Сестры-близнецы, или Суд чести

— Я лучше уйду. — Алекса поднялась с колен. — Конечно, вам хочется побыть с ней одному. — После нескольких нерешительных шагов она остановилась. — Мой муж хочет, чтобы мы уехали сразу же после похорон. У него в Вене есть еще дела по службе. Вероятно, мне больше не представится случай еще раз с вами поговорить, поэтому я хотела бы вас сейчас попросить: не оставляйте моих дедушку и бабушку. Они вас любят и нуждаются в вас. — Ее голос пронзил его до самого сердца. Это был голос Беаты. Она же, кажется, собиралась уйти!

— Пожалуйста, не беспокойтесь о них, — ответил он.

В каком-то безотчетном порыве она обняла его за шею и, приподнявшись на цыпочки, поцеловала его в щеку. Ее большие, при свете свечей отблескивающие влагой глаза были такими же, как у Беаты. Прядка волос скользнула по его щеке. Должен ли он прижать ее к себе? Или оттолкнуть? Он положил руки на ее плечи, и это ощущение чего-то родного заставило его содрогнуться. Его реакция ужаснула его, и он сделал шаг назад.

Она почувствовала его возбуждение и мгновенно опустила руки. Воцарилось неловкое молчание двух людей, которые в замешательстве не могут понять, что произошло.

— Я должна идти. Мой муж уже наверняка ищет меня. — Чары были разрушены. — Не потому, что он ревнив. Просто все мужчины в Пруссии считают женщин, на которых они женятся, своей собственностью.

Николас не мог себе представить, что это относится и к Алексе тоже.

После утренней мессы на следующий день гроб с катафалком, запряженным шестью лошадями, был привезен в кирху Шаркани, где заупокойную службу должен был провести епископ фон Весцпрем. После этого Беата должна была быть похоронена в фамильном склепе Каради на деревенском кладбище. Гости отправились в экипажах, Николас, его отец, старый Рети, работники и слуги замка следовали за катафалком пешком.

Это было чудесное утро, все вокруг утопало в пышной зелени, стоял аромат свежескошенной травы. Николас, который провел ночь в капелле, двигался чисто механически. Мучительная, безжалостная мысль, что Беата потеряна безвозвратно, неотступно следовала за ним и впивалась в него со всею силою неотразимого горя.

У него не было никаких планов на ближайшее время. Оставаться в Шаркани ему было просто невыносимо. Можно вернуться в Вену, но ни в коем случае не в старую квартиру во дворце Каради, где многое напоминает о его жизни там с Беатой и, кроме того, где постоянные мелкие стычки родителей раздражали его. На свете существовало множество мест, которые он никогда не видел, и ему подумалось, не отправиться ли путешествовать. Но тут же эта мысль была отброшена. Post equitem sedet atra dura,[3] как сказал один деревенский поэт более двухсот лет назад. Нет, от своей печали не убежишь. Ему не остается ничего другого, как с головой уйти в дела своей службы при Генеральном штабе и, возможно, перевестись служить куда-нибудь, где тягостные воспоминания не будут его так сильно мучить.

Эти мысли занимали Николаса во время мессы. Слова епископа, молитву, музыку органа и церковное песнопение он вообще не воспринимал. Когда траурная процессия медленно направилась к могиле, на голубом небосклоне появились первые облачка. После нестерпимой духоты в церкви подувший с востока свежий ветерок стал живительным глотком воздуха для всех. На площади перед кирхой и на кладбище толпились люди, которые довольно неохотно уступали место для траурного кортежа. Некоторые, казалось, действительно были опечалены, другие пришли только из любопытства, все были в воскресных нарядах, мужчины снимали шляпы, женщины крестились.

У могилы духовный пастырь Беаты и Николаса немногими, но простыми словами благословил Беату в последний путь.

Николас возвращался домой вместе со стариками Рети. Говорили мало, но каждый испытывал от присутствия другого какое-то утешение. От приглашения на обед в замке старая женщина отказалась. Несмотря на свои семьдесят четыре года ее лицо хранило еще следы былой красоты. Покрасневшие от слез глаза своей голубизной напоминали глаза сестер-близнецов. Они наследовали и стройную фигуру своей бабушки.

— Дом все еще полон гостей, а чужих людей мне бы не хотелось сейчас видеть, — со скорбью в голосе произнесла она.

