Помоги проекту - поделись книгой:
— Клянусь, Анни.
Голова умирающей упала на подушку, и она уже больше не подняла ее. В помутневших глазах вспыхнула последняя искра жизни и погасла. В тот же миг губы Анны опять дрогнули. Бланш приблизила ухо и опять расслышала ужаснувшие ее слова:
— Она так же, как я, Анна Сильвестр.
Минуло еще пять лет. И жизнь трех джентльменов, сидевших в тот давний вечер за столом в доме Ванборо, стала являть признаки перемен, подчиняясь ходу времени и человеческим усилиям.
Мистер Кендрю, мистер Деламейн, мистер Ванборо — в таком порядке мы и посмотрим, что стало с каждым по прошествии этих пяти лет.
Как отнесся мистер Кендрю к предательству мужа, читатель уже знает. Как он пережил смерть покинутой жены, узнает из последующих строк. Молва, которой ведомы все тайные извивы человеческого сердца, с наслаждением выворачивает его наизнанку для всеобщего обозрения. Так вот, молва всегда утверждала, что в жизни. мистера Кендрю есть некая тайна и что тайна эта — безнадежная любовь к красавице, вышедшей замуж за его друга. При жизни женщины нельзя было найти никаких доказательств этой тайной любви, ибо мистер Кендрю никогда не обмолвился о ней ни самой женщине и никому другому. После ее смерти молва опять заговорила, более уверенно, выставляя в качестве доказательства против мистера Кендрю его собственное поведение.
Он приехал на похороны, хотя не был в родстве с усопшей. Он сорвал несколько травинок с могильного холмика, полагая, что его никто не видит. Он перестал посещать клуб. Он отправился путешествовать. Вернулся. Сказал приятелям, что Англия стала ему невыносима. И был назначен в одну из колоний. О чем все это говорит? Ясно как божий день, что со смертью любимой женщины привычный ход жизни ему опостылел. Догадки с гораздо меньшим на то основанием выдавались за правду и попадали в цель. Одно несомненно — мистер Кендрю покинул Англию, чтобы никогда больше не возвращаться на родной остров. Еще один человек погиб для общества, — заключила молва, — очень, очень жаль, ведь человек этот — один на тысячу. К чести молвы, на этот раз она не ошиблась.
Затем — мистер Деламейн.
Преуспевающий поверенный мистера Ванборо расстался с конторой стряпчего и поступил учиться в одну из адвокатских школ. Три года его не было ни видно, ни слышно. Говорили, что он с головой ушел в занятия и блестяще переходит с курса на курс. И вот наконец он принят в коллегию адвокатов. Его бывшие партнеры знали, что он человек надежный, и доверили ему дела фирмы. Через два года он приобрел известность в суде, а еще через два его известность вышла за пределы суда. Он был назначен помощником адвоката в «знаменитом деле», от решения которого зависела судьба крупнейшего поместья и честь одной из самых древних английских фамилий. Накануне слушания дела заболел адвокат. Защищал ответчика мистер Деламейн и выиграл дело. Ответчик спросил: «Что я могу для вас сделать?» — «Проведите меня в парламент», — ответил Деламейн. Ответчик был крупным землевладельцем, он отдал соответствующее распоряжение. И пожалуйста, мистер Деламейн — член парламента.
В палате общин новоиспеченный парламентарий опять встретился с мистером Ванборо.
Они сидели на одной скамье и принадлежали одной партии. Мистер Деламейн заметил, что Ванборо постарел, поседел и как-то весь ссохся. Он расспросил о старом знакомом у одного сведущего человека. Тот покачал головой: мистер Ванборо — богат, у мистера Ванборо — большие связи благодаря жене, мистер Ванборо во всех отношениях человек преуспевающий, но в обществе его не любят. В первый год он далеко шагнул и остановился. Он был бесспорно умен, но в палате производил неприятное впечатление. Он давал блестящие приемы, но свет не был расположен к нему. Члены его партии уважали его, но при распределении наград его всегда обходили. Если говорить прямо, он был человек с норовом; и хотя ничего дурного за ним не водилось, скорее наоборот — все говорило в его пользу, к приятельству он не располагал и друзей у него не было. Раздражительный человек. И дома, и в обществе — раздражительный и желчный.
