Помоги проекту - поделись книгой:
Вошел Боднар с телеграммой в руке, которую он положил на стоявший возле двери столик; он чувствовал, что его приход некстати.
— Простите, господин граф. Ее только что принесли, — сказал он и вышел.
Николас не пошевелился, тогда старый Рети встал и вскрыл телеграмму.
— От твоих родителей. Они приезжают сегодня после обеда. В четверть пятого.
Николас растерянно посмотрел на него.
— Как они могли так быстро обо всем узнать?
— Боднар сегодня рано утром послал тебе на Херренгассе телеграмму. В расстройстве он забыл, что ты уже в дороге домой.
Николас наполнил бокалы себе и старому Рети.
— Я не смогу видеть сегодня своих родителей, тем более маму. — Неприязнь, которую он часто чувствовал к своей матери, вызвала у него гнев. — Который час? — Он бросил взгляд на часы. — Слишком поздно, чтобы им отказать. Мама! Зачем она вообще приезжает! Она никогда не любила Беату.
— Но она любит тебя, — сказал Рети, пытаясь его успокоить.
— Иногда мне хотелось бы, чтобы она меня не любила.
Мать Николаса, графиня Мелани, происходила из очень богатой семьи Гайгер-Гебхардт. Их предок, польский торговец зерном Натан Гайгер, из хозяина своей деревенской лавки превратился во владельца фирмы, которая держала в своих руках всю торговлю фуражом в империи. В знак признания его заслуг перед монархией его старшему сыну Иосифу было пожаловано дворянство с разрешением присоединить к своей фамилии название деревни, в которой он родился. Он с удовольствием сократил бы фамилию до Гебхардт, но фамилия Гайгер цеплялась за них так же крепко, как моллюски ко дну корабля.
Иосиф и его жена перешли в католичество, их дети — сын и трое дочерей — женились и выходили замуж также в католические семьи. Мелани, младшая, сделала самую блестящую партию — вышла замуж за графа Фердинанда Каради.
Тогда над графом висела серьезная опасность потерять свое, обремененное ипотечным кредитом, огромное, величиной в шесть тысяч гектар, имение в венгерском селе Шаркани. Приданое Мелани позволило не только освободить имение от тяжелых долгов, но и привести в порядок запущенный замок. Некоторое время Мелани нравилась роль хозяйки замка, но вскоре она стала там страдать, и они переехали в Вену, в тот самый двухэтажный дом в Херренгассе, который впредь стал именоваться дворцом Каради. Фердинанд так же, как и его жена, невыносимо скучал в имении и потому приветствовал перемены. Статистки Венского театра нравились ему гораздо больше, чем ядреные деревенские девки, которым он не стесняясь делал маленьких Каради, после чего, наделив приличной суммой, выдавал их замуж за своих же работников.
Мелани была женщиной полной противоречий: отличалась острым умом, отзывчивостью, обладала чувством юмора и одновременно была эгоистичной, бесцеремонной и агрессивной. Она рисовала, блестяще играла на рояле, но все свои силы и время тратила на не имевшие никакой перспективы попытки занять место первой дамы Вены, которое по праву принадлежало княгине Паулине Меттерних, а также на бесконечные скандалы со своим супругом. Николас не принимал всерьез ее жалобы на отца, поскольку знал, что в основе их лежит не оскорбленная любовь, а просто уязвленное самолюбие и жадность собственницы. Она на миллионы Гайгера вместе с отцом купила и графскую корону и в течение тридцати шести лет боролась, чтобы не потерять свое владение.
— Святой боже! — застонал Николас. — Если она приедет, на нас свалится вся семейка как саранча. Почему они не оставят нас в покое? Для них это просто… просто светское мероприятие, а для меня… для нас… — Он умолк, осознав, что страдает не один. — О господи, бабушка! — вскрикнул он, испытав чувство вины. — Она, наверное, просто убита горем. Мне надо к ней пойти, поговорить с ней.
