлец. IV Да, он покинул наши горы, Украйны золотой поля, Новороссийские просторы, Святые подступы Кремля, И Севастополя руины, И Крыма светлые долины, Озера, веси, города, И Новгород неопалимый, И Ленинград несокрушимый, Врагом не взятый никогда! V И у границ, где русских славой Полны и Плевна, и Сулин, Где предки шли стезей кровавой, Достигли мы тебя, Хотин. За нами – мир освобожденный, Пред нами – мир порабощенный. Стоим у прикарпатских врат Державы старой Осмомысла; Туда, где немцев ночь повисла, Наш проникает зоркий взгляд. VI