Еще пять лет кануло в вечность с того дня, как покинутая жена упокоилась в могиле. Шел уже одна тысяча восемьсот шестьдесят шестой год. Жизнь готовила все новые перемены.
Как-то весной в разделе новостей лондонских газет одно за другим появилось два сообщения: о присвоении пэрства и о самоубийстве.
Преуспев в адвокатуре, Деламейн еще больше преуспел в парламенте. Он стал одним из самых видных ораторов палаты общин. Говорил всегда ясно, вразумительно, скромно — и коротко. Умел держать внимание палаты, тогда как люди более талантливые зачастую утомляли ее. Партийные лидеры начали поговаривать: «Пора что-то сделать для Деламейна». И при первой возможности сделали. Товарищ министра юстиции получил повышение, и освободившийся пост предложили Деламейну. Убеленные сединой члены адвокатской коллегии подняли вопль протеста. Министр ответил: «Нам нужен человек, который может завладеть вниманием палаты. И у нас такой человек есть». Газеты поддержали назначение. Разгорелся яростный спор, и скоро при ликующих криках прессы Деламейн занял министерское кресло. Враги криво усмехнулись: «Этак через годик-другой он станет лорд-канцлером». Домашние добродушно посмеивались, но не возражали. Друзья советовали сыновьям Деламейна Джулиусу и Джеффри осмотрительнее выбирать знакомства: шутки шутками, а ведь и правда в одно прекрасное утро могут проснуться сыновьями лорда. Примерно в это же время, подтверждая поговорку «удача любит счастливых», умерла богатая тетка и оставила ему наследство. Летом шестьдесят шестого освободилась вакансия генерального судьи. Предыдущим назначением все в министерстве были недовольны. На должность министра имелся приемлемый кандидат, и место генерального судьи было предложено Деламейну. Деламейн отказался, не желая расставаться с палатой общин. Министерство не приняло отказа. На ушко ему шепнули: «Согласитесь, получите пэрство». Деламейн посоветовался с женой и принял пэрство. Лондонская «Газетт» сообщила миру о новоявленном бароне Холчестере из Холчестера. Друзья семьи, потирая руки, воскликнули: «Ну, что мы говорили? Наши юные друзья Джулиус и Джеффри сыновья лорда!»
А что же сталось с нашим старым знакомым мистером Ванборо? Ровным счетом ничего. Он лелеял те же честолюбивые помыслы, у него были те же большие связи, и только. В парламенте он держался особняком, в обществе держался особняком, никто не любил его, и друзей у него по-прежнему не было. Все та же старая песня, с одной разницей — желчь разливалась чаще, седины в волосах прибавилось, и норов его становился все более невыносим.
Жена его жила на своей половине, он на своей; хорошо вышколенные слуги следили, чтобы муж с женой не столкнулись невзначай на лестнице. Детей у них не было. Виделись они лишь у себя на званых обедах и балах. Гости отдавали дань искусству их повара, танцевали в роскошных залах их дома и в один голос утверждали, что на приемах Ванборо скучища смертная. Шаг за шагом поднимался вверх бывший поверенный мистера Ванборо, пока наконец пэрство не распахнуло для него объятия — последняя ступень общественной лестницы и венец всех его упований. А мистер Ванборо, стоя маршем ниже, взирал на этот головокружительный взлет, имея столько же шансов занять место в палате лордов при всем своем богатстве и связях, сколько имеет любой смертный, вроде нас с вами, дорогой читатель.
Его карьера была кончена. И в тот день, когда пэрство было объявлено, Ванборо свел свои счеты с жизнью.
