Луки и арбалеты в бою

Но мы, кажется, опять отвлеклись. Вернемся из средневекового Уэльса и тем более из пространств славянской фэнтези в настоящую Древнюю Русь. Как там обстояли дела со стрельбой из лука?

В домонгольский период Русь луком на поле боя, конечно, пользовалась (главным образом – в коннице), но весьма умеренно. Это было вспомогательное оружие начала битвы и «огневой поддержки» натиска тяжелых копейщиков (тоже конных). Практически все более или менее значительные битвы не обходились без лучников и начинались с перестрелки, но… из великого перечня зафиксированных в летописях сражений известно лишь два, исход которых во многом определила перестрелка. Видимо, Русь не пошла бы ни по английскому пути, ни по монгольскому. В «доармейский» период лук, как классическое оружие засад, играл несколько большую роль, но к XI–XIII вв. стал постепенно отходить на второй план. Пожалуй, «вектор развития» был устремлен на создание очень своеобразной, максимально восточной, но при этом европейской по своему типу конницы как основного войска. Нет никаких оснований сомневаться, что на этом пути были возможны столь же впечатляющие результаты, как получились через несколько веков у тех же польских или венгерских гусар.

Однако вот тут НАСТОЯЩАЯ восточная конница державы чингисидов переломила нашу военную – и не только – историю. Огромную роль в этом сыграл кавалерийский лук. Но, безусловно, не сам по себе (рыцарское копье тоже страшно не само по себе!), а как один из факторов крайне специфической войсковой культуры, общей тактики боя и т. п. Ведь по чисто боевым качествам он не слишком отличался от оружия половцев и крымских либо волжских татар, с которыми вполне получалось воевать до и после монгольской катастрофы…

Вообще, боевой лук очень во многом – атрибут культуры. Хотя бы потому, что лучнику, дабы он состоялся как воин, требуется определенный достаток, досуг (правда, до отказа заполняемый тренировками), да уж и свобода. С другой стороны, уже состоявшийся как воин лучник – не одиночка, понятно, а «сословие» – и сам способен вполне эффективно отстоять эти свои привилегии…

* * *

Типологически древнерусский лук относится к категории скорее «сложных», чем «сложносоставных». В этом он близок к лукам соседних народов Восточной Европы. Его конструкция выяснена по археологическим материалам довольно хорошо. Составные части древнерусского лука имели специальные названия: середина лука называлась рукоятью, длинные упругие части по обе стороны от нее – рогами или плечами лука, а завершения с вырезами для петель тетивы – концами. Сторону лука, обращенную к цели во время стрельбы, называли спинкой, а обращенную к стрелку – внутренней стороной (или «животом», как у арабов). Места стыков отдельных деталей (основы с концами, накладок рукояти с плечами и т. д.) скрепляли обмоткой сухожильными нитями.

Тетива для луков свивалась из растительных волокон, шелковой нити и сыромятной кожи.

Сила средневековых луков была огромной, но применительно к древнерусскому луку ее толком не просчитывали. Надо думать, примерно как у соседей: оптимум от 20 до 40 кг, редкий труднодостижимый максимум – порядка 80 кг.

При стрельбе из лука широко использовались приспособления, предохраняющие руки лучника от повреждений: перчатки и наплечники, напульсники (щитки для запястья левой руки), костяные или роговые кольца для указательного пальца правой руки. Опять-таки нельзя сказать, что весь этот комплект характерен или вообще хорошо прослежен для древнерусских, московскорусских, новгородских, донских и запорожских луков. Вероятно, он не был единообразен. Вообще же тут много неясностей, а встречаются и неправомерные атрибуции (например, казацкое костяное колечко, найденное на месте битвы под Берестечком, поспешно объявили «лучным кольцом для большого пальца» – а это скорее всего просто бытовой перстенек).

Для удобства и сохранности лук носили подвешенным к поясу или на ремне через плечо в специальном футляре – налучье. Стрелы носили в отдельном футляре – колчане, оперением кверху, обычно до 20 стрел на колчан. На Руси стрелы обычно изготовляли из сосны, ели, березы. Длина их колебалась чаще всего в пределах от 75 до 90 см, толщина – от 7 до 10 мм. Поверхность древка стрелы должна быть ровной и гладкой, иначе стрелок серьезно поранит руку, так что древки обрабатывались с помощью костяных ножей-стругов и шлифовались брусками из песчаника.