— С ней сейчас доктор Сартори. Несчастная женщина. Двух дочерей похоронила, единственного сына, невестку и вот сейчас… из нас двоих она всегда была самая сильная, всегда меня утешала, но теперь…
В глазах старика не было слез, в них отражалась лишь покорность тяжелой судьбе. Сил сопротивляться ее ударам больше не было. Он вырастил своего ангелочка, которая превратилась в чудесную женщину, и выдал замуж за прекрасного человека, который ее обожал и которого она страстно любила. И вот, достаточно было упасть одной свече, чтобы отнять у старика все, чем он жил. Какие еще испытания уготованы Богом его старому сердцу?
Голос Николаса прервал его размышления.
— Тебе следовало бы оставаться с бабушкой.
— Мне хотелось при твоем приезде быть здесь, в доме.
— Янош получил сильные ожоги? Я спрашивал парня еще в дороге, но этот болван как воды в рот набрал.
— Боднар велел ему держать язык за зубами. Ожоги скоро заживут, а вот от шока он оправится нескоро. Он нашел Беату и чуть не умер от горя. Твои люди тебе очень преданы, Ники. Вряд ли кого-то из твоих соседей так уважает челядь, как тебя.
В последующие дни непрерывно приезжали гости на траурную церемонию и поступали письма с соболезнованиями. С прибывшим после полудня поездом приехали, кроме Мелани и Фердинанда, многочисленные родственники. Часть из них — потому, что почти год назад были приглашены на свадьбу, другие — как раз потому, что на свадьбе не были. К погребению не был приглашен никто. Тем, кто приехал выразить соболезнование, оставалось ждать, получив соответствующий прием и угощение. Члены семьи Гайгер имели возможность, пользуясь случаем, проверить, как повлияли их деньги на развитие хозяйства Каради. До сих пор Гайгеры вкладывали деньги в имения, принадлежавшие носителям высоких фамилий, которым их образ жизни не позволял снисходить до таких прозаических вещей, как сев или уборка урожая. Гайгеры были держателями ипотеки на замки и оказывали маклерские услуги, когда происходила смена собственников таких владений; здесь, однако, впервые они были не доверенными лицами или маклерами, а принадлежали к семье владельца имения.
Родственники по отцовской линии, Каради, привезли с собой детей, слуг и все свои предрассудки. Со всех концов империи съезжались друзья, многие на автомобилях, что усугубляло и без того царивший в имении хаос. Требовались усилия настоящего штаба, чтобы разместить всю эту армию гостей. Не дай бог, чтобы нарушить требования протокола или задеть чью-то чрезмерную чувствительность. Все имевшиеся в распоряжении руки были брошены на устранение последствий пожара и обустройство комнат для гостей. Между замком и станцией Шаркани для прибывающих было установлено регулярное транспортное сообщение.
Фердинанд и Мелани приехали первыми. Нашествие продолжалось в течение последующих трех суток. Въездные ворота не закрывались, никто из слуг не сомкнул глаз, и даже Николас оставался на ногах: чтобы приветствовать гостей, принимать соболезнования, давать распоряжения по размещению гостей, оговаривать детали погребения. Он разделывался со всеми этими обязанностями, находясь в глубоком трансе.
Служанки из дома Рети, которые знали Беату еще ребенком, одели ее к погребению. Дубовый гроб с закрытой крышкой, сделанный работниками своими руками, под горой цветов был установлен в маленькой капелле замка; бронзовый гроб должен был прибыть из Будапешта. Николас так и не видел лица умершей. Стоя на коленях перед катафалком, он не раз испытывал искушение поднять крышку, но всякий раз его охватывал безотчетный, непреодолимый страх, и крышка оставалась закрытой. Только состояние шока, в котором он пребывал так долго, было для него благословением. Только это позволило ему выдержать и это нашествие, и презрение всех Каради по отношению к Гайгерам и наоборот, и хаос на хозяйственном дворе, где автомобили нагоняли страх на скотину и людей; и бесконечные жалобы его матери на плохое железнодорожное сообщение; и ворчание отца, который должен был делить одну комнату с матерью; и сверхмерную деланную скорбь тех людей, которые, протягивая тебе руку, за спиной шепчут двусмысленности, и слезы, легко вызываемые после возлияния шампанским, и кокетливые взгляды из-под траурной вуали.