Прочитав газету, он молча отложил ее в сторону и вышел из дома. Карета отвезла его в дальний уголок на северо-западе Лондона, где еще сохранились отдельные полосы возделанных полей. Тропинка, ведущая в Хэмпстед, привела его к вилле, где он жил когда-то с женщиной, которой нанес тягчайшую обиду. Виллу окружали теперь новые дома — часть большого сада была продана и застроена. Секунду помедлив, он подошел к калитке и дернул колокольчик. Дал вышедшему слуге свою визитную карточку. Хозяину дома было знакомо его имя, оно принадлежало члену парламента и владельцу огромного состояния. Он вежливо осведомился, какому счастливому случаю обязан посещением столь важного гостя. Мистер Ванборо ответил просто и коротко:
— Я когда-то здесь жил. У меня связаны с этим домом воспоминания, которыми я не хотел бы вас обременять. Моя просьба может показаться странной. Я хотел бы, с вашего позволения, пройти в столовую и побыть там немного, если, разумеется, я не буду никому помехой.
Странные просьбы богачей принято почитать за честь, хотя бы потому, что богач наверное не попросит денег. Мистера Ванборо провели в столовую. Хозяин дома, втайне удивляясь, наблюдал за поведением гостя.
Ванборо прошел прямо к двери, ведущей в сад, в двух шагах от нее он молча остановился, опустил голову на грудь и задумался.
Кажется,
Завершая экскурс в прошлое, Пролог обращается наконец к двум юным девушкам, чтобы поведать читателю, какие перемены произошли в их судьбе.
Леди Ланди сдержала слово, данное умирающей подруге. Она оградила Анну от всех соблазнов, которые могли бы пробудить в ней желание пойти на сцену; ее обучили всем искусствам и наукам, необходимым гувернантке, не жалея никаких денег. И первой, единственной ее воспитанницей стала маленькая Бланш, дочь леди Ланди. Разница в возрасте — Бланш была на семь лет младше, и любовь, становившаяся с годами сильнее, способствовали как нельзя лучше этому первому опыту. Анна Сильвестр-младшая была подругой и наставницей крошки Бланш, и ее девичья жизнь протекала безмятежно и счастливо в лоне добропорядочного и состоятельного семейства. Невозможно вообразить большей разницы между ее юностью и юностью ее матери. Так что вопрос, который так мучил Анну Сильвестр в последние минуты жизни «вдруг ее ожидает та же судьба?», нельзя было воспринимать иначе, как бред умирающей.
В описываемые здесь годы два события нарушили мерное течение жизни этого доброго семейства, В тысяча восемьсот пятьдесят восьмом году ко всеобщей радости из Индии вернулся сэр Томас Ланди. В тысяча восемьсот шестьдесят пятом году сэр Томас опять отправился в Индию, взяв с собой жену.
Последний год здоровье леди Ланди стало внушать опасение. Посоветовавшись, ученые-медики решили, что исцелить ее может лишь морское путешествие. Сэр Томас как раз в это время готовился отплыть в Индию. Отплытие ненадолго отложили, чтобы леди Ланди могла собраться в дорогу. Имелось одно серьезное затруднение, как быть с Бланш и ее гувернанткой.
Опять пригласили медиков, те объявили, что Бланш нельзя везти в Индию, тамошний климат может пагубно повлиять на ее здоровье в этом опасном возрасте. Тут же от близкой и дальней родни посыпались приглашения, сердобольные тетушки наперебой приглашали к себе юную девушку и ее подругу. Со своей стороны сэр Томас обещал привезти жену домой самое большее через два года. Леди Ланди, повинуясь материнскому чувству, долго противилась, не желая оставлять дочь. Но наконец все-таки поддалась уговорам, хотя на сердце у нее было тревожно и будущее представлялось в самых мрачных тонах.
В последнюю минуту она отозвала Анну Сильвестр в сторону, чтобы поговорить с ней наедине. Анне в ту пору было двадцать два года, Бланш только что исполнилось пятнадцать.
— Анни, милая, — просто начала леди Ланди, — я должна сказать тебе одну вещь, которую не могу сказать ни сэру Томасу, ни Бланш. Я уезжаю в Индию с тяжелым сердцем. Я знаю, что никогда больше не вернусь домой. Когда меня не будет, сэр Томас, конечно, женится. Много лет назад твоя матушка говорила мне перед смертью, как она боится за твое будущее. И вот сейчас я в таком же страхе за будущее Бланш. Я обещала любимой подруге, что заменю тебе мать. И это успокоило ее. Успокой и ты меня, обещай, что всегда будешь любить Бланш как родную сестру.
Леди Ланди протянула руку, Анна с переполненным сердцем поцеловала ее и свято обещала исполнить просьбу.
А через два месяца тяжелое предчувствие, томившее леди Ланди, сбылось. Она умерла на борту парусника и была похоронена в море.
Через год сбылось и второе предчувствие. Сэр Томас женился во второй раз. Он привез свою новую жену в Англию на исходе тысяча восемьсот шестьдесят шестого года.
На первых порах никакие перемены, казалось, не грозили установившемуся быту семейства сэра Томаса. Он помнил, как доверяла его первая жена Анне Сильвестр, и распорядился оставить в доме все, как есть. Леди Ланди-вторая, благоразумно согласуя свои желания с желаниями мужа, даже не пыталась изменить заведенный порядок. В начале тысяча восемьсот шестьдесят седьмого года между Анной и Бланш были отношения сестринской любви и преданности. Будущее казалось лучезарным.
К этому времени из всех участников драмы, разыгравшейся на вилле в Хэмпстеде двенадцать лет назад, троих уже не было на белом свете, четвертый влачил жизнь в добровольной ссылке. На сцене остались Анна и Бланш, которые были тогда детьми, и преуспевающий стряпчий мистер Деламейн, обнаруживший изъян в брачном контракте Ванборо и ставший теперь лордом Холчестером.
СОБСТВЕННО ИСТОРИЯ
СЦЕНА ПЕРВАЯ. В БЕСЕДКЕ
СОВЫ
Весной одна тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года жили в некоем графстве Северной Англии две достопочтенные Белые Совы.
Они обитали в ветхой заброшенной беседке. Беседка стояла в парке, а парк был частью богатого пертширского поместья, именовавшегося Уиндигейтс.
Местоположение Уиндигейтса выбрано было весьма удачно: оно находилось там, где плодородная равнина постепенно сменялась предгорьем. Особняк был построен с умом и толком и роскошно обставлен. Просторные конюшни образцово проветривались. Парк и цветник вокруг дома удовлетворили бы даже королевский вкус.
Обладая на заре своего существования такими достоинствами, Уиндигейтс, однако, с течением времени, стал понемногу ветшать. Над домом и землей нависло проклятие многолетней тяжбы. Более десяти лет нескончаемый судебный процесс сжимался петлей вокруг поместья, так что в нем нельзя было не только жить, но и просто подойти близко. Дом был заперт. Сад и огород заросли сорняками. Беседка снаружи была увита плющом. А внутри в ней жили ночные птицы.
Многие годы обитали Совы на земле, которой владели, пользуясь древнейшим правом — правом захватчика. Днем они важно и миролюбиво дремали, смежив веки, под сенью побегов сливаясь с серой прохладной мглой. На закате два мудрых молчальника неспешно пробуждались, охорашивались и летели бесшумно вдоль спящих проселков, высматривая добычу. Иногда скользили над полем туда-обратно, подобно английскому сеттеру, и вдруг камнем падали вниз, заметив оплошавшую мышь. А то призрачным видением парили над черной гладью воды — прогулки ради они долетали до озера — окунь на их вкус был не хуже полевой мыши. Их католический желудок с равным успехом переваривал и крысу, и кузнечика. Случались в их жизни минуты, наполнявшие сердца гордостью, — когда удавалось схватить спящую птичку прямо из родного гнезда. Чувство превосходства над пернатой мелочью, хорошо знакомое всем крупным хищникам, горячило их холодную кровь, и они летели дальше, оглашая тишину ночи ликующими криками.
Так было многие годы: днем Совы спали, видя счастливые сны, ночью наполняли желудки легкой и скорой добычей. Беседкой они завладели вместе с плющом. Стало быть, и плющ имел на нее конституционные права. Но хранителями конституции вовеки пребудут Совы. Существуют люди, разительно похожие на этих Сов: так же рассуждают и так же по праву сильного пожирают птах помельче.
Конституция существовала незыблемо до весны тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года, пока за стенами дома не послышались грозные шаги Прогресса, для которого, как известно, нет ничего святого.
И первый раз издревле почитаемые привилегии Сов оказались под угрозой внешней опасности.
В один ничем не примечательный день на пороге летнего домика появились два бесперые существа, оглядели плющ, имеющий закрепленное конституцией право гражданства, и сказали: «Это надо убрать». Посмотрели в окно на мерзкий солнечный свет и сказали: «А это впустить». Затем незваные гости ушли, но, уходя, согласно решили: «Завтра же и приступим».
Совы изрекли: «Не за тем мы столько лет оказывали честь своим присутствием этому месту, чтобы в конце концов сюда ворвался мерзкий солнечный свет. Достопочтенные лорды! Достопочтенные джентльмены! Конституция в опасности!»
И приняли соответствующую резолюцию, как водится в таких случаях. Затем опять смежили веки и погрузились в благодетельный сон с приятным сознанием исполненного долга.
Той же ночью, пролетая мимо большого дома, они с отвращением заметили во всех окнах свет. Что бы это могло значить?
А это значило многое. Тяжба наконец кончилась, и хозяин Уиндигейтса, нуждаясь в деньгах, решил сдать поместье. Съемщик очень скоро нашелся. И немедленно приступил к приведению в порядок и дома, и всего, что было вокруг. В ту ночь Совы летали над проселками с тревожным уханьем. А упав на зазевавшуюся мышь, промахнулись.
Наутро крепко спящие хранители конституции пробудились от громких голосов — беседка была полна отвратительных бесперых существ. Они открыли глаза, выразив этим протест, и увидели идущее полным ходом истребление плюща. То здесь, то там в замшелую тьму врывался яркий солнечный свет. Но Совы не падали духом. Взъерошив перья, они бросили клич: «Не сдаваться!» А бесперые существа, продолжая свое дело, задорно кричали: «Реформа!» Цепляющиеся за стены плети валились на землю, в беседку лились потоки яркого света. Совы едва успели принять новую резолюцию: «Будем верны конституции», как солнечный луч брызнул им в глаза, Совы тяжело расправили крылья и полетели из домика укрыться под ближайшей тенью. Сели на сук и сидели там, моргая глазами, пока беседка стряхивала тяжелые путы, душившие ее много лет. Наконец воздух и свет разогнали затхлую темень, свежая древесина заменила трухлявые доски. Увидев обновление, люди сказали: «Теперь тут можно жить!» А Совы опять зажмурились, помянули блаженной памяти тьму и пробормотали сквозь сон: «Достопочтенные лорды! Достопочтенные джентльмены! Конституция погибла!»
ГОСТИ
Кто осуществил эту реформу летнего домика? Новые хозяева Уиндигейтса. А кто эти новые хозяева? Сейчас все узнаем.
Весной тысяча восемьсот шестьдесят восьмого года беседка была унылым обиталищем четы белых сов. Осенью того же года беседка стала излюбленным местом гостей, съехавшихся в Уиндигейтс. Его хозяева устроили многодневное увеселение на зеленых лужайках.
Забавы только что начинались, на происходящее было любо глядеть — столько кругом света, движения, красоты. Внутри беседки переливались всеми цветами радуги легкие, как крылья бабочек, наряды дам, скрашивая мрачное однообразие современного мужского одеяния; отсюда сквозь три высокие арки открывалась прекрасная перспектива: обширный зеленый луг завершался клумбами; а дальше сквозь деревья виднелся сложенный из камня особняк, перед которым искрились на солнце струи фонтана.
Гости болтали, серебряными колокольчиками рассыпался смех, веселье было в самом разгаре. И тут чей-то уверенный звонкий голос, возвышаясь над всеми другими, повелительно потребовал тишины. В круг перед беседкой вышла молодая девушка и обвела взглядом гостей, как генерал свое войско перед боем.
Она была юна, розовощека, белолица, словом, прелестна. Устремленные на нее глаза ничуть не смущали ее. Одета она была по самой последней моде. На лоб надвинута плоская как блин шляпка, чудом держащаяся на высоко взбитых светло-каштановых волосах. На грудь ниспадает каскад драгоценностей, в ушах — два эмалевых майских жука, устрашающе похожие на живых. Юбки цвета небесной лазури открывают лодыжки, обтянутые чулками в блестящую полоску. На ножках туфли с такими высокими каблуками, что любой мужчина, увидев их, вздрогнет от сострадания и спросит себя: «Неужто это прелестное существо так и ходит все время на согнутых коленках?»
Юная девушка, так смело представившая себя на всеобщее обозрение, была не кто иная, как мисс Бланш Ланди, та самая розовощекая малышка Бланш, которую Пролог в своем месте уже представил читателю. Лет ей было об эту пору — восемнадцать. Положение — самое прекрасное. Деньги — сколько угодно. Характер — живой. Настроение — переменчиво. Словом, дитя своего времени со всеми достоинствами и недостатками, им порожденными. Но в сущности своей она была добра, искренна, с сильными и верными чувствами.
— Послушайте, господа, — обратилась к гостям Бланш. — Прошу вас, тише, пожалуйста! Надо набрать для крокета команды! За дело, господа, за дело!
Услыхав это, из толпы гостей отделилась еще одна дама, взглянула на Бланш с мягким укором и заговорила тоном снисходительного благоволения. Даме было тридцать пять лет, она была высока ростом, дородна, с хищным орлиным носом, черными глазами и великолепными темными волосами. На ней было роскошное, теплого орехового тона платье, в движениях сквозила та ленивая грация, которая поначалу так привлекательна, но очень скоро приедается. Это была леди Ланди-вторая, вдова сэра Томаса Ланди (ее супружеская жизнь длилась всего четыре месяца). Другими словами, это была мачеха Бланш, ставшая всем на зависть хозяйкой дома и поместья Уиндигейтс.
— Милочка, — сказала леди Ланди, — слова имеют свой смысл, даже если они срываются с уст юной леди. Как можно игру в крокет называть делом?
— Но и развлечением крокет не назовешь, — послышался со ступенек беседки чей-то иронический голос.
Гости расступились, давая дорогу обладателю этого голоса, являвшему собой образчик джентльмена давно ушедшего времени и представлявшему резкий контраст собравшейся в Уиндигейтсе новомодной публике.
Манеры этого джентльмена отличались округлой мягкостью и учтивостью, каких не встретишь в нынешнем поколении. На нем был тщательно застегнутый синий сюртук, белый в складку галстук, нанковые панталоны и под стать им гетры, словом, по мнению нынешних модников, он был одет смешно. Речь этого джентльмена лилась непринужденно, обнаруживая в нем независимый ум и склонность к утонченной иронии, чего нынешнее поколение боится и не выносит.
Что до внешности, он был невысок, худощав, но крепок, с белой как лунь головой и горящими черными глазами. В уголках его губ пряталась лукавая усмешка. У него был один заметный дефект: он слегка приволакивал ногу. Но свою хромоту, равно как и годы, он носил весело, как бы не замечая. Общество отдавало дань восхищения его удивительной трости, выточенной из слоновой кости, в набалдашник которой была искусно вделана табакерка; то же общество пуще смерти боялось его нелюбви к современным нововведениям, которую он выказывал и к месту и не к месту, и всегда при этом умудрялся попасть по самому больному месту. Таков был сэр Патрик Ланди, брат покойного баронета сэра Томаса Ланди, унаследовавший после смерти брата его титул и родовое поместье.
Мисс Бланш, пропустив мимо ушей и попрек матушки, и дядюшкино замечание, махнула рукой в сторону стола, где лежали молотки с шарами, и снова обратилась к гостям:
— Одну команду возглавляю я, другую — леди Ланди. Будем выбирать игроков по очереди. У маменьки преимущество в годах. Пусть она выбирает первая.
Бросив на падчерицу взгляд, говорящий: «Будь моя воля, я бы отправила тебя обратно в детскую, мисс», леди Ланди вскользь оглядела гостей. Выбор она давно сделала.
— Мисс Сильвестр, — жестко проговорила хозяйка.
Толпа гостей опять подалась в стороны. На этот раз в образовавшийся круг вступила Анна, которую мы давно знаем. Те же, кто не знал ее, увидели молодую женщину в самую цветущую пору ее жизни, одетую в скромное белое платье безо всяких украшений. Она не торопясь подошла к леди Ланди и встала к ней лицом.
Немалое число гостей были приглашены в Уиндигейтс друзьями, которым эта привилегия была дарована хозяйкой дома. Увидев Анну Сильвестр, первую избранницу хозяйки, эта часть гостей, речь идет, разумеется, о мужчинах, вдруг почувствовала к ней сильнейший интерес.
— Какое очаровательное существо, — прошептал один новичок своему приятелю, давно вхожему в дом леди Ланди. — Кто она?
— Всего-навсего гувернантка, — также шепотом ответил приятель.
В эти секунды, когда был задан вопрос и получен ответ, леди Ланди и мисс Сильвестр на глазах всего общества успели обменяться выразительными взглядами.
— А ведь между хозяйкой дома и гувернанткой не иначе как кошка пробежала, — опять прошептал новичок.
— Пожалуй, — коротко ответил приятель.
Есть женщины, которые имеют удивительную власть над мужчинами, что является неразрешимой загадкой для других представительниц прекрасного пола. Гувернантка мисс Бланш была одной из таких женщин. Она унаследовала если не красоту, то обаяние своей несчастной матери. Если судить по мерке иллюстрированных журналов или витрин книжных лавок, приговор будет единодушным — в ее лице нет ни одной правильной черты. В обычные минуты во всем ее облике не было ничего броского, заметного. Анна была среднего роста. Хорошо сложена, как многие женщины. Волосы — ни темные, ни светлые, лицо — ни смуглое, ни румяное, одним словом, ни то ни се. Хуже того, в лице у нее был один недостаток, чего никто не стал бы оспаривать. Когда она говорила, уголок рта у нее нервически кривился, губы теряли симметричность, и левый глаз, казалось, чуть косит. И несмотря на это, Анна была одной из тех немногих женщин — опасное меньшинство, — на милость которых отданы мужские сердца и благополучие семейных очагов. Она двигалась — и движения ее были исполнены такой неизъяснимой грации, что вы, прервав беседу с приятелем, неотрывно следили за каждым ее движением. Она садилась рядом, начинала говорить, и эти чуть кривившиеся губы, отрешенно глядящий серый с поволокой глаз придавали ее лицу такую выразительность, что самые недостатки становились ее особенной прелестью и вы были готовы пойти за ней хоть на край света; она случайно касалась вашей руки, и по вашим нервам точно пробегал ток; вы склонились с ней над одной книгой, ощутили ее легкое дыхание — и сердце у вас заколотилось. Но все это, заметьте, мог почувствовать только мужчина. Женщины же, глядя на нее, испытывали противоположные чувства. Обсуждая Анну Сильвестр, кто-нибудь непременно восклицал, не скрывая сочувствия к сильному полу: «И что только бедные мужчины в ней находят!»
Взгляды хозяйки дома и гувернантки скрестились. В их отношениях явно была напряженность, которую тотчас заметили два приятеля, да и мало кто не заметил бы. Мисс Сильвестр заговорила первая:
— Благодарю вас, леди Ланди, но мне бы не хотелось играть.
В лице леди Ланди отразилось изумление, перешедшее границы хорошего тона.
— В самом деле? — вопрос прозвучал почти грубо. — Ваш отказ удивляет, ведь мы собрались для игры в крокет. Что-нибудь случилось, мисс Сильвестр?