— Мы могли бы пообедать одни. Только в узком семейном кругу. Вы же виделись с Алексой вчера только мельком, — мягко настаивал Николас.

— Алекса… — Она глубоко вздохнула, хотела что-то сказать, но промолчала.

— Вы не хотели бы ее еще видеть до их отъезда? — удивленно спросил Николас.

— Ах, она слишком похожа на Беату. У меня просто сердце разрывается.

— Она точно такая же твоя внучка, как и Беата, — с упреком в голосе сказал Рети.

— Она не такая, как Беата, и никогда не была такой, как она. — Старая дама вынула платочек и промокнула слезы. — Иди один на обед, Кальман, а меня высади у дома. И скажи Алексе, если она хочет со мной попрощаться, я буду рада ее видеть.

Когда Николас провожат чету Годенхаузен на станцию, Алекса попросила подъехать к дому старых Рети. Она элегантно протянула встречавшему их старому Рети руку для поцелуя; это был жест королевы. Оба пробыли у стариков не более десяти минут. По пути она поддерживала светскую беседу, и Николас спрашивал себя, не является ли это деланное хладнокровие только попыткой скрыть боль расставания.

Он облегченно вздохнул, когда поезд с Алексой скрылся за поворотом. В любом случае, эта встреча не принесла ему никакого утешения.

Глава II

Для Алексы посещение Шаркани после долгих восьми лет оказалось огромным разочарованием. Это было для нее своего рода паломничеством, которым она в душе своей хотела доказать, что любила Беату и эта любовь была сильнее времени и пространства, разделявших сестер. Она хотела бы объяснить Беате, как больно было жить в разлуке, как часто она шептала по ночам ее имя, и как, находясь вдали, ей не хватало сестры, и как она тосковала по ней.

До двенадцати лет девочки были неразлучны, и вдруг их оторвали друг от друга. Больше они не виделись. Алекса была убеждена, что Беата так же сильно страдает от разлуки, как и она, возможно, даже еще сильней. Алекса была из них двоих ведущей, Беата всегда следовала за ней. Во время посещения Шаркани Алекса напрасно надеялась найти хотя бы какое-нибудь подтверждение тому, что Беата догадывалась, как она, Алекса, постоянно о ней думала.

Алекса, заболев в двенадцать лет, была отправлена, по существу, в чужую страну к тетке, которую она до тех пор никогда не видела. Этого Алекса своим дедушке и бабушке не могла простить никогда. При этом она полагала, что отправили они ее потому, что она была для них тяжелым бременем. Алексе было известно, что она с самого детства была болезненным и неспокойным ребенком и часто ночами из-за нее в доме не спали. За девочкой нужно было постоянно следить, чтобы она что-нибудь не натворила, не ушиблась или не поранилась. В школе она была довольно живым ребенком, но непослушным, чистым бесенком, в то время как Беата, напротив, с первых дней своей жизни доставляла дедушке и бабушке только радость. Беата — значит «счастливая», и она действительно была маленьким счастливым существом, которое всегда было в согласии с собой и окружающим миром. Ничто не могло нарушить ее внутренней гармонии. Даже во время редких ссор с Алексой или деревенскими друзьями ее гнев или обида мгновенно улетучивались, и она об этом больше и не вспоминала.

И в санатории, и в доме своей тетки в Берлине, и позднее в Потсдаме, будучи женой Ганса Гюнтера, Алекса тосковала по дому старых Рети, где жизнь была так проста и надежна. Самой себе она казалась птенцом, выпавшим из гнезда. Алекса была просто уверена в том, что, как только она ступит на родную землю, все ее сомнения и заботы исчезнут и что она там по-настоящему, как никогда до этого, будет любима и желанна. К ее разочарованию посещение Шаркани не дало ничего, что она там ожидала получить. Это было переживанием, которое ни с прошлым, ни с будущим не имело ничего общего, это был шаг в чужую территорию. Желая снова ближе почувствовать Беату, она попросила показать последние фотографии сестры. К сожалению, нашлась только пара выцветших даггеротипов из ее юности и несколько фотографий Беаты, уже будучи молодой женой. Фотографии привели Алексу в смятение и растерянность, так как женщина, изображенная на них, была она сама, только одетая в другие платья. Даже лицо под вуалью невесты было абсолютно тем же. Как бы Алекса ни пыталась представить себе Беату взрослой женщиной, для нее она по-прежнему оставалась маленькой девочкой, которая, плача, провожала увозивший Алексу в Швейцарию поезд.