За день до похорон пришло сообщение о приезде сестры Беаты. Алекса приезжала в сопровождении мужа, барона Ганса Гюнтера фон Годенхаузена, майора лейб-гвардии полка кайзера Вильгельма II. Николас сам отправился на станцию, в основном чтобы хотя бы ненадолго отвлечься от этого кошмара в замке. Он приехал как раз к моменту, когда маленький локомотив, изрыгая, словно сказочный дракон, клубы пара, остановился у перрона. Из вагона первого класса вышел один-единственный пассажир в светло-сером дорожном костюме и широкополой шляпе. При виде Каради он, приветствуя, снял шляпу со своих светлых, с темными прядями волос. Он был высокого роста, с мускулистой, но стройной фигурой, примерно тридцати лет, с гладким лицом и мелкими, появляющимися при улыбке морщинками в уголках рта. Если бы не небольшое родимое пятно на левой щеке, он был бы просто непозволительно красив. Он коротко по-военному поклонился и щелкнул каблуками. В толпе возвращавшихся домой с рынка рабочих и крестьян он выглядел просто величественно. Николас, как и большинство его товарищей по Австро-Венгерской императорской армии, испытывал определенную антипатию к Пруссии.
«Он похож на Лоэнгрина», — подумал он.
— Фон Годенхаузен, — представился прибывший, и они пожали друг другу руки. К удивлению Николаса, майор задержал его руку гораздо дольше, чем это было принято. — Я давно хотел бы с вами познакомиться, но в более счастливых обстоятельствах. Примите мои соболезнования, — проговорил фон Годенхаузен на корректном, исключительно литературном немецком языке.
Его тон был теплым, но без намека на сентиментальность. Совсем не по-прусски. Направленные на Николаса светло-голубые глаза были подернуты сочувствием. Николасу показалось, что этот взгляд в любое мгновение может стать стальным. И все же майор ему понравился. Это был мужчина того сорта, который нравится противоположному полу и не вызывает антипатии у своего. И к тому же кое-что значило и то, что он в довольно молодом возрасте уже служил в чине майора, и не где-нибудь, а в лейб-гвардии полку кайзера. Безусловно, превосходный офицер, у которого впереди блестящая карьера.
— Алекса предполагала, собственно, провести последнее Рождество в Шаркани, но потом мы вынуждены были это отложить, и теперь она безутешна… — В дверях купе показалась одетая в черное женщина. Майор обратился к ней: — Момент, позволь тебе помочь. — Он протянул руку и помог жене спуститься.
Она взглянула на Николаса, и сердце у него замерло. В глубоком трауре, с вуалью, откинутой с лица, она не только была похожа на Беату — это была Беата. Свисток дежурного по станции привел Николаса в себя.
— Добро пожаловать в Шаркани, — с трудом выдавил он из себя. — Я благодарен вам за ваш приезд. Надеюсь, долгое путешествие не было слишком утомительным?
Печальная улыбка Алексы была до боли доверительной.
— Я должна была давно приехать… я хотела, но…
Колеса поезда пришли в движение, а кондуктор все еще продолжал выгружать багаж.
— Не пугайтесь, что чемоданов так много, — с извиняющейся улыбкой сказал Годенхаузен. — Мы не будем вас долго обременять. К сожалению, Алекса всегда берет в поездки слишком много багажа.
— На обратном пути мы собираемся остановиться в Вене, а также в Мюнхене и Баден-Бадене. — Немецкий Алексы имел легкий венгерский акцент. Это был голос Беаты — низкий и бархатистый.
В экипаже оказалось недостаточно места для такого багажа, и его погрузили на крестьянскую телегу.
Поначалу Алекса ни словом не обмолвилась о трагедии, которая привела ее сюда. Она с интересом разглядывала пейзаж, но, когда экипаж покатил вдоль ручья, ее лицо оживилось.