Краска проступила на бледном лице Анны. Но, повинуясь долгу женщины и гувернантки, она уступила хозяйке, не сорвалась, по крайней мере, на этот раз.
— Ничего страшного, леди Ланди. Мне с утра нездоровится. Но я буду играть, если вы желаете.
— Да, желаю, — отрезала леди Ланди.
Мисс Сильвестр встала в ожидании игры у левого входа в беседку. Взгляд ее витал над лужайкой, газонами; грудь вздымалась и опадала — ее явно томило какое-то внутреннее беспокойство.
Теперь был черед Бланш выбирать игрока. Один миг она колебалась, оглядывая гостей, но вот глаза ее поймали взгляд молодого человека, стоявшего в первом ряду обок сэра Патрика. Пара эта являла собой живое воплощение века нынешнего и века минувшего.
Джентльмен, представлявший нынешний век, был молод, высок, красив, силен и отличался бычьим здоровьем. Идеальный пробор, деливший надвое его светлые кудри, начиная ото лба, шел точно посередине, через макушку и кончался там, где затылок переходил в крепкую розовую шею. Безупречно правильные черты его лица поражали полным отсутствием мысли, по крайней мере, насколько возможно у человека. Работу мысли заменяло несокрушимое, поражающее воображение спокойствие. У него была широкая грудь, узкие бедра, крепкие ноги, сквозь легкий летний сюртук явственно проступали бицепсы сильных рук — короче говоря, это был великолепный образец двуногого животного, достигшего с головы до пят высшей степени физического совершенства. Таков был мистер Джеффри Деламейн, которого в обществе называли «достопочтенный Джеффри». Этой чести он удостоился не только благодаря личным качествам. Прежде всего он был сыном (младшим, правда) бывшего стряпчего, ныне лорда Холчестера. Во-вторых, он сподобился самого высокого отличия, какое может даровать человеку английская система высшего образования, — он был загребным в университетской команде гребцов. Если к этому прибавить, что он никогда ничего не читал, кроме газет, и ни разу в жизни не отказался держать пари, то портрет этого лучшего представителя нации будет на сегодняшний день полным.
Разумеется, Бланш задержала на нем взгляд, и разумеется, на него пал ее выбор.
— А я выбираю мистера Деламейна, — объявила она.
Не успело имя сорваться с ее губ, как румянец схлынул мгновенно со щек Анны, уступив место смертельной бледности. Она было сделала движение уйти, но сдержала себя, схватившись за спинку деревянной скамьи. Стоявший рядом джентльмен увидел, что перчатка у нее на руке лопнула — с такой силой впились ее пальцы в дерево. Джентльмен занес это в копилку своей памяти, подумав при этом: «Горяча, очень уж горяча».
Мистер Деламейн по странному совпадению пошел по стопам мисс Сильвестр. Тоже попробовал было уклониться от игры.
— Покорно благодарю за честь, — отозвался он. — Но не могли бы вы избрать кого-нибудь другого?
Пятьдесят лет назад подобный ответ даме был бы сочтен неслыханной дерзостью. Нынешние же правила чести позволили принять его за удачную шутку. Гости весело рассмеялись. Бланш вышла из себя.
— Возможно ли, мистер Деламейн, заинтересовать вас хоть чем-нибудь, в чем не участвует ваша мускулатура? — спросила она насмешливо. — Вы, верно, только и делаете, что гребете или прыгаете через планку. Если бы у вас были мозги, вы были бы рады дать им передышку. Но у вас вместо мозгов мускулатура. Так ведь неплохо дать передышку и ей.
Стрелы, пущенные Бланш в грубияна, не достигли цели; с людей, подобных Деламейну, все как с гуся вода.
— Готов подчиниться, — ответил он с невозмутимым спокойствием. — Пожалуйста, не обижайтесь. Я пришел сюда с дамами. Они не велят мне курить, а мне очень хочется. Я и решил, пока вы играете, улизну потихоньку и покурю. Но я могу и подождать. Решено. Я играю.
Поделиться книгой: