Твоей бряцающей лампадой Я озарен лесной тиши. О, всадник ночи, пропляши Пред непреклонною оградой. Золотогрудая жена У еле сомкнутого входа. Теплеет хладная природа, Свои означив письмена. Слепые прилежании взгляды. Дождю подставим купола. Я выжег грудь свою до тла, Чтоб вырвать разветвленья зла, Во имя правды и награды. Объятий белых жгучий сот. Желанны тонкие напевы, Но все ж вернее Черной Девы Разящий неизбежно мед. «На исступленный эшафот…»
Op. 14.
На исступленный эшафот Взнесла колеблющие главы! А там — упорный черный крот Питомец радости неправой. Здесь, осыпаясь, брачный луг, Волнует крайними цветами. Кто разломает зимний круг Протяжно знойными руками? Звала тоска и нищета, Взыскуя о родимой дани. Склоняешь стан; не та, не та! И исчезаешь скоро ланью. «Монах всегда молчал…»
Op. 15.
Монах всегда молчал Тускнели очи странно Белела строго панна От розовых начал. Кружилась ночь вокруг, Бросая покрывала. Живой, родной супруг, Родник, двойник металла. Кругом, как сон, как мгла Весна жила, плясала… Отшельник из металла Стоял в уюте зла. «Ты изошел зеленым дымом…»
Op. 16.
Ты изошел зеленым дымом Лилово синий небосвод, Точася полдней жарким пылом Для неисчерпанных угод. И, может быть, твой челн возможный Постигнем — знак твоих побед, Когда исполним непреложный, Жизнь искупающий — обет. Сваливший огонь, закатный пламень, Придет на свой знакомый брег; Он, как рубин — кровавый камень, Сожжет предательства ковчег. «Пой облаков зиждительное племя…»
Op. 17.
Пой облаков зиждительное племя, Спешащее всегда за нож простора! Старик седой нам обнажает темя, Грозя гранитною десницею укора. Прямая цель! Как далеко значенье! Веселые. К нам не придут назад. Бессилие! Слепое истощенье! Рек, воздохнув: «Где твой цветистый вклад? Где пышные, внезапные рассветы, Светильни хладные, торжественность ночей?..» Угасло все! Вкруг шелест дымной Леты И ты, как взгляд отброшенный — ничей! Упали желтые, иссохшие ланиты, Кругом сгустилась тишь, кругом слеглася темь… Где перси юные, пьянящие Аниты? О, голос сладостный, как стал ты глух и… нем!.. «Белила отцветших ланит…»
Op. 18.
Белила отцветших ланит. Румянец закатного пыла. Уверен, колеблется, мнит — Грудь мыслей таимой изныла. Приду, возжигаю алтарь, Создавши высокое место. Под облаком снова, как встарь, Сжигаю пшеничное тесто. Протянется яркая длань, Стремяся за пламенем острым. Будь скорое! Музыкой вспрянь, Раскройся вкруг пологом пестрым. Пускай голубое зерно Лежит отвердевшим пометом… К просторам и в завтра — окно. Ответ многолетним заботам. «Все тихо. Все — неясно. Пустота…»
Op. 19.
Все тихо. Все — неясно. Пустота. Нет ничего. Все отвернулось странно. Кругом отчетливо созрела высота. Молчание царит, точа покровы прянно. Слепая тишина, глухая темнота, И ни единый след свой не откроет свиток… Все сжало нежные влюбленные уста, Все, — как бокал, где «днесь» кипел напиток… И вдруг… почудились тончайшие шаги, Полураскрытых тайн неизъяснимых шорох… Душа твердит, не двигаясь: «беги», Склонясь, как лепесток, язвительных укорах. Да, это — след, завядший лепесток! Пусть рядом пыль свой затевает танец… «Смотри» шепнул далекий потолок: «Здесь он прошел, невнятный иностранец»… Из сборника «Пощечина общественному вкусу» (1912)*
Садовник
Изотлевший позвоночник Рот сухой и глаз прямой, Продавец лучей — цветочник Вечно праведный весной. Каждый луч — и взял монету, Острый блеск и черный креп Вечно щурил глаз ко свету Все же был и сух и слеп! «Со стоном проносились мимо…»
Со стоном проносились мимо, По мостовой был лязг копыт. Какой-то радостью хранимой, Руководитель следопыт — Смотрел, следил по тротуарам Под кистью изможденных звезд Прилежный, приставая к парам И озирался окрест… Что он искал опасным оком? Что привлекло его часы — К людским запутанным потокам, Где следопыты только псы, Где столько скомканных понятий Примет разнообразных стоп И где смущеннее невнятней Стезя ближайших из особ. «Рыдаешь над сломанной вазой…»
Рыдаешь над сломанной вазой, Далекие туч жемчуга Ты бросила меткою фразой За их голубые рога. Дрожат округленные груди, Недвижим рождающий взгляд Как яд погребенный в сосуде Отброшенный весок наряд. Иди же я здесь поникаю На крылья усталости странной; Мгновеньем свой круг замыкаю Отпавший забавы обманной. «Убийство красное…»
Убийство красное Приблизило кинжал, О время гласное Носитель узких жал На белой радости Дрожит точась рубин Убийца младости Ведун ночных глубин Там у источника Вскричал кующий шаг, Лик полуночника Несущий красный флаг. «Зазывая взглядом гнойным…»
Зазывая взглядом гнойным Пеной желтых сиплых губ Станом гнутым и нестройным Сжав в руках дырявый куб Ты не знаешь скромных будней Брачных сладостных цепей Беспощадней непробудней Средь медлительных зыбей. Из сборника «Садок судей II» (1913)*
«Рожденье — сон возможный…»
Op. № 27.
Рожденье — сон возможный, Он был и навсегда Теперь не стал тревожный Печальный голос льда. Тоскующие нити, Плывущая беда, Торжественность наитий Влечет туда… Там бесконечно пьяны Сосновые леса. Провалы и изъяны Черта и полоса. О содрогайся гордо, Провал, удар, тупик. ОГНЕДЫМЯЩИЙ ПИК. «Кто стоял под темным дубом…»
Op.№ 28.
Инструментовано на «C»
Кто стоял под темным дубом И, склоняя лик лиловый Извивался пряным кубом, Оставался вечно новым, Сотрясая толстым шлемом, Черепашьей скорлупой, Ты клялся всегда триремам, СТРАЖНИК РАДОСТИ СЛЕПОЙ. 1909
«Стремглав болящий колос…»
Op. № 29.
Стремглав болящий КОЛОС, Метла и Эфиоп, Сплетенья разных полос, Разноголосый сноп, Взлетающие ПЧЕЛЫ, О милый малый пол Дразнящие глаголы, Коралловый аттол. Как веер листья пальмы. Явь, синь и кружева. Отринули печаль мы, Рев изумленный льва. ЛИЛОВЫЕ АРАБЫ… Тяжелая чалма… Ах, верно вкусны крабы… Пятнистая чума. 1909
«Внизу журчит источник светлый…»
Op. № 30.
Внизу журчит источник светлый, Вверху опасная стезя, Созвездия вздымают метлы, Над тихой пропастью скользя. Мы все приникли к коромыслам Под блеском ясной синевы, Не уклонялся от смысла И Я, и ТЫ, и МЫ, и Вы. 1908
«Среди огней под черным небом…»
Op. № 31.
Среди огней под черным небом, Безликой прелестью жива, Вознесена к суровым требам Твоя поспешно голова. За переулком переулок, Сожравши потрясенный мост, Промчишься мимо медных булок, Всегда, сияющий и прост. А там, на синей высоте Кружит твоя прямая стрелка, На каждой времени версте Торчит услужливо горелка. 1909
«Стальные, грузные чудовища…»
Op. № 32.
Стальные, грузные чудовища ОРАНЖЕВЫЙ подъемлют крик, Когда их слышу ржанье, нов еще Мне жизни изможденный лик. На колеях стальных, жестокие, Гилиотинами колес, Стуча, трясете, многоокие, Немую землю — троп хаос. Вы в города обледенелые Врываетесь из темных нив, Когда ЧАСЫ лукаво СПЕЛЫЕ Свой завершат живой прилив. 1908
«Труба была зловеще прямой…»
Op. № 33.
ТРУБА БЫЛА зловеще ПРЯМОЙ ОПАСНАЯ ЛУНА умирала, Я шел домой, Вспоминая весь день сначала. С утра было скучно, К вечеру был стыд. Я был на площади тучной И вдруг заплакал навзрыд. Трубы была трагически прямой, Зловещая луна УМЕРЛА. Я так и не пришел домой, Упав у темного угла. 1909
«Какой глухой слепой старик!..»
Op. № 34.
Какой глухой слепой старик! Мы шли с ним долго косогором, Мне надоел упорный крик, Что называл он разговором, Мне опротивели глаза, В которых больше было гноя, Чем зрения, ему стезя Была доступна, — вел его я. И вот пресекся жалкий день, Но к старику нет больше злобы, Его убить теперь мне лень, Мне мертвой жаль его утробы. 1907
«У радостных ворот…»
Op. № 35.
У радостных ворот, Поникший утомленно, Под тяжестью огромной Желаний рабьих — крот, Иль сглазили со стен Иль перед узким входом, Сраженный цепким годом, Ты сам отринул плен. 1910
«Лазурь бесчувственна…»
Op. № 36.
«ЛАЗУРЬ БЕСЧУВСТВЕННА», — я убеждал старуху, «Оставь служить скелетам сиплых трав, Оставь давить раскормленную муху, Вождя назойливо взлетающих орав». С улыбкой старая листам речей внимала, Свивая сеть запутанных морщин, Срезая злом уснувшего металла Неявный сноп изысканных причин. 1910
«Вечер гниенья…»
Op. № 37.
Вечер гниенья Старость тоскливо Забытое пенье Лиловым стремленье Бледное грива Плакать страдалец Тропы залива Сироты палец. 1911
«Темный злоба головатый…»
Op. № 38.
Темный злоба головатый Серо глазое пила Утомленный родила Звезд желательное латы. 1912
«Какой позорный черный труп…»
Op. № 39.
Какой позорный черный труп На взмыленный дымящий круп Ты взгромоздил неукротимо… Железный груз забытых слов Ты простираешь мрачно вновь Садов благословенных мимо. Под хладным озером небес, Как бесконечно юркий бес, Прельстившийся единой целью! И темный ров и серый крест И взгляды запыленных звезд Ты презрел трупною свирелью. 1911
«Перед зеркалом свеча…»
Op. № 40.
Перед зеркалом свеча С странной миной палача У девичьего плеча Острие влачит меча, Вкруг ее ночная тьма, Исступленная зима Угловата и пряма, Оковавшая дома. 1901
Из сборника «Требник троих» (1913)*
«Зори раскинут кумач…»
Зори раскинут кумач Зорко пылает палач Западу стелется плач Запахов трепетных плащ «Чрево ночи зимней пусто…»
Чрево ночи зимней пусто Чередой проходят вьюги Черепов седых подруги Челядь хилая Прокуста Черен ночи зимней гроб Чередуйтесь пешеходы Черепок цветок сугроб Черепашьи ноги ходы «Дверь заперта навек навек…»
Дверь заперта навек навек Две тени — тень и человек А к островам прибьет ладья А кос трава и лад и я А ладан вечера монах А ладно сумрак на волнах Заката сноп упал и нет Закабаленная тенет. «Это серое небо…»
Это серое небо Кому оно нужно Осеннее небо Старо и недужно Эти мокрые комья И голые пашни Этот кнут понуканий Всегдашний… «Поля пусты…»
Поля пусты Кареты черной дрожь Полей листы Здесь колебалась рожь Лучистых вод Недвижен взгляд Луч хоровод Их постоянен лад. «Деревья спутали свои ветки…»
Деревья спутали свои ветки Пальцы родимых тел Бьются в клетке снеговые птицы Зимний удел Протянули рощи свои спицы Снег шапки надел Овеяны пухом ресницы Зимний предел.