Поездка из Шаркани в Давос была одним из самых мучительных для Алексы воспоминаний. Тетка Роза ворвалась в дом Рети, как ураган, который должен был оторвать ее от того, что она так любила. Старики Рети беспомощно стояли рядом, уверяя, что все делается только для ее блага и что, как только она выздоровеет, она тут же сможет вернуться. Но Алекса в это не верила. Уже во время посадки в поезд она решила в знак протеста голодать. Но этой решимости хватило только до Вены, где на перроне продавались соблазнительные булочки с ветчиной. Она проглотила булку со здоровым аппетитом, но уже через полчаса девочку под причитания тетки стошнило на ее каракулевую шубу.

В первые три месяца в Давосе Алекса постоянно худела, и веселые шуточки доктора Берендса, главного врача детского санатория «Германия», были все более натянутыми, когда он смотрел на кривую ее температуры.

Перемены, которые отразились не только на температуре или весе, но, главное, на душевном состоянии и, как оказалось, определили будущее Алексы, были вызваны появлением Фелициты фон Хартвег, ее новой соседки по комнате.

Фелиците было четырнадцать лет, она была на два года старше Алексы. В этом возрасте это существенная разница в таком изолированном мирке, как санаторий. Худенькая блондинка, дочка прусского дипломата, могла часами, которые они проводили в креслах на крытой террасе, рассказывать Алексе всевозможные интересные истории. Если Фелицита иногда и изображала из себя умную взрослую, то в принципе она была маленькой девочкой, веселой и немножко дерзкой, в обществе которой находиться было приятно. Кроме того, имя Фелицита означало «счастье», а Беата означало «счастливая». Это удивительное совпадение навело Алексу на мысль, что появление Фелициты не обошлось без вмешательства высших тайных сил, чтобы, по крайней мере, на время заполнить ту пустоту в ее жизни, которая образовалась в результате разлуки с Беатой.

До знакомства с Фелицитой весь мир для Алексы был ограничен Шаркани и его окрестностями. Кирха Св. Иосифа в Комароме была самым высоким зданием, которое она видела, а члены семейства Каради казались просто полубогами. Рассказы Фелициты привели к тому, что этот, до сих пор сияющий, мир вдруг стал казаться Алексе бедным и ограниченным.

Еще во время поездки в Давос ее тетка Роза фон Цедлитц дала понять, что она, по-видимому, возьмет Алексу после лечения к себе в Берлин. Эта перспектива поначалу привела девочку в ужас, но, поразмыслив, она решила, что Берлин стоит того, чтобы пожить у тетки. Девушки в Шаркани, выходившие замуж за местных помещиков — из которых одни были зажиточными, другие жили на грани бедности, — приносили в жертву свою молодость, ухаживая за непослушными детьми, неверными мужьями и воюя с нечистыми на руку слугами. Жизнь их протекала в постоянном страхе перед болезнями, эпидемиями свиной чумы или ящура, природными напастями вроде града, засухи или наводнений и в страхе перед нежелательными беременностями. Алексе представлялось вполне возможным, что, будучи племянницей генерала в Берлине, она сможет вести гораздо более беззаботную, полную развлечений жизнь по сравнению с той, которая ожидала бы внучку обедневшего помещика в Шаркани.

Адальберт фон Цедлитц, муж тетки Розы, сделал блестящую военную карьеру. Он был прикомандирован к Генеральному штабу, и это обеспечило ему и его жене возможность бывать при дворе. Роза, выйдя за него замуж, сделала гораздо лучшую партию, чем она сама надеялась. Ее семья, снабдив дочь довольно крупным приданым, сумела заполучить в зятья представителя знатного, хотя и обедневшего аристократического рода. И Алекса, вопреки предыдущим протестам, под влиянием Фелициты написала тетке, что она с удовольствием приехала бы в Берлин, конечно, только погостить. Это согласие было пустым жестом, так как Роза фон Цедлитц, уже будучи к тому времени ее официальным опекуном, не имела ни малейшего желания позволить ей вернуться в Шаркани.

После года пребывания в Давосе температура у Алексы снова стала нормальной. Доктор Беренд объявил, что она здорова и может вернуться домой.

Роза фон Цедлитц появилась точно в назначенный день, чтобы забрать племянницу. Когда тетка заявила, что забирает ее в Берлин навсегда, Алекса была вне себя от гнева. Но ни слезы, ни уговоры не могли переубедить Розу. В конце концов, считала она, выплатив доктору Беренду тысячи франков за время лечения девочки, Роза приобрела право иметь ребенка в своем бездетном доме. Два дня продолжалась ссора, и наконец Алекса сдалась. Но Роза одержала пиррову победу, потому что Алекса ее не простила.

Роза фон Цедлитц, в девичестве Лутц, в свои шестнадцать лет была просто красавицей, но теперь, в сорок один, ее лицо напоминало засохший на ветке персик. Ее фигура утратила былую стройность, а за свою тяжелую агрессивную походку она получила кличку «бешеный бык».

По дороге в Берлин тетка сообщила Алексе, в какую кругленькую сумму ей обошлось ее лечение, которое спасло Алексе жизнь. Стало очевидным, что тетка никогда больше не позволит Алексе вернуться к дедушке с бабушкой в это, как считала Роза, венгерское варварство, где здоровье девочки вновь окажется под угрозой. Когда они приехали в Берлин, Алекса поняла, что представляет из себя сдавшийся корабль, который тетка захватила и по праву считает своей собственностью.

Квартира семейства фон Цедлитц занимала весь второй этаж дома по улице Кроненштрассе в самом центре Берлина. Четыре просторных, с высокими потолками комнаты выходили окнами на улицу, остальные, в том числе кухня и ванная, — на внутренний двор. Прислуга жила в двух комнатках с крошечными окнами для проветривания.

Алексе была отведена софа и половина платяного шкафа в комнате для шитья, которая выходила во двор. После приезда ей дали время отдохнуть, и только перед обедом она была представлена генералу, который работал в своем кабинете и просил его не беспокоить. Таким образом, историческая встреча состоялась только полчаса спустя. Генерал появился, как всегда, к обеду ровно в половине седьмого.

Адальберт фон Цедлитц давно уже не обладал той замечательной фигурой, какая у него была в молодости и как рисовала его Роза в своих рассказах. Он был невысокого роста, коренастый, с красным лицом и редкими рыжими волосами на голове.

— Так вот какова наша маленькая венгерка, — игриво приветствовал генерал Алексу и потрепал ее по щечке. Как поняла позднее Алекса, он был в необычайно хорошем расположении духа. Во время обеда он следил за тем, чтобы беседа за столом не прерывалась. Генерал позволил себе несколько шуток, чем привел в восхищение свою жену и фрейлейн Эльзу. Фрейлейн Эльза была в доме секретаршей, компаньонкой и домашней портнихой одновременно.

Вначале Алексе казалось смешным, что все в доме вытягивались перед генералом словно по стойке «смирно», но потом ей это стало представляться унизительным и противным. Единственным исключением была Кати, повариха, настоящая берлинская «штучка», которая позволяла себе иногда и подшучивать над генералом. Ей сходило с рук то, что для других было бы расценено как оскорбление «его величества». Впоследствии Алексу больше всего удивляло то, что за пять лет, которые она провела в этом доме, генерал ни разу не повысил ни на кого голос. Наоборот, его «подданных» часто повергало в ужас его беспричинное молчание. Это могло длиться днями или неделями, причем никто не имел ни малейшего понятия о причине.

Неделю спустя после приезда Алекса впервые пережила то, что она впоследствии называла «Сибирью на Кроненштрассе». В ответ на ее бодрое «доброе утро» генерал смерил ее уничижительным взглядом своих пустых цвета латуни глаз. При попытке во время завтрака пошутить с ним тетка оборвала ее:

— Может быть, ты прекратишь досаждать своему дяде?!

Целыми днями в квартире, если генерал был дома, царило холодное молчание, как в склепе, а домочадцы приобрели столь острый слух, что достаточно было тихого поворота ключа в двери кабинета генерала, как все буквально впадали в оцепенение. Только Кати не давала себя запугать. Она распевала песенки, свистела, спорила с Минной, хлопала дверями, гремела кастрюлями и отбивала шницели так, как будто забивала теленка.

Поначалу Алексе было любопытно, ведет ли генерал себя так же и вне дома, но со временем, ближе узнав берлинские нравы, поняла, что такие причуды с ним бывают только дома. Себе она не позволяла ни пугаться, ни обижаться, тем более что не считала себя причиной генеральского неудовольствия.

Однажды в узком коридоре между ванной и рабочей комнатой генерал неожиданно схватил девочку, прижал ее и своими короткими твердыми пальцами до боли сдавил ее уже заметно растущую крепенькую грудку. Как бы она ни старалась в дальнейшем избегать таких встреч, время от времени он все равно ее настигал; всякий раз это происходило во время его приступов молчаливой меланхолии.

Сначала это привело девочку в ужас, но со временем она научилась относиться к похотливым выходкам генерала с определенной долей презрения и насмешки. Тетке она решила ничего не говорить. Роза все равно бы ей никогда не поверила, а она, Алекса, потеряла бы тогда над генералом ту небольшую власть, которая ей должна была еще хорошо пригодиться. Сластолюбие генерала подсказывало Алексе, каким оружием может стать ее тело.

После жизни в венгерском захолустье и швейцарском санатории Берлин с его широкими улицами, дворцами, музеями и соборами приводил Алексу в восхищение. Районы, заселенные нищими, с бесчисленными вонючими трущобами, она заметила лишь позднее. Дамы и господа, бывавшие на приемах у тетки, принадлежали, как считала Алекса, к тому кругу избранных, которые определяли не только настоящее и будущее Германии, но и влияли на весь цивилизованный мир. Из разговоров гостей Алекса узнала, что недовольные граждане, собравшиеся в новом здании рейхстага на Кенигсплац, среди которых, «несомненно, большинство так называемых социалистов и прочих подрывных элементов», сотрясают основы государства. Но только благодаря мудрости и моральному превосходству кайзера и преданной ему армии все потуги и подстрекательства этой черни обречены на провал.

Восхищение тетки Розы и ее подруг кайзером просто не знало границ. Если для всей Земли существовало только одно солнце, то Бог благословил Пруссию двумя, причем гораздо ярче, чем небесное светило, сиял образ Вильгельма II. Над диваном в салоне фон Цедлитц висел написанный маслом портрет кайзера, его фото с автографом украшало рабочий кабинет генерала.

Разговоры в салоне тетки Розы, и даже в обществе лишь своей компаньонки, велись, преимущественно, только о кайзере или о самых высокопоставленных персонах и их семьях. Вспышки сверхпатриотизма тетки временами вызывали гнев Алексы. Гордая своим венгерским происхождением, она яростно спорила с теткой, и это заканчивалось обычно для Алексы пощечинами, слезами и ссылкой в комнату для шитья. Тетка, живущая в страхе перед генералом, была, со своей стороны, сущим деспотом по отношению к беззащитным и зависящим от нее людям.

После трех месяцев жизни в доме фон Цедлитц Алекса решила вернуться в Шаркани. Тетка, естественно, не хотела ее отпускать, и Алексе пришлось действовать на свой страх и риск. В кассе на вокзале она купила билет и без проблем села в скорый поезд Берлин — Дрезден — Вена, который она предварительно нашла в расписании и который через несколько минут должен был отправляться. Так как она боялась в своем довольно дорогом платье выделяться в вагонах третьего или четвертого класса, она нашла пустое купе в вагоне первого класса, опустила штору на окне и заперла дверь. Поезд уже тронулся, когда кондуктор своим ключом открыл дверь и впустил в купе полковника генерального штаба. Поезд был экстренно остановлен, Алексу высадили и препроводили в кабинет начальника вокзала. Оттуда ее забрала фрейлейн Эльза, сопровождаемая фельдфебелем.

Несмотря на то что попытка к бегству потерпела неудачу, было в этом и нечто положительное. Тетка наконец поняла, что ждать от Алексы покорности не приходится. Алекса, которую привезла фрейлейн Эльза, явилась перед теткой вовсе не запуганной, раскаивающейся девочкой.

— Я ненавижу тебя! Я все равно здесь не останусь! — прошипела ей племянница. — На этот раз ты победила, но при первой же возможности я все равно удеру отсюда!

Тетка Роза не находила слов. Так еще никто не отваживался с ней говорить. Она разрыдалась.

— Так вот какая благодарность за все, что я для тебя сделала?

— По мне, так лучше бы ты не тратила свои деньги.

— Тогда ты бы умерла, точно так же, как твоя мать.

— Лучше было бы мне умереть, чем жить в этом проклятом доме!

Тетка Роза не знала, что и сказать. Ее охватил страх, что племянница может ей просто вцепиться в горло. Алекса и сама себе удивлялась. Она не могла и предположить, что ненависть может завести ее так далеко, и ждала уже суровой расплаты, как заметила слезы в глазах тетки и поняла, что она, Алекса, победила. Это был незабываемый момент — решающий поворот в их отношениях. Слезы тетки, как и назойливые приставания генерала, разорвали связывавшие ее путы.

К своему удивлению, Алекса вдруг поняла, что Роза в принципе ее любит и не хотела бы ее потерять. Возможно, причиной этому было желание иметь ребенка в доме, что в какой-то степени заполняло бы пустоту, которую ощущает нелюбимая жена своего не слишком достойного любви мужа.

Внешне казалось, что все осталось без перемен. Тетка не упускала случая упрекнуть Алексу за неблагодарность, а ее покойного отца за то, что он опустился и довел себя до самоубийства. Тем не менее Алексу определили в очень дорогую частную школу, где ее обучали танцам, игре на фортепьяно и французскому, короче говоря, всему, что было бы достойно для ребенка из семьи фон Цедлитц. Генерал время от времени продолжал свои нападения, и они становились все более смелыми, так как угловатая фигурка Алексы приобретала все более женственные очертания. Но когда он однажды попытался запустить руку под юбку, то получил пощечину. Тетка Роза, которая и понятия не имела об этих тайнах, реагировала на растущую красоту Алексы с семейной гордостью, хотя и не без тени зависти стареющей женщины.

Алекса познакомилась с Гансом Гюнтером фон Годенхаузеном весной 1900 года, незадолго до своего шестнадцатилетия. Он был племянником генерала, сыном от брака его сестры с одним помещиком, погибшим в войне 1870–1871 годов. Как и большинство людей его круга, Ганс Гюнтер выбрал карьеру офицера. Алекса узнала его сначала по фотографиям того времени, когда он был еще кадетом и лейтенантом. Семейный красного бархата альбом всегда лежал в салоне на маленьком столике. Молодой человек, изображенный на фотографиях, был удивительно красив. Высокий, широкоплечий, с узкими бедрами, он напоминал фигуру юноши с картины Беклина.[4] Фотография Ганса Гюнтера, сделанная по случаю направления его в прусское посольство в Мюнхене, заменила портрет Иосифа Кайнца[5] в ящичке ночного столика Алексы. Ганс Гюнтер после Мюнхена был вначале переведен в Первый армейский корпус в Кенигсберг, но уже в 1900 году был причислен к лейб-гвардии полку кайзера в Потсдаме. Первый визит в Берлине он нанес брату своей матери генералу фон Цедлитцу.

В жизни Ганс Гюнтер оказался еще красивее, чем на фотографиях. Он отличался от других привлекательных мужчин не столько своим внешним видом, сколько тем, что его нисколько не заботило, какое впечатление он производит. В тридцать один он выглядел беззаботным и юным, просто как молодой бог. Алекса к тому времени превратилась в красавицу и знала, что молодые и не очень молодые люди влюблялись в нее. Свое первое предложение она получила от одного капитана, который был вдвое старше ее, и хотя она его не любила, да и просто терпеть не могла, тем не менее не отказала ему с единственной целью, чтобы позлить тетку с генералом. Поняв, что это отнюдь не блестящая партия, она разорвала свою опрометчивую помолвку уже через неделю.

Ганс Гюнтер стал частым гостем в доме фон Цедлитцев; если он бывал в Берлине, то обязательно заходил к ним. К Алексе он относился как к младшей сестре, оставаясь, видимо, равнодушным к ее красоте. Он был еще холост, и у него, насколько ей было известно, не было романа ни с одной женщиной. Ходили слухи, что перед переводом его из Мюнхена в Кенигсберг он был замешан в скандале, связанном с какой-то оргией в доме французского дипломата, который в конце концов был отозван. Она узнала об этом от Кати, которая, хоть и не покидала практически своей кухни, всегда была в курсе всех происшествий и слухов. Каких-либо подробностей Алекса не смогла разузнать.

Она влюбилась в Ганса Гюнтера с первого взгляда, хотя, наверное, влюбилась в него еще по фотографии до того, как они познакомились. Его небрежное, товарищеское отношение к ней расстраивало девушку и приводило в такое отчаяние, что она начинала кокетничать с каждым мало-мальски симпатичным мужчиной, который проявлял к ней интерес. Тетку это сердило до чрезвычайности, генерал же, как обычно, не вмешивался, хотя все чаще страдал от приступов своей меланхолии и длились они все дольше. При этом он не оставлял попыток прижать Алексу где-нибудь в укромном месте. Алекса своими маленькими кулачками отбивалась от гнусных намерений генерала.

Алекса встречалась лишь с одним молодым человеком. Если бы он был жив, его можно было бы сравнить с Гансом Гюнтером. Говорили, что лейтенант Шенкер погиб в результате несчастного случая, но можно ли считать несчастным случаем, когда человек, разогнавшись на велосипеде, с палубы корабля падает в море?

Алекса вспоминала, что лейтенант Шенкер отправлялся в Вильгсльмсхафсн с дурными предчувствиями. Он был прикомандирован на все время ежегодной поездки кайзера по северным территориям в качестве адъютанта генерала Хюльзен-Хеслера на борту яхты кайзера. Любой офицер посчитал бы за счастье в течение нескольких недель находиться в ближайшем окружении кайзера, но отнюдь не лейтенант. В офицерских кругах было известно, что кайзер любил на борту предаваться довольно грубым развлечениям. Во время утренней зарядки на ветреной палубе ему нравилось подкрадываться к своим гостям и, когда человек приседал, точным пинком заставить его упасть. Или выразить свою симпатию к какому-либо молодому офицеру или матросу крепким щипком за щеку или задницу.

В первых сообщениях указывалось, что лейтенант Шенкер был смыт с палубы ураганным порывом ветра в сильный дождь. Позднее поговаривали о какой-то имевшей место пьяной драке, после которой кайзер якобы несколько дней провел в своей каюте, а когда он появился, на его лице были ссадины и была разбита губа.

Алекса спрашивала себя, что могло заставить такого спокойного, мечтательного человека, как Шенкер, поднять руку на своего кайзера — поступок, для которого по кодексу чести был только один исход — самоубийство. Она горько оплакивала эту утрату. Лейтенант был преданным и нежным другом. Несомненным его достоинством было умение терпеливо и внимательно слушать, что делало его идеальным наперсником для молодой девушки, которая так и не смогла найти подругу среди жеманных и скучных дочерей из прусских высших слоев общества. Но в душе она понимала, что по-настоящему Шенкера она не любила.

В Берлине так много всего происходило, что внимание к загадочной смерти Шенкера долго удерживаться не могло. Страна жила еще, казалось, в золотом веке кайзера, и кайзер мог считать Бога своим великим союзником, а себя — особо отмеченным — Всемогущим. Самонадеянность кайзера не поколебалась и тогда, когда его дядя, король Эдуард VII, во время визита в Париж продемонстрировал свое сближение с Францией. Его, Вильгельма, флот вскоре можно будет сравнивать с английским, а в случае войны его войска покончат с Францией в течение недели.

В 1903 году семейство фон Цедлитц провело летний отпуск в Нордерни. Здесь Алекса получила письмо от Беаты, в котором она сообщала о своей помолвке с Николасом Каради. Это письмо, подобно волшебному ковру-самолету, перенесло Алексу на семь лет назад, в места своего рождения и детства. Воспоминания оживали в ее сознании — она, закрыв глаза, отчетливо видела перед собой луга и поля поместья Рети и, как вершину всего, — дворец Каради. Она буквально чувствовала запах свежескошенного клевера, аромат цветущей акации и резкие, но вовсе не казавшиеся неприятными испарения хлева с находящимися там животными.

— Это невероятно! Просто фантастика! — воскликнула она. — Она помолвлена с графом Ники! Она всегда говорила, что выйдет за него замуж, а я ее высмеивала. И вот это действительно произошло! Разве это не чудесно? — Алекса внезапно почувствовала тоску по родине. Подобно голубю, который всегда возвращается в родное место, ее неудержимо потянуло в Шаркани. — Боже мой, свадьба назначена на пятнадцатое, а я должна быть там по крайней мере за неделю. Остается совсем немного времени. Ты отправляешься со мной или я должна одна ехать? — спросила она тетку.

Это был простой вопрос, но он, казалось, привел тетку в растерянность.

— Видишь ли… — сказала она наконец, — боюсь, мы обе не сможем поехать.

— Что это значит? — возмутилась Алекса. — Мне все равно, как ты поступишь, я в любом случае поеду, это решено.

На удивление, тетка отнеслась к этому спокойно. В ее глазах можно было увидеть даже следы понимания.

— Всегда что-нибудь случается в неподходящее время, вот так и бывает в жизни, — заметила она с притворным сочувствием в голосе. — Я давно должна была тебе намекнуть, но решила поговорить с тобой, когда все прояснится. — Роза понизила голос до доверительного шепота. — Ганс Гюнтер хочет провести свой отпуск вместе с нами. Я думаю, у него серьезные намерения, моя милая.

— Какие такие серьезные намерения? — Алекса нахмурилась, не понимая, о чем идет речь.

Тетка захихикала, как девочка, что Алексе совсем не понравилось.

— Речь идет о тебе, милочка, о ком же еще?

С конца мая Алекса не видела Ганса Гюнтера и ничего о нем не слышала, а загадочная смерть Шенкера так занимала все ее мысли, что тайное увлечение Гансом Гюнтером отошло на задний план. Слова тетки вновь внесли искру в уже считавшийся ею потухшим огонек. Старая народная мудрость гласит, что если не вспоминаешь больше о человеке, которого любил, значит, он для тебя умер. И для Алексы лейтенант Шенкер окончательно умер только теперь, в отеле «Шухард», в Нордерни.

— Ганс Гюнтер никогда мной не интересовался, — сказала Алекса, от которой не ускользнуло, что тетка и сама еще не была вполне уверена в своих предположениях. Алекса спрашивала себя, не уловка ли это, чтобы помешать ей присутствовать на свадьбе сестры. — Я всегда думала, что я для него ничего не значу. В конце концов, у мужчины всегда есть возможность хоть как-то поставить девушку в известность.

Выражение сочувствия в глазах тетки исчезло. Она начала сердиться.

— А что же ты ожидала? Что он тебя изнасилует? Он, в конце концов, джентльмен, а не какой-то Казанова, как другие твои воздыхатели. Он никогда не вступит в близкие отношения с молоденькой девушкой, если не решит, что она станет его женой.

Алексе очень хотелось в пику тетке рассказать ей о приставаниях генерала, но она прикусила язык.

— Ганс Гюнтер не показывался у нас несколько месяцев. Почему же он должен решить все именно сейчас?

Тетка бросила на нее уничтожающий взгляд и направилась к двери.

— Ну что же, я пошлю ему телеграмму с отказом. А ты можешь отправляться на свадьбу своей сестры с этим евреем.

Она была уже на пороге комнаты, когда Алекса закричала ей вслед:

— Нет, не отправляй телеграмму. Пусть он приезжает. — И затем резким тоном: — А тебе стыдно не знать, что Каради не еврей. Он аристократ, богат и красив, и Беата будет счастлива, став его женой. Она без ума от него. Здесь, в письме, так и написано: «Я просто с ума схожу от него!» — Алекса тихо застонала. — Ну что же я ей должна ответить? Что я не могу приехать к ней на свадьбу, потому что у Ганса Гюнтера внезапно появились серьезные намерения?

Роза украдкой наблюдала за ней.

— Ты можешь все еще как следует обдумать. Одно твое слово, и я телеграфирую ему. Он выезжает только завтра утром.

Алекса пыталась в течение всего дня придумать для Беаты уважительную причину, почему она не может приехать к ней на свадьбу. Пока она отбрасывала один вариант за другим, ей подумалось: «Как странно распоряжается судьба: близнецы, разделенные тысячами километров и многими границами, в один и тот же год, даже в один и тот же месяц находят будущих супругов». При мысли «будущий супруг» Алекса задумалась. А вдруг тетка все это сочинила?

Пожав плечами, Алекса сложила письмо Беаты и решила ответить только тогда, когда ей будут известны действительные намерения Ганса Гюнтера.