— Старая хижина все еще стоит! Я помню ее. Там я однажды нашла Беату, когда мы играли в прятки. Я ее недолго искала, и она была расстроена, что я ее так быстро нашла. — И она негромко рассмеялась мягким смехом Беаты.
У Николаса сжалось сердце. Ему не нравилась эта беззаботность, но одновременно он чувствовал, что его непреодолимо тянет к Алексе. Чтобы скрыть свое замешательство, он спросил у майора о новостях из Берлина, но в ушах его, хотя он и слушал майора, все еще стоял ее голос, хотя Алекса больше не смеялась. Когда он мельком взглянул на нее, то заметил, что она бледна и встревожена.
— Как все это переносят Рети? Это ужасный удар для них.
«Она назвала своих дедушку и бабушку „Рети“!»
— Да, конечно!
Николас не мог до конца подавить свою досаду. Ее хладнокровие начинало раздражать его. Майор также избегал упоминать о разыгравшейся трагедии, хотя, возможно, и из чувства такта. Он хвалил состояние полей и сравнивал методы возделывания венгерских виноградников с теми, которые применяются на Рейне. Алекса молчала. Время от времени при виде какого-то дома или памятного места на ее лицо набегала волна грусти, вызванной, видимо, какими-то близкими душе воспоминаниями. Когда экипаж миновал ряды акаций, означавших, что они въехали на землю Рети, она тронула Николаса за руку:
— Прикажите, пожалуйста, остановиться. Я хочу сойти.
Майор нахмурился:
— Сойти? Зачем?
— Я хочу навестить бабушку с дедушкой! — Ее тон был довольно настойчив. Она выглядела теперь отнюдь не такой спокойной и бесчувственной.
— Мы можем к ним подъехать, это не будет большим объездом, — сказал Николас.
— Нет! — неожиданно резко возразила она. — Я хочу побыть с ними одна. Я пройду по полю пешком.
Каради остановил экипаж. Годенхаузен озабоченно покачал головой:
— В этих туфельках? Через поля? Будь благоразумна.
Но Алекса выпрыгнула из коляски еще до того, как каждый из мужчин попытался ей помочь.
— Я знаю одну дорогу через поля.
Николас тоже вышел из экипажа, в то время как Годенхаузен оставался сидеть.
— Я провожу вас.
— Нет, не надо. — Эти слова прозвучали почти невежливо. — Я пойду одна или вообще не пойду.
— Вы считаете, это будет хорошо явиться так неожиданно? Ваша бабушка только что пережила такой сильный шок…
— Разве они не знают, что я приезжаю?
— Конечно знают. Я их тут же известил. И все же…
Она движением руки оборвала его на полуслове и пошла.
— Мы должны вас здесь подождать? — крикнул Николас ей вослед.
— Нет! Я приду в замок сама. Не беспокойтесь, я хорошо знаю дорогу.
— Ей придется идти довольно далеко, — заметил Николас Годенхаузену. — И это после такой долгой поездки. Лучше я пошлю за ней коляску.
— Не делайте этого, я прошу вас. При ее душевном состоянии прогулка пойдет ей на пользу. Все это напомнит ей детство. И потом это не будет для нее утомительным. Вы не представляете, насколько она сильна. Я имею в виду физически, особенно для такой хрупкой женщины.
— Такой же была и Беата. — Николас забрался опять в экипаж, и они продолжили путь. — В Беате было много венгерского — живость, ум, чувство юмора. Она совсем не такая, как наши женщины. Они удручающе уравновешенны. Другими словами, просто скучны.