Наконечники стрел крепились на древко двумя способами в зависимости от формы насада: втулки или черешка. Втульчатые наконечники надевались на древко «обжимом», черешковые вставлялись в его торец. На Руси в подавляющем большинстве случаев доминировал «степной», черешковый тип насадки, у западных соседей шире применялся втульчатый. И насадка, и забивка для прочности выполнялись на клею. Черешковые наконечники после насадки закреплялись обмоткой: прямо по клею, чтобы не раскололось древко. Поверх обмотки конец древка дополнительно оклеивался тонкой полоской бересты, чтобы негладкая обмотка не снижала скорость и не вызывала отклонений в полете.

Оперение стрелы чаще всего выполняли в дни пера. Перья подбирали так, чтобы их естественный изгиб был направлен в одну сторону и придавал стреле вращение, – тогда она летела устойчивее.

Наконечники стрел в зависимости от назначения имели самую разную форму: плоские и граненые, узкие и широкие, вильчатые двурогие (принято считать, что они применялись для охоты на водоплавающую птицу – но на миниатюрах к той же Радзивилловской летописи это один из ведущих типов для стрельбы по людям) и двушипные (такие не позволяли вырвать стрелу из тела, не разбередив раны). Стрелы с широкими режущими наконечниками назывались срезнями и в бою применялись против незащищенного (бездоспешного) человека и коня. Особые формы имели бронебойные наконечники, узкие и массивные, кованные из хотя бы поверхностно закаленной стали (для других типов это редкость): против кольчуг – шиловидные, против пластинчатых доспехов, щитов и шлемов – долотовидные и граненые.

А что мы можем сказать о дистанции стрельбы? Не вообще, а применительно к Древней Руси?

Одна из принятых в то время мер расстояния – приблизительных, оценочных, принципиально не имеющих точного значения – называлась «перестрел». Примерное значение этой меры можно расшифровать исходя из записей одного паломника, который оценивал «перестрелами» расстояние между некоторыми святынями, посещенными им во время путешествия в Святую землю.

Часть этих архитектурных памятников, находящихся на территории современного Израиля, сохранилась до наших дней; следовательно, сохраняется возможность «контрольного» измерения в современной системе отсчета.

Как и положено приблизительным мерам (впрочем, куда менее приблизительным, чем «конный переход», «путь каравана между двумя стоянками» и прочие средневековые оценки дистанции), расстояния, покрываемые «перестрелом», различались на 20–30 %. Но в среднем дистанция «перестрела» составляла около 250 м.

Это совсем мало с точки зрения длины общего полета стрелы, пущенной из средневекового лука (хотя и сравнимо с данными таблицы доктора Поупа), поэтому, вероятно, не является показателем дальнобойности. Для прицельного же выстрела в мишень, сравнимую по размерам с человеком, 250 м – вполне приличная дистанция; она превышает минимальные требования, предъявляемые к не прошедшим квалифицированную подготовку английским лучникам (такие «новобранцы» должны были поражать цель на расстоянии около 200 м), хотя и уступает примерно в полтора раза дистанции Прицельного выстрела, доступной лучникам высшей квалификации.

(Отметим, что современные спортсмены-лучники обучены прицельно стрелять на расстояние менее 100 м.)

Очевидно, такой «перестрел» есть именно расстояние, на котором обычно ведется перестрелка, притом что отдельным стрелкам доступны и более высокие показатели. Но доля таких стрелков в древнерусских дружинах скорее всего была невелика: все-таки среди всех описаний битв известно лишь два случая, когда стрельба из луков серьезно влияла на исход боя.

Интересно, что дистанции между отдельными близкорасположенными пунктами Святой земли иногда измерялись в бросках камня: рукой? из пращи? прицельно? на дальности полета?

Эта тема еще ждет своего исследователя…

Времена царей

В эпоху становления государственности Московской Руси лук изменился не то чтобы так уж принципиально, но все же стал более татарским. Даже на названиях это отразилось: теперь для всего лучного набора обычно использовался единый термин «саадак». Первоначальное его значение скорее соответствовало налучью-гориту, как правило, с гнездом для колчана. Но в описях, разрядных книгах и прочих бытовых (а потому и нелживых) документах так именуется весь комплект из лука в налучье и стрел в колчане.

Воины дворянской конницы по Герберштейну. Сабля, висящая на темляке, не мешает натягивать лук.

К этим документальным записям мы вернемся совсем вскоре: они весьма ценны. Но все же для полной картины не хватает «живых» описаний. А вот для этого требуются совсем иные традиции: не боевые (они-то у нас трансформировались, а не прерывались), но связанные со светской литературой или мемуаристикой. Так что первое время приходится довольствоваться воспоминаниями заезжих иностранцев. Среди них бывали всякие – в том числе зоркие, доброжелательные (или хотя бы умеющие сохранять взвешенность оценок) и сведущие в военном деле. Безусловно, один из таких – Сигизмунд Герберштейн, оставивший подробные записки по результатам своих поездок в Московию в 1517-м и 1526 г.

Вот та часть его записок, которая касается нашей темы:

«Лошади у них маленькие, холощенные, не подкованы; узда самая легкая; сидят они так низко, что колени их почти сходятся над седлом; седла маленькие и приспособлены с таким расчетом, что всадники могут безо всякого труда поворачиваться во все стороны и стрелять из лука. Сидя на лошади, они так подтягивают ноги, что совсем не способны выдержать достаточно сильного удара копья или стрелы. К шпорам прибегают весьма немногие, а большинство пользуется плеткой, которая всегда висит на мизинце правой руки, так что в любой момент, когда нужно, они могут схватить ее и пустить в ход, а если дело опять дойдет до оружия (лука или сабли, которой они, впрочем, по их собственным словам, пользуются весьма редко), то они оставляют плетку и она свободно свисает с руки.

Обыкновенное их оружие – лук, стрелы (далее следует перечень оружия ближнего боя: топорик, кистень, сабля, несколько типов боевых ножей – многими признаками напоминающих прототип шашки! – а в некоторых версиях рукописи еще и копье: судя по его месту в списке, скорее небольшое копьецо. Эти пространные описания уводят нас слишком далеко в сторону от русского лука, который, согласно тем же описаниям, в русской коннице является главным оружием; кроме того, только он и является оружием непременным, тогда как далеко не у каждого всадника есть все предметы из остального списка. – Авт.). Далее, повод узды у них в употреблении длинный, с дырочкой на конце; они привязывают его к одному из пальцев левой руки, чтобы можно было схватить лук и, натянув его, выстрелить, не выпуская повода. Хотя они держат в руках узду, лук, саблю, стрелу и плеть одновременно, однако ловко и без всякого затруднения умеют пользоваться ими.

Лучник-московит использует „запасного“ коня как прикрытие от вражеских стрел. Сабля, висящая так, как показано на рисунке, однозначно помешала бы лучной стрельбе: видимо, темляк перенесен на левое запястье „для наглядности“, т. к. правая рука скрыта

Некоторые из более знатных носят панцирь, латы, сделанные искусно, как будто из чешуи (в некоторых версиях рукописи следует описание этих „лат“, сравниваемых с доспехом типа „корацин“: в данном случае имеется в виду дорогой вариант наборной брони из мелких элементов, состыкованных очень плотно и не позволяющих стреле „просочиться в щель“, но… не оптимальный против по-настоящему бронебойного оружия. – Авт.), и наручи; весьма у немногих есть шлем. ‹…› Некоторые носят шелковое платье, подбитое войлоком, для защиты от всяких ударов (оно может задержать обычную стрелу)…».

При описании боестолкновений Герберштейн не скрывает ни сильных, ни слабых сторон российского лучного войска. Например, при схватке с ливонским отрядом кавалерия московитов хотя и ничего не смогла поделать с тяжелой латной конницей (равно как и та с ней: всадники, находящиеся в разных весовых категориях, словно бы играли в кошки-мышки), сумела воспользоваться большей подвижностью, чтобы при помощи лучной стрельбы одержать победу над отрядом как таковым: «…При первом натиске ему (командиру ливонцев. – Авт.) удалось рассеять русских и обратить их в бегство. Но так как победители были слишком немногочисленны сравнительно с количеством врагов и к тому же обременены слишком тяжелым вооружением, так что не могли достаточно далеко преследовать врага, то московиты, поняв, в чем дело, и собравшись с духом, построились снова и решительно двинулись на пехоту Плеттенберга, которая в количестве около тысячи пятисот человек встретила их фалангой, и разбили ее, жестоко обстреливая из луков… ‹…› почти четыреста пехотинцев были жалким образом истреблены врагом, хотя конница неоднократно рассеивала и обращала в бегство московитов, но, будучи тяжеловооруженной, не могла преследовать легкого и многочисленного врага, а потому вернулась к пехоте».

А вот случай, когда под Казанью воевать с татарами по татарским правилам не получилось (правда, шестеро татар, выехавшие навстречу войску великого князя Василия Ивановича и его татарского вассала Ших-Али, видимо, относились к той категории, которую Гваньини называл «гетманами»): «Участники этой войны, люди, достойные доверия, рассказывали нам, что однажды шестеро татар выехали на поле к войску московита, и царь Ших-Али хотел напасть на них со ста пятьюдесятью татарскими всадниками, но начальник войска запретил ему это, выставил перед ним две тысячи всадников, лишив Ших-Али удобного случая отличиться. Они хотели окружить татар как бы кольцом, чтобы те не спаслись бегством, но татары расстроили этот план, прибегнув к такой хитрости: когда московиты наседали на них, они мало-помалу отступали и, отъехав немного дальше, останавливались. Так как московиты делали то же самое, то татары заметили их робость и, взявшись за луки, принялись пускать в них стрелы; когда те обратились в бегство, они преследовали их и ранили очень многих. Когда же московиты снова обратились против них, они стали понемногу отступать, снова останавливались, разыгрывая перед врагом притворное бегство. В это время две татарские лошади были убиты пушечным выстрелом, но всадников не задело, и остальные четверо вернули их к своим целыми и невредимыми на глазах двух тысяч московитов».

Полный комплект вооружения московского ратника XVI в.

Исаак Масса на страницах своей книги «Краткое известие о Московии» луков в эпоху начала Смутного времени почти не замечает: ну были они в составе церемониального убранства («дорогие луки и колчаны») роты крылатой гусарии Домарацкого, участвовавшей в парадном выезде в кортеже Лжедмитрия… А потом уже московский люд вышел на улицы «с луками, стрелами, ружьями, топорами, саблями, копьями и дубинами»… Так или иначе лук как боевое оружие ничего именно там и тогда не решил. Гораздо важнее символическая роль царского лука как знака всеобщей воинской мобилизации – когда Василий Шуйский объявил о своем выезде в боевой поход, это выглядело так: «Царь, помолившись во многих церквах в Москве, сел на лошадь перед Успенским собором, взял свой колчан и лук и выехал со всем двором».

Польский шляхтич Самуил Маскевич в те же годы был в России, участвовал в боях и вел дневник, на страницах которого буквально грохочет пальба из огнестрельного оружия самого разного рода, а вот стрельба из луков зафиксирована лишь однажды – зато очень по делу, не простыми стрелами: узнав, что в нижнем ярусе удерживаемой поляками башни находится склад с орудийными боеприпасами, «русские пустили туда две зажигательных стрелы, гранаты воспламенились, и вся башня запылала».

Петр Петрей в «Истории о Великом княжестве Московском» к собственно московитам недобр, зато жители Поволжья, мордва и черемисы, вызывают у него гораздо более теплые чувства: «Женщины так искусны и ловки, что стреляют из луков, как мужчины. Они приучают к стрельбе и своих детей сызмала и не прежде дают им обедать, пока они не попадут в поставленную для стрельбы цель или мету. Когда идут на неприятеля, вооружаются все, и мужчины и женщины, которые всегда встречают врага с такой же храбростью и отвагой, как и мужчины, стреляют назад и вперед себя в неприятеля…»

Татары Петрею если и не нравятся, то вызывают восхищение своими воинскими качествами – в известном уже ключе: «Оружие – луки, стрелы и кривые сабли… Когда дают сражение неприятелю, распределяют своих людей по отрядам, помещая в каждый отряд по 3 или по 4 тысячи человек. После того как первый пустит свои стрелы, едут другой и третий отряды; так и стреляют из луков поочередно, в каком порядке поставлены; когда же все выстрелят, отступают назад и потом вместе нападают на неприятеля… Разбитые и обращенные в бегство, они защищаются также стрельбой из луков до последней возможности; стреляют вперед и назад, так живо и ловко, что и в бегстве наносят такой же вред, как и в сражении…»

Впрочем, когда дело доходит до описания воинских качеств русских, Петрей «сквозь зубы» пару раз отпускает комплименты: «…в стрельбе из лука они метки и сильны, потому что занимаются ею с молодых лет ‹…› пистолеты и длинные фитильные ружья узнали недавно, но уже так ловки и привычны владеть этим оружием, что не уступят ни одному иностранцу». Зато потом описание меняет тональность: «…саблями и луками пользуются почти одинаковым образом: в руке, в которой между пальцами навита узда, они держат лук, а во рту стрелу, в правой руке саблю и привешенную плеть. Когда хотят стрелять, выпускают из руки саблю, привязанную к ней на шнурке, и так оставляют ее висеть. При первом нападении они стреляют все вместе, только большей частью издали, потому что с трудом подпускают неприятеля так близко, что могут достать его копьем. Выстрелив и не замечая, чтобы их стрелы нанесли такой вред неприятелю, что он очень ослабел, они обращаются в бегство и бегут без передышки…»

Что ж, возможно, в то время (1612) стойкость и управляемость московской конницы действительно ослабла. Англичанин Джильс Флетчер в 1591 г. характеризовал эти качества еще едче, из-за чего его сочинение «О государстве Русском» было одно время запрещено в… Англии, опасавшейся, что такая публикация может охладить торговые отношения. Однако за двадцать лет до него молодой шотландец Джордж Турбервиль изложил свои впечатления о Руси в стихотворной форме – и, хотя там порой звучит ирония (такой уж он был человек, Турбервиль, что подшучивал над всеми, включая себя), есть и высокая оценка конных лучников, приводящаяся с большим вниманием к деталям. При этом те самые качества, которые Петрей и Флетчер воспринимают как слабость у московитов (а у татар – как силу), Турбервиль оценивает более взвешенно:

«Казак их носит войлок, чтоб сохранить тепло,Проста на лошадях уздечка и седло,Удил же нет, уздечки, седла – все с шотландским так схоже,Широкою попоною лошадей у русских накрывают тоже,Колени седока от пота лошади хранит она,Когда идет война, тогда короткие используются стремена.И если русского преследует жестокий враг,Он скачет прочь и, повернувшись (я никогда б не изогнулся так),Направит на врага свой быстрый лук.И падает преследователь вдруг.Короткий лук их я сравню с турецким смело,Из сухожилий и березы сделан он умело,Так беспощаден их стрелы острейший наконечник,Что враг любой не избежит с ним встречи».

Уже хорошо знакомый нам голландец Н. Витсен в своем «Путешествии в Московию» дает, кажется, единственное описание, в котором лучники вооружены «на старый манер», причем их экипировка отчетливо противопоставляется не только огнестрельному оружию, но и сабле: «…За нами следовал отряд с тридцатью лошадьми. Сперва мы решили, что это поляки и, навострив уши, схватились за ружья, но оказалось, что это были русские, которые направлялись в Печору, и нам их дали с собой как конвой. Они были вооружены саблями, карабинами, пистолетами, некоторые – луками и большими мечами».

Перестрелка лучников по так называемому «Лицевому своду»: подход к изображению другой, но в целом оружие и тактика боя сопоставимы с описаниями иностранцев

Очень интересные сведенья можно обнаружить в дневниках Патрика Гордона. Этот отважный шотландец, участвовавший в качестве «солдата удачи» во многих войнах (и не всегда на одной стороне), словно связывает две российские эпохи: в старости он был военным наставником Петра I, а задолго до этого успел повоевать на стороне Польши против «казаков и московитов»; впрочем, еще раньше он воевал и против Польши, хотя не на «московитской» стороне. В 1658–1660 гг. Гордон не раз имел возможность оценить, каковы в бою польские и казачьи лучники. Эта его оценка, правда, фактически одинакова и не так уж высока – но с тем, что лук остается боевым оружием, Гордон согласен.

Несколько раз он на близком расстоянии попадает под «смешанный» стрельно-пулевой обстрел и сохраняет жизнь лишь за счет быстроты перемешений, не давая многочисленным противникам как следует прицелиться: «Вблизи города поляки прекратили погоню, опасаясь пушек и мушкетеров… Мой мундир был во многих местах пробит пулями, и в оном торчало три стрелы. По милости Божьей я получил лишь одну легкую рану стрелою в правое бедро, хотя по мне было выпущено более сотни выстрелов, и притом вблизи»; «…одни пускали в меня стрелы, другие соскочили с коней и дали десяток или дюжину выстрелов из длинных ружей. Я кидался из стороны в сторону, не держась прямой дороги, и по милости Божьей не получил телесных повреждений, только две пули прошили кафтан».

А когда Гордон командует драгунами в бою против казачье-московитских войск (впрочем, из луков в этом сражении стреляют только казаки), ему приходится видеть и результаты массированной навесной стрельбы: «Тем временем казаки продолжали осыпать нас стрелами, коими многие были ранены, а иные убиты. Поскольку мы не открывали огня, они густо усеяли вершину вала… Тогда я приказал драгунам вести огонь по порядку, хорошенько целясь в столь видные мишени. Сие было исполнено с успехом: казаки убедились, что стоять на валу жарковато, и сошли вниз, так что едва виднелись их головы, да и тех немного. Пользуясь этим, я одним духом подступил на 30–40 шагов к их окопу ‹…› казаки лишь изредка показывались из-за вала, только пускали ввысь множество стрел, кои, падая, весьма нам досаждали. Однако пули их уже не причиняли большого вреда».

Польские «элеары», передовые застрельщики (прикрепленные за плечами крылья – ранговый знак, аналогичный гусарским крыльям). Во 2-й пол. XVII в. их функции на поле боя резко сократились – но еще много десятилетий не сходили на нет.

* * *

Документы финансовой и административной отчетности Московского царства тоже помогают понять, какую боевую нагрузку продолжает нести лук, соседствующий с пищалями и пистолями.

Дворянская конница Коломенского уезда в 1577 г. является на воинский смотр: из 279 человек 262 (94 %) вооружены саадаком и саблей, у 12 есть копья (из них у 4 это единственное оружие!); 163 (59 %) имеют те или иные доспехи (в основном «панцири», что по тем временам означало кольчатый доспех с плетением «на шип», более плотным, чем у традиционной кольчуги, и лучше способным держать татарскую стрелу!).

(Почему в коннице так мало копий? Потому, что на данном этапе фактически нет и конного строя. Лучная перестрелка переходит в сабельную рубку – или в отступление…)

Старорязанский стан и соседи в 1649 г. строят в степи укрепления против татар. 38 % ратников являются на эту «стройку феодализма» с оружием огненного боя (пищали, пистоли, карабины), у 63 % – саадак и сабля.

Похоже, что на каком-то этапе служилое сословие начинает слишком полагаться на самое новомодное из огнестрельных изобретений – пистолеты. В 1637 г. звучит начальственный окрик – инструкция дворянам, отправляемым на татарскую границу, содержит следующие пункты: «…Многие дворяне и дети боярские ездят на бой с одними пистоли, а к пистолям карабинов и долгих пищалей не держат, и тот короткий бой к татарскому бою без карабинов худ и короток; и которые ездят с пистоли, и они б вперед к тем пистолям держали карабины или пищали долгие, а с одним пистолем однолично никаков человек в полку не был. А которые ездят с саадаки, и у тех бы с саадаком было по пистоли. А которые люди будут с ними в полкех, и ездят с саадаки и лучною стрельбою владеют, и те б были в саадаках, а которые люди не будут за ними без саадаков, и у тех людей были б пищали долгие или карабины добрые».

Случалось и обратное. В рязанских станах по описям 1649 г. лишь треть дворян с огнестрельным оружием (предпочитают саадак!), а из их людей – две трети. Часто у дворян комплект «саадак и сабля» или «пистоли и сабля», а у «людей» (вооруженных слуг) – карабин и сабля, пищаль и сабля…

Согласно данным Переписной книги по Москве за 1638 г., народное ополчение, отряды которого в случае набега татар должны распределяться по своим местам у соответствующих стен и ворот, вооружено в основном пищалями и неметательным холодным оружием. А по данным за 1646 г. сводный полк подьячих всех приказов имел на вооружении в том числе и саадаки (вообще же он был оснащен пестро и разномастно). В Ростове 1676 г. с ополчением посадских людей была примерно та же картина, разве что много меньше доля огнестрельного оружия. Впрочем, эти переписи – аналог учебных тревог мирного времени…

Иногда оружие, в том числе метательное, выступало в качестве… крестьянской дани. В 1630-х дворянин Бунин жалуется на то, что его сосед Матюшка Боев ограбил принадлежащих Бунину крестьян, забрав у них положенный владельцу оброк: «лукы и с пищалями и с бердыши» (а в 1661 г. они с этим же отбивались от сборщиков податей).

Когда полки формируются против поляков, а не против татар, огнестрельному оружию уделяется большее внимание: им вооружены 87 % (только пищали и карабины, зато часть из них казнозарядные, есть и двуствольные, а одна «о шти зарядех, заправляется с казны»), 10 % являются с саадаками, а остальные черт-те с чем, фактически безоружные: обнищавщее люмпен-дворянство.

Рельеф на саркофаге короля Яна Казимира: польская контратака опрокидывает наступление запорожцев в битве под Берестечком (1651 г.). У пеших казаков – мушкеты, а вот всадник, похоже, был вооружен луком: колчан у него на боку мы видим точно, а при археологических раскопках на месте казачьего лагеря были обнаружены и стрелы

Зато на противоположном классовом полюсе – триумф феодализма: богатые бояре, и только они, являются к смотру в полном доспешном наборе и… с традиционным саадаком (всяческие пистоли унижают боярское достоинство).

Арбалетная симфония

– А вот смотри, король, арбалетчик с этой стены мог бы достать нас здесь, где мы сейчас стоим?

– Отчего же, – сказал Дьялваш, – для лука здесь, пожалуй, был бы очень хороший выстрел, а их цангры на треть дальше бьют.

Ю. Горишняя «Слепой боец»

Ручные баллисты

«Цангра» – это то, что в одном из ранних романов Олди именовалось «цагрой»: в нашей, земной реальности – разновидность раннесредневекового арбалета. Какое из названий более правильно? Пожалуй, первое, хотя по-византийски произносилось и так, и этак, и даже с двумя «г» («цаггра» или даже «тцаггра»), хотя первоисточник все-таки, вероятно, романский, даже точнее – старофранцузский: «сhancre».

А при чем тут вообще византийская версия? При том, что именно на латинско-византийском фронте этот арбалет впервые и «засветился» достаточно широко:

«Видя Мариана в полном вооружении, к нему тотчас же сбежались люди с оружием в руках. Мариан стал уговаривать латинян на их языке ничего не опасаться и не сражаться с единоверцами. Кто-то из латинян прострелил ему шлем из цангры.

Цангра – это варварский лук, совершенно неизвестный эллинам. Пользуясь им, не нужно правой рукой оттягивать тетиву, а левой подавать вперед лук; натягивающий это орудие, грозное и дальнометное, должен откинуться чуть ли не навзничь, упереться обеими ногами в изгиб лука, а руками изо всех сил оттягивать тетиву. К середине тетивы прикреплен желоб полуцилиндрической формы, длиной с большую стрелу; пересекая тетиву, он доходит до самой середины лука; из него-то и посылаются стрелы. Стрелы, которые в него вкладываются, очень коротки, но толсты и имеют тяжелые железные наконечники. Пущенная с огромной силой стрела, куда бы она ни попала, никогда не отскакивает назад, а насквозь пробивает и щит, и толстый панцирь и летит дальше. Вот насколько силен и неудержим полет этих стрел. Случалось, что такая стрела пробивала даже медную статую, а если она ударяется в стену большого города, то либо ее острие выходит по другую сторону, либо она целиком вонзается в толщу стены и там остается. Таким образом, кажется, что из этого лука стреляет сам дьявол. Тот, кто поражен его ударом, погибает несчастный, ничего не почувствовав и не успев понять, что его поразило.

И вот стрела, пущенная из цангры, попала в верхушку шлема и пробила его на лету, не задев даже волоска Мариана; провидение не допустило этого».

(Анна Комнина. Алексиада)

«Примитивный» и «полупримитивный» (с поясным крюком) способы натяжения сохранились на многие века: для не очень сильных арбалетов они применялись и после того, как были изобретены натяжные устройства

Насчет демонической эффективности арбалета, да еще столь примитивного – это, конечно, «дамские байки» (а может быть, наоборот: «солдатские страшилки», которые высокообразованная принцесса воспроизвела дословно). Насчет того, что это оружие «совершенно неизвестно эллинам» – то если эллинами считать древних греков, – следует признать: у них были кое-какие аналоги; если же под эллинами подразумеваются византийцы, то Анна опять-таки не права. Впервые цангра упоминается за много десятилетий до нее, в «Стратегиконе» Кекавмена. Открытым остается вопрос, можно ли отождествить автора этого труда с известным полководцем Кекавменом Катакалоном (может быть и нет: его «Стратегикон», вопреки названию – лишь отчасти трактат о военном искусстве, в основном он содержит назидательные разговоры «за жизнь»), но этот тип оружия ему знаком. Да и в еще более раннем, рубежа IX–X вв. трактате «Тактика Льва» упоминаются некие «соленарии»: по-видимому, тоже ранние арбалеты с деревянной дугой и элементарным спусковым механизмом, уже не «завозные», состоящие на вооружении византийцев. Эти соленарии упоминаются в том же разделе, где говорится о всякого рода метательных машинах, но сами они вроде бы оружие ручное, предназначенное для «стрелкового прикрытия» настоящих артиллерийских систем. «Вроде бы» – потому что автор трактата, император Лев VI Фило́соф, был достаточно «книжным мальчиком», а его трактат в основном представляет собой повторение книги великого воина Маврикия, несколько подправленное с учетом военных новинок. Соленарии – как раз из новинок, поэтому описаны они слегка невнятно…

Но первые арбалеты появились раньше Льва и даже Маврикия. Строго говоря, с них фактически начинается история метательных машин как таковых!

Готовый к стрельбе гастрафет по одной из современных версий: как считается сейчас, лук у него был, возможно, и композитный – но из «природных» материалов

Фотография «работающей модели» Шрамма со стальным луком: экспериментатор, навалившись животом на тыльник ложа, вдавливает выступающий перед луком «ствол» натяжного устройства, тем самым приводя гастрафет в боевое положение

Гастрафет, первая из метательных машин Древней Греции и, пожалуй, всего Средиземноморья (со Средиземьем не путать!). Стало быть, и всего Запада вообще, хотя регион включает в себя и такой вроде бы Восток, как Египет, Вавилон и Ассирия.

Корень «гастр» указывает именно на то, о чем вы подумали, исходя из этимологии слов «гастрит», «гастрономия» и пр. Живот. У оружиеведов до сих пор нет окончательно согласованной версии: не то существовал, хотя бы у некоторых вариантов, особый рычаг, на который наваливались животом, не то в живот упирались тыльником приклада, чтобы ухватиться за тетиву обеими руками и рывком на себя взвести ее. Второе более вероятно, но… может быть, лишь потому, что еще до Первой мировой войны великий немецкий реконструктор Э. Шрамм, артиллерийский офицер и филолог (!), воссоздал именно такую версию гастрафета, до сих пор не превзойденную и, главное, работающую. Так или иначе, перед нами – механизированный лук. Формально он, выходит, в баллисты «поступил» раньше, чем в арбалеты – но гастрафет являлся станковым оружием лишь в том смысле, что мог использоваться и в этом качестве тоже. В основном же это оружие ручное: правда, довольно тяжелое, так что стрелять лучше бы с опоры, но ведь он и использовался преимущественно в осадной войне, предполагающей всяческие прикрытия.

Сила гастрафета заметно меньше, чем у высокоразвитых ручных арбалетов (ведь натяжного механизма, строго говоря, нет, да и дуга не стальная… хотя Шрамм предполагал, что она должна быть как раз стальной!), габариты и вес – побольше, но не так чтобы очень.

Сам по себе он имел смысл только на фоне тогдашних и тамошних луков, весьма слабых и малоприцельных. Но послужил «стартовой площадкой» для всех остальных метательных машин античного мира, среди которых были вполне артиллерийские варианты. В основном, правда, из класса катапульт и «классических» баллист, торсионных, – но и баллисты с гибкой дугой тоже продолжали существовать и развиваться. Уже в римское время из них выработались настоящие арбалеты: как ручные, так и станковые. Собственно, термин «арбалет» – производное от их латинского названия «аркбаллиста», т. е. баллиста лучная, а не торсионная.

В уже известном нам трактате Вегеция «Краткое изложение военного дела» (IV в. н. э.: а первые гастрафеты появились в IV в. до н. э.!) эти луки-баллисты предстают уже как совершенно легитимное воинское оружие – в отличие от неких малопонятных и слегка подзабытых «манубаллист», которые, судя по названию, вроде бы тоже должны быть ручными, а не станковыми:

«Когда башни подвинуты, то пращники своими камнями, стрелки – дротиками, другие – из ручных баллист и арбалетов (arcuballista), копейщики – свинцовыми шарами и метательными дротиками (missilia) прогоняют людей со стены».

«…Против этого обычно осажденные защищаются при помощи баллист, онагров, скорпионов, арбалетов, фустибалов (стрелков), пращей. Баллиста натягивается при помощи канатов из жил; чем длиннее у нее плечи, т. е. чем она больше, тем дальше она посылает стрелу. Если она устроена по законам механики и управляется опытными людьми, которые раньше рассчитали ее силу, то она пробивает все, что поражает. Онагр бросает камни, и вес их пропорционален толщине и величине канатов: чем больше они будут, тем большие камни баллиста мечет, как удары молнии. Ни одно метательное орудие не является более сильным, чем эти два вида. Скорпионами называлось то, что теперь мы называем ручными баллистами; названы они были так потому, что маленькими и тонкими стрелками они наносят смерть. Описывать фустибалы, арбалеты и пращи я считаю излишним, так как они в ходу и теперь».

«Первый строй принципов (и второй – гастатов) обучается пользоваться этим оружием. Позади них были ферентарии (метатели дротиков) и легковооруженные отряды, которые мы теперь называем экскулькаторами (фурьерами) и арматурой; щитоносцы [те, которые] вооружены мечами и копьями со свинцовыми шарами, как теперь, кажется, вооружены почти все воины; были также стрелки со шлемами, панцырями и мечами, стрелами и луками, были пращники, которые при помощи ремней или метательных шестов бросали камни, были трагулярии, которые направляли свои стрелы при помощи ручных баллист или луков-баллист (арбалетов). Второй ряд был вооружен приблизительно так же».

Аркбаллиста времен Римской Империи (в данном случае – охотничий вариант)