Впервые со смерти Беаты Николас говорил о ней с чужим человеком. То, что он говорил о жене в прошедшем времени, только усливало боль. Его поразило, что он вообще мог говорить о Беате. Может быть, причиной этого был Годенхаузен. Иногда поделиться чем-то гораздо легче с незнакомыми, чем с близкими. Или все происходило оттого, что этот человек знал
— Алекса отнюдь не из таких женщин. — Годенхаузен покачал головой. — Но, как говорится,
Какое-то время они молчали. Карета катилась теперь по прямой дороге, идущей вдоль стены парка. Видны были поля картофеля, кукурузы и люцерны, между ними располагались виноградники и луга. Вдали видно было, как Алекса, выйдя из зеленого моря кукурузы, вошла в розовый сад перед домом Рети. Ветер раздувал ее черное платье и развевал вуаль. Издали она напоминала летящую ворону.
Чтобы как-то прервать молчание, Николас осведомился о некоторых общих знакомых в Берлине; когда же он упомянул князя Ойленбурга, по лицу майора скользнула легкая улыбка.
— Как тесен мир! Вы знаете Фили? На прошлой неделе мы были с ним приглашены на обед с генералом фон Мольтке.
— К шефу Генерального штаба?
— Нет, к графу Куно, военному коменданту Берлина. Раньше граф служил в качестве флигель-адъютанта при кайзере. Выдающийся пианист, между прочим. Поговоривают, что в кавалерии он продвигался в основном благодаря этому таланту. Ясно, что ему не повредит тот факт, что он играет в четыре руки с Ойленбургом. Удивительный человек этот Фили. По-настоящему надежный друг. Для себя он не требует личего, но для своих друзей делает все. Если бы он захотел, он мог бы быть министром иностранных дел или даже канцлером. Но это ему не нравится. Власть его не привлекает.
«Неужели Годенхаузен тоже слышал о тех сплетнях, на которые намекал Райман?»
Когда Алекса, преодолев довольно крутую дорогу к замку и быстро переодевшись в облегающее ее стройную фигуру черное платье, вошла в салон, разговоры собравшихся там перед ужином гостей смолкли. Было ли это делом случая или все объяснялось последними требованиями парижской моды — но ее белокурая прическа была именно такой, как у Беаты в последние месяцы. Ее сходство с Беатой было поистине таинственным. Гости пришли в замешательство, и потребовалось какое-то время, чтобы разговор возобновился.
Мать Николаса вошла в салон, как обычно, последней. Как и все, она носила траур, но напудренное лицо с тщательно наложенными румянами отнюдь не свидетельствовало об этом. Похороны ее невестки стали важным светским событием, и оно не должно быть испорчено мрачными мыслями. Это прекрасный повод внести разнообразие в рутину своей жизни, которая постепенно, но неуклонно теряет свой блеск. Поскольку вся европейская пресса сообщала о несчастном случае, ее телефон не умолкал, и самые выдающиеся имена монархии украшали визитные карточки, которые оставлялись во дворце Каради.
Мелани знала, что ее сын невыносимо страдает, но считала, что в его возрасте жизнь предлагает не одно средство для излечения разбитого сердца. После той счастливой супружеской жизни, которой Николас так наслаждался, он гораздо быстрее покончит с ролью вдовца, чем в свое время с жизнью холостяка. Но уж на этот раз выбор будет не за ним, на этот раз она сама отыщет для него подходящую жену. Она неторопливо перебирала подходящие кандидатуры дочерей из лучших домов. Если бы она могла рассчитывать на помощь графа, но отец Николаса еще по пути сюда жестко приказал держаться подальше от личной жизни сына. Она никогда не могла доискаться, одобрял ли граф решение Николаса жениться на внучке бедного как мышь помещика, — и вот из этого ничего и не вышло. Смерть стерла все различия, и теперь хоронили не фрейлейн Беату Рети, а графиню Каради. Она надеялась, что с годами пропасть между ней и Фердинандом постепенно исчезнет, но с каждым годом, теперь она это знала, эта пропасть становилась все глубже. Пока она была молода и привлекательна, он еще оказывал временами ей знаки внимания, иногда даже проявлялись и намеки на ревность. Теперь же, если он иногда и обращал на нее свой взгляд, в нем ничего, кроме скуки, нельзя было прочитать.
— Где, черт возьми, ты так долго застряла? — прошипел он ей. — Я чуть не умер от голода.
От него несло алкоголем, и она сморщила нос.
— Но не от жажды, — прошипела она в ответ.
Когда она неожиданно увидела Алексу, то была полностью обескуражена.
— Что это — это близнец? — Мелани после обеда отдыхала и пропустила приезд четы Годенхаузен. — Это какое-то наваждение — такое сходство. Просто мурашки по коже.
— Возьми себя в руки, мы здесь, в конце концов, не одни.
Николас представил ей Алексу и майора. Вид красивого мужчины неизбежно приводил к учащению пульса графини. Ее глаза призывно засверкали, она протянула майору руку для поцелуя, откинув при этом голову назад, чтобы в глаза не бросался ее двойной подбородок. Мрачное до этого момента лицо мгновенно приняло выражение кокетливой улыбки. Николас и раньше, посмеиваясь, наблюдал такие превращения матери из скучающей дамы в годах в сияющую королеву бала. Сегодня это его покоробило.
— Могу я тебя попросить, мама, повести с отцом гостей к столу, — резко сказал он. — Мы не можем заставлять их ждать так долго.
Она бросила на сына обиженный взгляд, но взяла послушно руку графа и пошла вперед. «Как отреагирует Николас на эту женщину-двойника?» — размышляла она и снова испытуюше посмотрела на него. У нее был достаточно большой опыт в сердечных делах, чтобы понимать, что мужчины, и особенно такие, как ее сын, в первую очередь любят в женщине тело, и только на втором месте стоит душа. Она никогда не была в восторге от интеллектуальных способностей своей невестки и поэтому пришла к выводу, что в основе ее привлекательности первую скрипку играла физическая красота. Николас раньше со своими любовными аферами всегда был одним из героев сплетен венского света, но мать знала, что эти интрижки продолжались недолго, неважно, с какой страстью они начинались. Однако к этой сельской простушке Николас оказался привязан, как птица на поводке. Какое же действие может оказать на сына эта в высшей степени ее живая копия?
Николасу показалось, что ужин длился вечно. Вид гостей, которые с увлечением предавались поглощению подаваемых блюд: жаркое, овощи, бисквит, торты, суфле и мороженое, — был ему противен. Наконец он положил всему этому обжорству конец, подав матери знак вставать из-за стола, и сразу же покинул обеденный зал.
Наутро из Будапешта был доставлен тяжелый бронзовый гроб, слишком большой и подавляющий роскошью, если подумать о том нежном теле, которое он должен был хранить. Гроб стоял теперь в центре маленькой капеллы, в которой одуряюще пахло розами: они, как пламенеющий ковер, покрывали катафалк. Перед гробом стояли на коленях две одетые в траур женщины из имения, выглядевшие как вырезанные из черного дерева фигуры. Услышав, что вошел Николас, они перекрестились и вышли на цыпочках, чтобы оставить его с усопшей наедине.
Он долго стоял без движения. В его глазах троились, учетверялись горящие свечи, извивающиеся в темноте, как маленькие огни. Он не ощущал никакой боли, только полное изнеможение.
Прошлую ночь он провел здесь, в капелле, и проводил здесь всякий свободный час, если это позволяли ему обязанности хозяина. Здесь он находил для себя покой, хотя и не утешение. На протяжении всего года жизни они с Беатой были одно целое. Она не могла умереть, если он был еще жив.
Шаги по гравию перед капеллой прервали его мысли. Кто-то вошел и остановился позади него. Он почувствовал слабый, незнакомый ему аромат, более терпкий и агрессивный, чем запах роз, обернулся и увидел Алексу. Казалось, она не могла решить, оставаться ли ей здесь, но подошла ближе, когда он протянул ей руку.
— Простите, я не знала, что вы здесь. Хотя, конечно, где же вам еще быть? Вы ведь очень любили Беату, правда?
Он молча кивнул. Она перекрестилась и опустилась на колени. Волну светлых волос — волосы Беаты — покрывала черная вуаль.
Поделиться книгой: