Грядущее восстание

Если ATT АС со своими уроками народного ликбеза пытался спасти экономику как науку, то «экономическое сокращение» пытается спасти ее как мораль. Вот она, единственная альтернатива надвигающемуся апокалипсису — повернуть вспять экономический рост. Меньше потреблять и меньше производить. Всем стать возвышенно умеренными. Кушать био-продукты, передвигаться на велосипеде, бросить курить и тщательно выбирать покупаемые товары. Довольствоваться лишь самым необходимым. Добровольно опроститься. «Заново открыть забытые сокровища дружеских человеческих отношений в оздоровленном мире». «Не расходовать природный капитал». Взять курс на «здоровую экономику». «Избегать регулирования хаосом». «Перестать порождать социальный кризис, попирающий демократию и гуманизм». Одним словом, всем стать экономами. Вернуться к экономике наших отцов, к золотому веку мелкой буржуазии, к 1950-м годам. «Когда индивид становится хорошим экономом, его собственность служит ему идеальную службу, то есть позволяет наслаждаться собственной жизнью вдали от общественной суеты, в своем уютном частном загоне».

Дизайнер в свитере ручной работы пьет фруктовый коктейль в компании друзей на террасе этнического кафе. Красноречивые, сердечные разговоры, ни слишком громкие, ни слишком тихие, в меру шутливые. Обмен блаженными улыбками и взглядами, кайф от собственной цивилизованности. Из кафе одни направятся обрабатывать землю в муниципальном саду, другие — лепить глиняную посуду, третьи — создавать мультфильм или участвовать в собрании дзен-кружка. Единение избранных, справедливое чувство того, что они и есть новое человечество, более мудрое и утонченное, последнее из последних. И они правы. Apple и «экономический спад» удивительным образом совпадают в своих воззрениях на будущую цивилизацию. Идея одних о возвращении к экономике прежних времен нагоняет тот самый туман, за которым так удобно прятаться победно шествующей идее других о качественном технологическом скачке. Ибо История не знает возвратов. Призыв вернуться в прошлое лишь отражает одну из форм современного сознания и, как правило, не самую отсталую. Неслучайно «экономическое сокращение» было поднято на знамена диссидентскими рекламистами журнала «Разрушители рекламы» (Casseurs de pub). Да и сами изобретатели нулевого экономического роста — Римский клуб в 1972 году, — это группа промышленников и чиновников, взявших за основу отчет кибернетиков Массачусетского Технологического Института.

Это сближение неслучайно. Оно вписывается в отчаянные поиски путей спасения экономики. Капитализм ради своей выгоды разрушил без остатка все социальные связи, и теперь он пытается заново построить их на своих собственных основаниях. Общественная жизнь современных метрополий служит ему лабораторией. Точно так же капитализм разрушил естественные экосистемы и теперь носится с безумной идеей реконструировать их как контролируемые фрагменты окружающей среды, снабженные нужными датчиками. Этому новому человечеству соответствует новая экономика, которая хочет быть уже не отдельной сферой существования, но самой его тканью, самой материей человеческих отношений. Работа получает новое определение — как работа над собой, а Капитал становится «человеческим капиталом». Появляется новая идея производства как производства реляционных благ[34] и потребления — как потребления ситуаций; а главное — новая идея ценности, которая призвана объединить в себе всю совокупность качеств человеческих индивидов. Эта нарождающаяся биоэкономика рассматривает планету как закрытую управляемую систему и стремится заложить основы науки, которая включала бы все параметры жизни. Подобная наука еще заставит нас пожалеть о старых добрых временах ошибочных показателей, когда пытались измерять счастье народа ростом ВВП, но когда, по крайней мере, никто в это не верил.

«Придавать большее значение неэкономическим аспектам жизни» — таков лозунг «экономического сокращения» и, вместе с тем, программа реформы Капитала. Экопоселения, камеры видеонаблюдения, духовность, биотехнологии и общительность принадлежат к одной и той же нарождающейся «цивилизационной парадигме» — парадигме тотальной экономики, вырастающей из низов. Ее интеллектуальная база — не что иное, как кибернетика, наука о системах, то есть о контроле систем. Чтобы окончательно и повсеместно навязать экономику, ее этику труда и скупости, на протяжении всего XVII века пришлось изолировать и искоренять всю эту фауну бездельников, нищенствующих, колдуний, юродивых, жуиров и прочих неприкаянных бедняков, все это человечество, которое самим своим существованием бросало вызов порядку, основанному на корысти и умеренности. Новая экономика не сможет воцариться без такого же отбора субъектов и зон, способных к мутации. Давно предвещаемый хаос станет поводом для подобного отбора или же нашей победой над этим отвратительным проектом.

Круг шестой

«Окружающая среда — новый вызов мировой промышленности»

Экология — вот открытие года. Предыдущие тридцать лет мы оставляли экологию зеленым, звучно смеялись над ней по воскресеньям и принимали озабоченный ею вид в понедельник. И вот она нас настигла. Она на всех волнах, подобно летнему хиту, потому что на дворе декабрь, а температура воздуха — плюс двадцать. Океаны лишились одной четвертой видов рыбы. Оставшимся видам тоже осталось недолго. Тревога, птичий грипп! И вот нам обещают отстреливать перелетных птиц сотнями тысяч. Содержание ртути в материнском молоке в десять раз превышает допустимую норму ее содержания в коровьем. Кусаю яблоко, и губы разбухают — а ведь оно было куплено на рынке. Самые простые движения могут отравить. В тридцать пять лет наступает смерть от «долгой болезни», которой распоряжаются так же, как и всем остальным. Нужно было подумать о последствиях раньше, до того, как эта болезнь привела нас сюда, в корпус «Б» Центра паллиативного лечения.

Признаемся себе: нас не трогает вся эта «катастрофа», о которой нам теперь так громко вещают. По крайней мере, до тех пор, пока она не настигнет нас в виде одного из своих ожидаемых последствий. Безусловно, она касается нас, но не трогает. И в этом как раз и состоит вся тяжесть катастрофы.

Нет «катастрофы окружающей среды», сама окружающая среда и есть катастрофа. Окружащая среда — это то, что остается человеку, когда он все потерял. У тех, кто живет в квартале, в долине, в мастерской, нет «окружающей среды», они живут в мире, полном присутствий, опасностей, друзей, врагов, очагов жизни и смерти и всякого рода существ. У этого мира есть своя устойчивость, более или менее ощутимая, в зависимости от интенсивности и качества связей, которыми они объединены со всеми этими существами и местами.

Это только у нас есть окружающая среда — у детей последней степени лишения, у изгнанников апокалипсиса, рождающихся на свет в бетонных коробках, собирающих фрукты в супермаркетах и ловящих эхо большого мира из телевизора. Мы сами стали свидетелями своего уничтожения, как будто речь идет о простом изменении атмосферы, мы негодуем по поводу последних подступов катастрофы и терпеливо составляем ее сводки. В выражении «окружающая среда» зафиксировано отношение к миру, основанное на управлении, то есть на дистанции, чуждости. Отношение к миру, из которого мы исключили шорох деревьев, запахи жареного, доносящиеся из окрестных домов, журчание воды, гул школьного двора, влажность летних вечеров. Отношение к миру, в котором есть место лишь для меня и среды, которая, окружая меня, не является моей частью. Мы — словно бы соседи на планетарном заседании товарищества собственников. Трудно вообразить себе более адскую картину.

Ни одна материальная среда не заслуживает называться «окружающей средой», кроме, разве что, современных метрополий. Цифровой голос объявлений из громкоговорителя, свист трамваев XXI века, синеватые огни уличных фонарей в форме гигантской спички, пешеходы, загримированные под неудавшихся манекенов, тихое вращение камеры видеонаблюдения, хрустальное позвякивание турникетов метро, касс супермаркетов, офисных пропускных систем, электронная атмосфера интернет-кафе, оргия жидкокристаллических экранов, бегущих дорожек и латекса. Никогда еще городское пространство столь прекрасно не обходилось без живых существ, его пересекающих. Никогда еще среда не была столь автоматизированной. Никогда еще контекст не был столь индифферентен и не требовал, в свою очередь, столь же полного безразличия от тех, кто хочет в нем выжить. По большому счету, к этому и сводится окружающая среда'. это отношение к миру, присущее метрополии, которое она распространяет и на все, что выходит за ее рамки.

Ситуация такова: наших отцов использовали для разрушения этого мира, а нас теперь хотят заставить работать на его восстановление, причем так, чтобы, для полного счастья, это восстановление было еще и рентабельным. За болезненным возбуждением, которое овладевает отныне журналистами и рекламистами при каждом новом доказательстве глобального потепления, прячется железный оскал нового зеленого капитализма, того, который заявлял о себе уже с 1970-х годов, которого так ждали на сломе веков, но который так и не пришел. И вот, наконец, он объявился! Экология — это он! Альтернативные решения — это тоже он! Спасение планеты — это тоже он! Не остается никаких сомнений: дух времени окрашен в зеленый цвет. Окружающая среда станет движущей силой политэкономии XXI века. Каждая новая вспышка катастрофпзма сопровождается отныне целой вереницей «промышленных решений». Изобретатель водородной бомбы Эдвард Теллер предлагает распылить миллионны тонн металлической пыли в стратосферу, чтобы остановить глобальное потепление. Агентство NASA,[35] крайне удрученное тем, что его мега идею противоракетного щита пришлось отправить в музей фантасмагорий холодной войны, обещает установить на лунной орбите гигантское зеркало, чтобы защитить нас от отныне пагубных солнечных лучей. Еще одно футуристическое видение: моторизованное человечество, ездящее на биоэтаноле от Сан-Паоло до Стокгольма; мечта босеронского производителя зерна, ради которой, в конечном счете, всего-то и потребуется, что превратить все пахотные земли планеты в соевые и свекольные поля. Дружественные к окружающей среде машины, чистая энергия, экологический консалтинг мирно сосуществуют с последней рекламой «Шанель» на глянцевых страницах иллюстрированных журналов.

Дело в том, что, как нам говорят, экология обладает одним несравненным преимуществом: это первая глобальная проблема, вставшая перед человечеством. Глобальная проблема — то есть та, решение которой способны найти только те, кто организован глобально. А уж этих мы знаем хорошо. Это группы, которые вот уже столетие находятся в авангарде бедствия и рассчитывают там оставаться минимальной ценой изменения логотипа. Тот факт, что компания EDF[36] имела наглость представить нам свою ядерную программу как новое решение мирового энергетического кризиса, хорошо демонстрирует, насколько новые решения похожи на старые проблемы.

От кабинетов госсекретарей до задних дворов альтернативных кафе беспокойство теперь выражается одними и теми же словами, причем, до боли знакомыми. Требуется немедленная всеобщая мобилизация! Не для восстановления, как это было после войны, не для Эфиопии, как это было в 1980-е годы, не во имя занятости, как это было в 1990-е. На этот раз, надо мобилизоваться во имя окружающей среды. Что же, она передает вам большое спасибо. Альберт Гор,[37] Уло со своей экопрограммой[38] и активисты «экономического сокращения» (decroissance) пополняют ряды великих деятелей Республики, чтоб внести оживление в поредевшие отряды левых и реанимировать неизбывный идеализм молодежи. Подняв на знамя добровольную бережливость, они самоотверженно готовят нас к «грядущему чрезвычайному экологическому положению». Круглая липкая масса их чувства вины тяжело плюхается на наши усталые плечи, заставляя нас обрабатывать наш садик, сортировать отходы и превращать в био-компост объедки мрачного пира, которым мы были вскормлены.

Обеспечивать достойный выход из ядерной эры, контролировать излишки С02 в атмосфере, таяние льдов, ураганы, эпидемии, мировое перенаселение, эрозию почв, массовое исчезновение видов животных… из всего этого должно слагаться наше бремя. «Каждому надлежит изменить свое поведение», — говорят они, — «если мы хотим спасти нашу прекрасную модель цивилизации». Нужно потреблять меньше, чтобы продолжать потреблять. Нужно производить био-продукты, чтобы продолжать производить. Нужно ограничивать себя, чтобы продолжать ограничивать других. Вот так нас хотят втянуть в великие промышленные битвы наступающего века. Глупые мы глупые! С какой рабской готовностью собираемся мы прыгнуть в объятия к тем, кто так долго возглавлял планетарное разграбление, лишь бы только они вызволили нас отсюда!

Экология — это не только логика тотальной экономики, это еще и новая мораль Капитала. Состояние внутреннего кризиса и жесткость нынешнего отбора таковы, что нужно срочно найти новый критерий селекции. Во все времена идея добродетели была и остается порождением греха. Без экологии невозможно было бы оправдать современное существование двух раздельных сфер продуктов питания: одной «здоровой и биологической» для богачей и их детей, и другой — заведомо токсичной, для плебса и его отпрысков, обреченных страдать избыточным весом. Планетарная гипер-буржуазия не смогла бы убедить окружающий мир в респектабельности своего образа жизни, если бы ее последние прихоти не демонстрировали ревностное «уважение к окружающей среде». Без экологии ничто не обладало бы достаточным авторитетом, чтобы унять протесты против чрезмерно прогрессирующего контроля.

Прослеживаемость, прозрачность, сертификация, эко-налоги, экологическое совершенство, водная полиция — за всем этим уже угадывается грядущее исключительное положение экологии. Власть, которая черпает авторитет из Природы, из здоровья и благополучия, обретает вседозволенность. «Как только новая экономическая и поведенческая культура внедрится в нравы людей, ограничительные меры, скорее всего, отпадут сами собой». Требуется весь нелепый апломб авантюриста со съемочной площадки, чтобы отстаивать столь леденящую перспективу, чтобы одновременно призывать нас «болеть за планету», мобилизоваться, и — оставаться достаточно бесчувственными, чтобы присутствовать при всем этом с надлежащей сдержанностью и цивильностью. Новый аскетизм в стиле «био» — это самоконтроль, требуемый от всех и каждого во имя успеха операции по спасению из того самого тупика, в который система сама себя загнала. Если раньше от нас требовали потуже затянуть ремни во имя экономики, теперь требуют того же во имя экологии. Конечно, дороги смогут однажды превратиться в велосипедные дорожки, и, возможно даже, нам в наших широтах воздастся однажды минимальный гарантированный доход, но только ценой полностью стерилизованного существования. Те, кто утверждает, будто всеобщий самоконтроль спасет нас от необходимости диктатуры во имя окружающей среды, врут: первый станет основой для второй, и оба будут давить на нас. До тех пор, пока есть Человек, с одной стороны, и Окружающая среда, с другой, между ними всегда будет стоять полиция.

В экологистских дискурсах все следует поставить обратно с головы на ноги. Там, где они говорят о «катастрофах», имея в виду нарушения и недостатки в современном режиме управления существами и вещами, мы, напротив, видим катастрофу как раз в совершенстве его функционирования. В 1876–1879 годы самая большая на тот момент волна голода, прокатившая по тропикам, совпадает с засухой, но прежде всего — с апогеем колонизации. Разрушение крестьянских общин, резкое прекращение выращивания продовольственных культур лишили местное население каких-либо средств борьбы с недоеданием. И не столько недостаток воды, сколько ужасающие последствия колониальной экономики в фазе ее интенсивного развития привели к тому, что тропики покрылись миллионами истощенных трупов. То, что повсюду выдает себя за экологическую катастрофу, на самом деле, всегда было и остается, прежде всего, проявлением губительного отношения к миру. Мы — жители вакуума, мы уязвимы перед малейшими сбоями в системе, перед первыми же климатическими происшествиями. Пока при приближении последнего цунами туристы продолжали беззаботно резвиться в волнах, островные охотники-собиратели спешно покидали побережье вслед за птицами. Современный парадокс экологии состоит в том, что под предлогом спасения Земли, она спасает лишь основу и первопричину того, что превратило Землю в эту опустошенную планету.

В нормальные времена правильность функционирования мировой системы ввергает нас в поистине катастрофическое состояние обездоленности и беспомощности. То, что принято называть «катастрофой», есть лишь насильственное прекращение этого состояния, один из тех редких моментов, когда мы возвращаем себе хоть какое-то присутствие в мире. Так пусть запасы нефти истощатся раньше срока, пусть прекратятся международные потоки, поддерживающие бешеные ритмы метрополий, пусть мы зайдем как можно дальше в социальной дерегуляции и настанет поскорее «одичание населения», «планетарная угроза», «конец цивилизации»! Любая потеря контроля лучше, чем все сценарии по выходу из кризиса. И не у специалистов по устойчивому развитию следует отныне спрашивать совета. Именно в дисфункциях, в коротких замыканиях системы проступают логические элементы решения того, что скоро перестанет быть проблемой. Среди подписантов Киотского протокола единственные страны, которые в настоящее время невольно выполняют свои обязательства, это Украина и Румыния. Догадайтесь почему. Самые продвинутые на планете опыты в «биологическом» сельском хозяйстве имеют место на острове Куба с 1989 года. Догадайтесь почему. Только вдоль африканских дорог автомеханика превратилась в настоящее народное искусство. Догадайтесь как.

Почему мы так жаждем кризиса? Потому что благодаря ему окружающая среда перестает быть окружающей средой. Выход у нас только один — вспомнить ритмы реальности, восстановить контакт, пусть даже фатальный, с тем, что вокруг нас. То, что нас окружает — это не пейзаж, не панорама, не театр, а то, что дано нам для жизни, то, с чем мы должны считаться, то, у чего мы многому можем научиться. Мы не дадим тем, кто вызвал «катастрофу», похитить у нас ее смысл. Там, где управленцы платонически рассуждают о том, как бы «повернуть в обратную сторону, не поломав телегу», мы видим лишь одно реалистичное решение: как можно скорее «поломать телегу», то есть извлекать отныне пользу из каждого сбоя системы, наращивая свою силу.

Новый Орлеан несколько дней спустя после урагана Катрина. В этой обстановке апокалипсиса жизнь потихоньку восстанавливается. Посреди полного бездействия властей, больше озабоченных расчисткой туристических кварталов «Французского квадрата» и охраной магазинов, чем помощью обездоленным жителям города, возрождаются забытые формы бытия. Несмотря на все силовые попытки заставить людей покинуть зону, несмотря на сезон «охоты на негра», открытый по этому случаю боевыми отрядами, многие не захотели сниматься с обжитых мест. Для всех, кто отказался быть депортированным в качестве «экологических беженцев» на все четыре стороны большой страны, для всех, кто решил к ним присоединиться из солидарности, приехав из самых разных уголков по призыву бывшего активиста Черных Пантер, — для всех них необходимость самоорганизации вновь обрела всю свою очевидность. Всего за несколько недель была построена и запущена Common Ground Clinic. С первых же дней эта настоящая деревенская больница лечит пациентов бесплатно и все лучше, благодаря непрерывному потоку добровольцев. Вот уже целый год эта больница стала форпостом повседневного сопротивления против операции тотальной зачистки, совершаемой бульдозерами правительства, которое планирует отдать эту часть города на растерзание подрядчикам. Народные кухни, продовольственное снабжение, уличная медицина, спонтанная мобилизация, постройка временного жилья: все практическое знание, накопленное разными людьми в течение жизни, нашло здесь пространство для применения. Вдали от униформ и воя сирен.

Тот, кто знавал обездоленную радость людей, живущих в этих кварталах Нового Орлеана еще до катастрофы, кто помнит то недоверие к государству, что еще тогда царило там, и те массовые практики повседневного выживания, которые там бытовали, не удивится, что все это стало возможно после бедствия. Тот же, кто, напротив, живет анемичной и атомизированной повседневностью наших спальных кварталов-пустынь, усомнится, что на свете бывает столь отважная решительность и способность к самоорганизации. Однако вспомнить эти жесты и поступки, задавленные годами нормализованной жизни — таков единственный способ не загнить заодно с этим загнивающим миром. Да наступит эпоха, которую мы сможем любить!

Круг седьмой

«Мы здесь строим цивилизованное пространство»

Первая мировая мясорубка 1914–1918 годов, позволившая разом избавиться от большей части пролетариата городов и деревень, велась во имя свободы, демократии и цивилизации. Казалось бы, во имя тех же самых ценностей ведутся вот уже пять лет спецоперации по точечным зачисткам, знаменитая «война против терроризма». Однако на этом сходство заканчивается. Цивилизация перестала быть той первичной очевидностью, экспортируемой аборигенам. Свобода уже не является тем словом, которое пишут на стенах, за ним теперь, словно тень, следует слово «безопасность». А демократия повсюду растворяется в ничем не прикрытых чрезвычайных законодательных мерах — например, в официальном восстановлении пыток в США или во французском законе Пербена II.[39] Всего за один век свобода, демократия и цивилизация были превращены в гипотезы. Вся работа господствующих состоит отныне в обустройстве материальных и моральных, символических и социальных условий, в которых эти гипотезы более-менее подтверждаются, в конфигурации пространств, где они как бы функционируют. А для этого все средства хороши, в том числе, и наименее демократические, наименее цивилизованные, наиболее секуритарные. Неудивительно, что за это столетие демократия постоянно разрождалась фашистскими режимами, что цивилизация всегда рифмовалась, под вагнерианские мотивы или под музыку Iron Maiden, с уничтожением, и что свобода в 1929 году скалилась нам двойным ликом банкира, выбрасывающегося из окна, и семьи рабочего, умирающей с голоду. С тех пор — примерно с 1945 года — было уговорено, что манипуляция массами, деятельность секретных служб, ограничение общественных свобод и полный суверенитет разнообразных полиций — нормальные и законные способы обеспечения демократии, свободы и цивилизации. На последнем этапе этой эволюции появляется мэр-социалист Парижа, дающий финальную отмашку городскому замирению, полицейской зачистке народного квартала.[40] В объяснении своих действий он тщательно выцеживает фразу: «Мы строим здесь цивилизованное пространство».

Что тут можно сказать? Остается только разрушать.

Несмотря на свою кажущуюся глобальность, этот вопрос цивилизации — вовсе не философский вопрос. Цивилизация — это не абстракция, возносящаяся над жизнью. Она направляет, насыщает, колонизирует и самое обыденное, самое частное существование. Она объединяет и удерживает вместе самое интимное и самое глобальное измерения. Во Франции цивилизация неотделима от государства. Чем сильнее и старее государство, тем менее можно считать его надстройкой, внешним панцирем общества, и тем строже задает оно форму субъективностей, которые его населяют. Французское государство — кровь и плоть субъективности французов, результат секулярной кастрации его подданных. Стоит ли тогда удивляться, что многие шизофреники в психбольницах воображают себя политическими деятелями, что все дружно отводят душу, ругая наших руководителей, и винят их во всех своих бедах. Эта ругань свидетельствует о нашем единогласном возведении их на трон. Ибо у нас здесь принято интересоваться политикой не как чуждой реальностью, а как частью самих себя. Жизнь, которой мы наделяем эти фигуры, — это жизнь, которая была отнята у нас.

Если и есть какая-либо французская исключительность, то она происходит отсюда. Все, вплоть до международного престижа французской литературы, является последствием этой ампутации. Литература стала во Франции тем пространством, которое всецело отвели под развлечения кастрированных. Это та формальная свобода, которую милостиво пожаловали тем, кто не может свыкнуться с отсутствием настоящей свободы. Отсюда все эти взаимные подмигивания, которыми вот уже которое столетие обмениваются государственные мужи и литераторы, то и дело норовящие устроить переодевания в костюмы друг друга. Отсюда и эта присущая интеллектуалам привычка громко говорить со своих низких позиций и неизменно отступать в решающий момент, единственный, который мог бы придать смысл их существованию, но который исключил бы их из профессионального цеха. Нам представляется вполне правдоподобным известный тезис о том, что современная литература появилась на свет с Бодлером, Гейне и Флобером как реакция на бойню, устроенную государством в июне 1948 года. Именно в крови парижских повстанцев и в невыносимой атмосфере замалчивания резни рождаются модерные литературные формы — сплин, амбивалентность, фетишизм формы и болезненная отстраненность. Невротическая привязанность французов к своей Республике — той, во имя которой любой беспредел и любая мерзость приобретают налет благородства — приводит к постоянному вытеснению этих первоначальных жертв. В эти июньские дни 1848 года — когда 1500 человек пало в боях, а несколько тысяч заключенных были поспешно расстреляны — Ассамблея, встречающая падение последней баррикады криком «Да здравствует Республика!», и Кровавая неделя оставили на нашей истории родимые пятна, которые не способна устранить никакая пластическая хирургия.

Кожев написал в 1945 году: «Сегодня «официальным» политическим идеалом Франции и французов по-прежнему остается Государство-нация, «единая и неделимая Республика». С другой стороны, в глубине души, страна догадывается о несостоятельности этого идеала, о политическом анахронизме сугубо «национальной» идеи. Это ощущение, безусловно, еще не достигло уровня отчетливой и ясной идеи: страна пока не может и не хочет сформулировать ее открыто. Впрочем, в силу самого несравнимого блеска ее национального прошлого, Франции особенно сложно открыто признать и честно принять факт завершения «национального» периода Истории и сделать из этого соответствующие выводы. Стране, которая так долго выстраивала идеологическую арматуру национализма и экспортировала ее по всему свету, сложно признать, что отныне единственное, что остается — подшить в архив эту страницу своей истории».

Вопрос государства-нации и необходимости его похоронить — вот в чем состоит французское недомогание последней половины столетия. Чередование» (alternance) — так вежливо окрестили эту паралитическую проволочку, это раскачивание слева направо.[41] Оно напоминает то, как маниакальная фаза сменяет депрессивную, то, как во Франции уживаются самая красноречивая критика индивидуализма с самым бесстыдным цинизмом, а наивысшая щедрость — со страхом толпы. С 1945 года это недомогание только усугублялось, если не считать короткой ремиссии мая 68 года с его повстанческим кипением. Эра государств, наций и республики подошла к концу. Страна, которая отдала им весь свой жар, все самое живое, что у нее было, повергнута в шок. По возмущению, вызванному простой фразой Жоспена,[42]«государство не всемогуще», можно догадываться о том, какую реакцию рано или поздно вызовет откровение о том, что оно уже ни на что не способно. Ощущение того, что «нас всех надули» непрерывно растет и вызывает гнойный нарыв. Он подпитывает эту скрытую ярость, вскипающую по любому поводу. Неспособность расстаться с эпохой наций — вот причина французского анахронизма, вот ключ к революционным возможностям, которыми он чреват.

Роль будущих президентских выборов, каким бы ни был их результат, состоит в том, чтобы ознаменовать конец французских иллюзий. В том, чтобы проткнуть этот исторический мыльный пузырь, в котором мы еще живем и который делает возможным такие события, как это движение против Контракта первого найма, на которое из-за границы смотрят как на бредовый сон, сбежавший из 1970-х годов. Вот почему, по сути, никто не хочет этих выборов. Франция — красный фонарь западной зоны.

Сегодня олицетворение Запада — это американский солдат, несущийся в танке «Абрамс М1» по иракскому городу Фаллуджа, слушая хардрок на полную катушку. Это турист, затерявшийся в степях Монголии и сжимающий свою банковскую карту подобно палочке-выручалочке. Это мендежер, единственным предметом восхищения которого является китайская игра Го. Это юная девушка, ищущая свое счастье исключительно в шмотках, парнях и увлажняющих кремах. Это швейцарский правозащитник, едущий на все четыре стороны большой планеты, чтобы поддержать повстанцев — при условии, что их восстание проиграно. Это испанец, которому, по большому счету, наплевать на политическую свободу с тех пор, как ему гарантирована свобода сексуальная. Это любитель искусства, до оцепенения восторгающийся этим последним криком современного гения, этим веком художников, которые, от сюрреалистов до венских акционистов, соревнуются в меткости плевков на фасад цивилизации. Это кибернетик, нашедший в буддизме реалистическую теорию сознания, и физик элементарных частиц, ищущий вдохновения для своих последних открытий в индуистской метафизике.

Запад — это цивилизация, пережившая все пророчества о своем закате благодаря уникальной уловке. Подобно тому, как буржуазии пришлось отрицать себя как класс во имя обуржуазивания всего общества, от рабочего до барона. Как капитал пожертвовал себя в качестве трудовых отношений, чтобы восторжествовать как отношение социальное — превратившись, таким образом, в культурный, финансовый капиталы, капитал здоровья и пр. Как христианство пожертвовало собой как религией, чтобы выжить в виде аффективной структуры, смутного предписания к смирению, состраданию и бессилию — так Запад пожертвовал собою как особой цивилизацией, чтобы восторжествовать в качестве универсальной культуры. Операция проста: агонизирующая сущность жертвует своим содержанием для того, чтобы выжить как форма.

Раздробленный индивид спасается как форма, благодаря «духовным» технологиям коучинга. Патриархат выживает, отягощая женщин всеми мучительными атрибутами самца: волей, самоконтролем и бесчувственностью. Разваливающееся общество распространяет вокруг эпидемию общительности и развлечений. Все застарелые великие иллюзии Запада поддерживаются с помощью ухищрений и приемов, которые последовательно, одну за другой, опровергают их.

Здесь не «столкновение цивилизаций». Здесь — цивилизация в состоянии клинической смерти, на которую водрузили целый аппарат искусственного поддержания жизни и которая распространяет в атмосфере планеты характерный запах гниения. На сегодня не осталось ни одной из ее «ценностей», в которые она сама бы еще хоть как-то верила, и любое утверждение воспринимается ею как постыдный акт, как провокация, которую следует разобрать по косточкам, деконструировать, подвергнуть сомнению. Западный империализм сегодня — это господство релятивизма, сводимого к фразе «это твоя личная точка зрения». Это взгляд исподлобья или обиженный протест против всего, что пока достаточно глупо, примитивно или самонадеянно для того, чтобы еще во что-то верить, чтобы что-то утверждать. Вот этот догматизм вечного сомнения и подмигивает нам заговорщицким глазом в средах университетской и литературной интеллигенции. Для постмодернистских умов никакая критика не является достаточно радикальной до тех пор, пока в ней содержится ничтожество уверенности. Сто лет назад скандалом было чревато любое слишком буйное отрицание, сегодня же таковым грозит любое бестрепетное утверждение.

Ни один общественный порядок не может долго продержаться на принципе «ничто не истинно». Поэтому приходится усиленно поддерживать его жизнь. Сегодняшнее применение ко всему и вся понятия «безопасность» воплощает этот проект введения в сами существа, в их поведение и населяемые ими места того идеального порядка, которому они уже не готовы подчиняться. «Ничто не истинно» не говорит нам ничего о мире, но говорит все о западном понимании истины. Истина здесь понимается не как атрибут существ и вещей, а как характеристика их репрезентации. Истинной считается репрезентация, соответствующая опыту. По большому счету, наука является империей всеобщей верификации. Но ведь всякое человеческое поведение, от самого ординарного до самого изощренного, опирается на фундамент более или менее имплицитных очевидностей. А все практики начинаются с точки, в которой вещи и представления неразрывно связаны, и где в каждую жизнь входит толика истины, игнорируемая западным понятием. У нас здесь, конечно, могут говорить о «настоящих людях», но лишь с тем, чтобы неизменно посмеяться над этими нищими духом. Вот почему те, кого западные люди колонизировали, считают их лгунами и лицемерами. Вот почему завидуют лишь тому, что они имеют, их технологической развитости, но никогда — тому, что они есть и что вызывает обоснованное презрение. И невозможно было бы в старших классах школы преподавать Сада, Ницше и Арто без предварительной дисквалификации этого понятия истины. Бесконечно сдерживать все утверждения, умерщвлять шаг за шагом всякого рода уверенность, которая неизбежно появляется на свет — таково долгосрочное действие западного рассудка. И двумя средствами к этому, сходящимися, хотя и формально различными, являются полиция и философия.

Разумеется, империализм всеобщей относительности находит себе в любом пустом догматизме, в любом марксизме-ленинизме, в любом салафизме или неонацизме соперника по плечу: который, подобно ему самому, путает утверждение с провокацией. На этой стадии сугубо социальный протест, который отказывается признать, что проблема, стоящая перед нами — не в кризисе общества, а в угасании цивилизации, тем самым делается сообщником ее сохранения. В том, кстати, и состоит отныне привычная стратегия: критиковать это общество в тщетной надежде спасти эту цивилизацию.

Итак. У нас на руках труп, но от него так просто не избавиться. От конца цивилизации, от ее клинической смерти не стоит ожидать ничего хорошего. Как таковая она может интересовать только историков. Это факт, а нужно сделать из нее решение. Факты — вещь преходящая, а решение — вещь политическая. Решить, что цивилизация умерла, взять в руки процесс ее смерти: только это решение избавит нас от трупа.

В путь!

Восстание… мы уже и не знаем, где оно может начаться. Шестьдесят лет замирения, передышки в исторических передрягах, шестьдесят лет демократической анестезии и управления событиями[43] — все это притупило нашу способность резкого ощущения реальности, того, на чьей стороне мы в этой войне… И для начала нам следует восстановить в себе это ощущение.

Не стоит возмущаться тем, что последние пять лет действует такой явно антиконституционный закон, как «Закон о повседневной безопасности».[44] Нет смысла в легальном протесте против развала правовой системы. Вместо этого надо соответствующим образом организовываться.

Не стоит входить в очередной гражданский коллектив, в тот или иной ультралевый тупик, в еще одно ассоциативное надувательство. Все организации, которые якобы критикуют существующий порядок, сами обретают формы, мораль и язык причудливых миниатюрных государств. До сих пор робкие потуги «делать политику иначе» лишь бесконечно плодили государственных клонов.

Не стоит реагировать на последние новости. Любую информацию следует воспринимать как еще одну стратегическую операцию в лагере противника, значение которой надо расшифровать; как операцию, которая должна вызвать ту или иную реакцию у того или иного индивида. И за мнимой информацией прочитывать реальное сообщение.

Не стоит больше ждать — вспышки, революции, ядерной катастрофы или социального движения. Промедление смерти подобно. Катастрофа не надвигается, она уже здесь. Мы все отныне находимся посреди процесса развала цивилизации. Вот тут-то и надо понять, на чьей мы стороне.

Перестать ждать — это значит, так или иначе, войти в повстанческую логику. Это значит, снова услышать в голосах наших правителей легкую дрожь страха, который никогда их не покидает. Потому что «управлять» всегда означало лишь отодвигать, с помощью тысячи уловок, тот момент, когда толпа предаст тебя казни. И любое действие правительства — ни что иное, как попытка удержать контроль над населением.

Мы стартуем сегодня с позиции крайней изолированности и беспомощности. Нам предстоит выстроить повстанческий процесс от «А» до «Я». Ничто не кажется более невероятным, чем восстание… Но и более необходимым.

Находите друг друга

Привяжитесь к тому, что считаете настоящим — и в путь!

Случайная встреча, открытие, массовая забастовка, землетрясение… — любое событие производит истину, воздействуя на наше бытие в мире. И напротив, утверждение, оставляющее нас равнодушными, незатронутыми, невовлеченными, недостойно называться истиной. В каждом жесте, в каждой практике, в каждом отношении и ситуации, которыми мы обычно стремимся управлять, есть своя подспудная истина. Но у нас вошло в привычку от нее увиливать. Отсюда и берется растерянность, характерная для большинства современных людей. На самом деле, все, что происходит, происходит с нами неспроста. И ощущение жизни во лжи — это тоже истина. Не надо его гнать от себя, наоборот, оно станет точкой отсчета. Истина — это не взгляд на мир, а то, что привязывает нас к нему неистребимым образом. Истина — это не то, чем мы обладаем, а то, что движет нами. Она нас создает и уничтожает, организует и дезорганизует, она отдаляет нас от многих, но сближает с теми, кто ее разделяет. Изолированный индивид, привязавшийся к истине, неизбежно встретит себе подобных. На самом деле, любой повстанческий процесс начинается с истины, которой не готовы пожертвовать. Вспоминается Гамбург 1980-х, где горстка жителей оккупированного дома решила, что отныне их могут выдворить оттуда только переступив через их труп. За этим последовала осада квартала танками и вертолетами, дни уличных боев и массовых демонстраций, и в результате, мэрия капитулировала. У Жоржа Гэнгуана, первого «партизана Франции», в 1940 году была единственная точка отсчета — абсолютное неприятие оккупации. Тогда для Компартии он был лишь «безумцем, живущим в лесах»; до тех пор, пока этих лесных безумцев не стало 20 ООО и они не освободили Лимож.

Не отступайте перед элементом политического, содержащимся в каждой дружбе

Нас приучили воспринимать дружбу нейтрально, как чистую, ни к чему не обязывающую привязанность. Но всякая близость есть близость внутри общей истины. Любая знаменательная встреча есть встреча внутри общего утверждения, пусть даже это и утверждение разрушения. В эпоху, когда неотступно дорожить чем-либо чревато серьезным риском безработицы, когда, чтобы работать, нужно лгать, а затем работать, чтобы сохранить средства для лжи, любая связь между людьми отнюдь не случайна. Существа, сошедшиеся на почве квантовой физики и поклявшиеся друг другу извлечь из этого все возможные следствия во всех сферах, связаны друг с другом ничуть не менее политическим образом, чем товарищи, ведущие совместную борьбу против какой-нибудь агропромышленной транснациональной корпорации. Рано или поздно они либо предадут друг друга, либо вместе ринутся в бой.

У инициаторов рабочего движения были мастерские, а затем и целые заводы, чтобы найти друг друга. У них была забастовка, чтобы посчитать свои силы и обнаружить предателей. У них были отношения наемного труда, сводящие друг с другом партию Капитала и партию Труда, чтобы сформировать солидарности и фронты борьбы в мировом масштабе. У нас же, чтобы встретиться, в распоряжении все социальное пространство. У нас есть повседневное непослушание, чтобы провести перекличку и выявить отступников. У нас есть ненависть к этой цивилизации, чтобы сформировать солидарности и фронты борьбы в мировом масштабе.

Не ждите ничего от организаций. Остерегайтесь существующих тусовок, и прежде всего — сами не становитесь таковой

Нередко случается, что в процессе постепенного отчуждения мы набредаем на всякие организации — политические, профсоюзные, гуманитарные, ассоциативные и т. п. Иногда там даже попадаются люди вполне искренние, но отчаявшиеся, или же энтузиасты, но себе на уме. Привлекательность организаций объясняется их ощутимой устойчивостью: у них есть свои история, штаб-квартира, название, средства, руководитель, стратегия и дискурс. Но все равно они — лишь пустой каркас, который едва ли способна заполнить респектабельность их героического прошлого. Во всех делах и на всех своих уровнях организации заняты прежде всего собственным выживанием и ничем более. Своими многократными предательствами они, как правило, отчуждают от себя собственный рядовой состав. Вот почему иногда там можно встретить вполне достойных существ. Но обещание, содержащееся в знаменательной встрече, сможет реализоваться лишь вне организации и, с неизбежностью, вопреки ей.

Гораздо более опасными оказываются тусовки, с их подвижной структурой, сплетнями и неформальными иерархиями. Бегите из всех тусовок! Все они словно для того и созданы, чтобы нейтрализовать истину. Литературные тусовки существуют, чтобы душить самоочевидность написанного. Либертарные тусовки — чтобы душить самоочевидность прямого действия. Научные тусовки — чтобы утаивать последствия, каковыми уже сегодня чреваты их исследования для людей. Спортивные тусовки — чтобы загнать и удержать в спортивных залах разные формы жизни, порождаемые разными видами спорта. Но больше всего следует избегать культурных и активистских тусовок. В этих двух кривых зеркалах издавна разбивается всякое желание революции. Задача культурных тусовок — в том, чтобы выявить нарождающиеся сгустки творчества и изъять у вас смысл того, что вы делаете, через его экспозицию; задача активистских тусовок — в том, чтобы оттянуть у вас энергию, необходимую для этого действия. Активистские тусовки растянули свои рассеянные сети по всей территории Франции и встречаются на любом пути революционного становления. Все, чем они богаты, так это своими бесчисленными поражениями и горечью, оставшейся от них. Истощенные, до крайности бессильные, они потеряли всякую способность использовать возможности текущего момента. Кстати, там принято много говорить, чтобы как-то скрасить прискорбную пассивность. Это делает их уязвимыми для полицейского контроля. Поскольку ожидать от них чего-либо тщетно, то и сокрушаться по поводу их маразматического окостенения было бы глупо. Просто оставьте их околевать.

Все тусовки — контрреволюционны, поскольку единственная их забота — сохранение собственного порочного комфорта.

Создавайте коммуны

Коммуна — это то, что происходит, когда существа находят друг друга, обретают взаимопонимание и решают идти вместе. Возможно, коммуна — это решение, возникающее тогда, когда обычно принято расставаться. Это радость знаменательной встречи, спасенная от своего неизбежного угасания. Вот почему тогда говорят «мы», и вот почему это настоящее событие. Странно не то, что существа, обретшие единодушие, основывают коммуну, а то, что они остаются разъединенными. Почему бы коммунам не множиться до бесконечности? На каждом заводе, улице, в каждой деревне, школе. Наконец, наступило бы царство низовых комитетов! Но это были бы коммуны, согласные быть тем, что они есть, и там, где они есть. И по возможности, все эти коммуны заменили бы собой общественные институты: семью, школу, профсоюз, спортивный клуб и пр. Эти коммуны занимались бы не только политической деятельностью как таковой, они не чурались бы организовываться и вокруг решения вопросов материального и морального выживания каждого из своих участников и всех бедолаг вокруг них. В отличие от того, как обычно поступают коллективы, эти коммуны определяли бы себя не через противопоставление между «инсайдерами» и «аутсайдерами», а через плотность связей, их пронизывающих. Не через персоны, их составляющие, а через дух, который ими движет.

Коммуна образуется всякий раз, когда несколько людей, выйдя из своего индивидуалистического панциря, решают рассчитывать только друг на друга и соизмерять свои силы с реальностью. Любая спонтанная забастовка — коммуна, любой дом, коллективно оккупированный на ясных основаниях, — коммуна, активистские комитеты в мае 1968-го были коммунами, точно так же, как поселения беглых рабов в США или радио «Alice» в Болонье в 1977 году. Любая коммуна желает быть себе самой единственным основанием. Она стремится раз и навсегда разрешить проблему нужд. Она хочет избавиться разом от экономической зависимости и от политического подчинения. Но она скатывается к тусовке, как только теряет контакт с истинами, ее основавшими. Существует множество разных коммун, которые организуются, не дожидаясь ни увеличения числа участников, ни появления средств, ни, тем более, «подходящего момента», который никогда не наступит.

Организуйтесь

Организуйтесь, чтобы не нужно было зарабатывать

Остается все меньше рабочих мест, где можно сносно зарабатывать и не напрягаться, да и, честно говоря, хватит уже тратить время на скучное просиживание штанов. К тому же, на этих местах все равно нормально не отдохнешь и не почитаешь. Как известно, существование индивида настолько хрупко и эфемерно, что он вынужден зарабатывать на жизнь, продавая свое время в обмен на толику социального бытия. Личное время за социальное бытие: такова работа, такова сделка. В коммуне ход времени изначально избавлен от работы, он не подчиняется этому принципу, не идет на компромисс. Группы аргентинских piqueteros сообща выбивают себе что-то вроде социального пособия в обмен на несколько часов работы. Они не отрабатывают человекочасы, а отдают выручку в общий котел и вскладчину приобретают швейные мастерские, пекарни, сажают полезные им сады.

Нужно искать деньги для коммуны, а это не то же самое, что зарабатывать на жизнь. У каждой коммуны есть своя подпольная касса. Существует много всяких способов срубить денег. Кроме пособия по безработице, есть всякого рода социальные выплаты, накопленные на счетах студенческие стипендии, субсидии за рождение несуществующих детей, всякого рода теневая торговля и масса других возможностей, которые появляются с каждым новым витком развития контроля. Мы не станем здесь превозносить прелести всех этих средств и не намерены забиваться в эти временные прибежища на всю жизнь или хвататься за них, как за привилегии посвященных. Главное — культивировать и распространять эту полезную склонность к мошенничеству и делиться её новшествами. Вопрос работы для коммун ставится только в связи с другими уже существующими доходами. И не следует забывать обо всякой полезной информации, доступ к которой дают некоторые профессии, специальности или тепленькие места.

Задача коммуны заключается в том, чтобы высвободить как можно больше времени для максимального числа людей. Эта задача не исчисляется количеством часов, избавленных от отношений эксплуатации, заключенных в наемном труде. Высвобожденное время не означает отдых. Свободное от работы время, время простоя, время пустоты или страха пустоты — все это имеет отношение лишь к миру работы. Но отныне не будет времени, которое нужно заполнить, а будет высвобождение энергии, не сдерживаемой никаким «временем». Будут линии, которые постепенно обретают направление, усиливают друг друга, которым мы следуем по желанию, до самого конца, пока не увидим, что они пересекаются с другими.

Грабьте, выращивайте, изготовляйте

Некоторые бывшие работники MetalEurop[45] пошли на ограбление банков, лишь бы не стать охранниками в тюрьмах. Некоторые работники EDF[46] показывают родным и близким, как повернуть вспять счетчики электричества. Оборудование, «упавшее с возу», продается налево и направо. Миру, который столь открыто провозглашает собственный цинизм, не стоит ожидать лояльности от пролетариата.

С одной стороны, коммуна не может делать ставку на вечное «государство всеобщего благоденствия». С другой стороны, нельзя рассчитывать вечно жить магазинными кражами, утилизацией добра из мусорных баков супермаркетов или складов в промзонах, злоупотребляя государственными субсидиями, мошенничая со страховкой и т. д., другими словами, за счет грабежа. Поэтому, коммуна должна думать о том, как постоянно повышать уровень и размах самоорганизации. Нет ничего более логичного, чем использование токарных и фрезерных станков или копировальных автоматов с распродажи в связи с ликвидацией фабрики для поддержания заговора против рыночного общества.

Повсюду чувство неминуемого апокалипсиса настолько сильно, что текущих экспериментов в области строительства, энергетики, материалов, нелегальности или земледелия уже не счесть. Существует целый ряд навыков и техник, которые давно пора вырвать из пут морализма, экологичности и культуры арабских кварталов. И в тоже время, эти эксперименты — пока только малая толика всех существующих находок, навыков, всей той изобретательности, свойственной жителям трущоб, которые нужно будет применять и наращивать, если мы собираемся заново заселить пустыню метрополии и обеспечить жизнеспособность восстания после его первых шагов.

Как общаться и передвигаться, когда потоки и перемещения полностью прекратятся? Как восстановить продовольственные культуры в сельской местности до уровня, достаточного, чтобы деревни снова могли выдерживать ту плотность населения, которая там была всего шестьдесят лет назад? Как трансформировать бетонные пространства в городские огороды, подобно Кубе, которая выжила таким образом в условиях американского эмбарго и распада СССР?

Обучайте и обучайтесь

С чем мы остались, исчерпав все развлечения, дозволенные рыночной демократией? Что заставило нас выйти на пробежку однажды воскресным утром? Что движет всеми этими фанатиками карате, домашнего рукоделия, рыбалки или сбора грибов? Что, как не мучительное безделье, необходимость возобновить трудовую силу или «капитал здоровья»? Большинство увлечений можно избавить от налета абсурдности и превратить их в нечто большее, чем досуг. Бокс не всегда существовал лишь для зрелищных матчей. В начале XX века, когда Китай был раздираем ордами колонизаторов и голодал из-за долгой засухи, сотни тысяч бедных крестьян организовали бесчисленные клубы бокса на открытом воздухе, чтобы вернуть себе то, что у них похитили колонизаторы и богачи. Это было восстанием боксеров. Никогда не рано начать изучение того, что может потребоваться в менее спокойные, менее предсказуемые времена. Наша зависимость от метрополии — ее медицины, сельского хозяйства, полиции — так велика, что мы не можем атаковать ее, не подвергая опасности себя. Смутное осознание этой уязвимости является причиной инстинктивного самоограничения нынешних социальных движений и объясняет наш страх кризиса и стремление к «безопасности». Вот почему забастовщики, как правило, отказываются от революционной перспективы в пользу возврата к нормальной жизни. Вырваться из этого порочного круга можно только благодаря долгому и постоянному процессу обучения, а также многочисленным, масштабным экспериментам. Нужно уметь драться, отмыкать замки, лечить перелом или ангину, мастерить пиратские радиопередатчики, устраивать полевые кухни, метко стрелять, аккумулировать самые разнообразные навыки и обустраивать землю во время войны, понимать биологию планктона, состав почвы, изучать взаимодействия растений, восстанавливая утраченное чутье, заново открывая все способы использования нашей непосредственной среды обитания, все возможные связи с ней и пределы, за которыми наступает её истощение. Мы должны начать сегодня, чтобы готовиться ко дню, когда нам потребуется от нее больше, чем символические крохи питания и заботы.

Создавайте территории. Множьте зоны непрозрачности

Все больше реформистов утверждают, что в наши дни, «с приближением пика мировой добычи нефти», чтобы «сократить выброс парниковых газов», нам придется «заново локализовать экономику», развивать региональное снабжение, малые круги сбыта, отказаться от удобств импорта на большие расстояния и т. д. Однако они забывают, что локальной экономике свойственны «черные», неформальные сделки, что этот простой экологический шаг по ре-локализаци экономики означает, ни много ни мало, освобождение от государственного контроля, либо же полное ему подчинение.

Нынешняя наша территория — продукт многих столетий полицейских операций. Народ выгоняли из его деревень, потом с его улиц, потом из его кварталов, и, наконец, из подъездов, в остервенелом стремлении удержать жизнь всех и каждого в потной приватности четырех стен. Мы же ставим вопрос территории иначе, чем государство. Для нас речь идет не об обладании территорией, а скорее об уплотнении сети коммун, перемещений и солидарных связей между людьми до такого уровня, чтобы территория стала нечитаемой, непрозрачной для любых властей. Мы не хотим оккупировать территорию, мы хотим сами быть территорией.

Каждая деятельность дает территории жизнь — территории сделок или охоты, территории детской игры, территории влюбленных или бунтарей, территории фермеров, орнитологов или фланёров. Правило простое: чем больше территорий накладываются одна на другую в данной зоне, чем больше происходит перемещений между ними, тем труднее властям найти в них зацепку. Бистро, типографии, спортзалы, пустыри, букинистические развалы, крыши домов, импровизированные уличные рынки, шашлычные и гаражи могут быть с легкостью использованы и не по официальному назначению, если там зародится достаточно сильный дух соучастия и заговора. Локальная самоорганизация накладывает собственную географию поверх государственной картографии, путая и размывая ее: она сама приводит себя к отделению, автономизации.

Путешествуйте. Создавайте собственные средства общения

Принцип коммун состоит не в том, чтобы противопоставить мобильности метрополии свою медлительность и укорененность в локальном. Экспансивное движение коммун должно незаметно подменить движение метрополии. Нам не следует отказываться от возможностей путешествовать и общаться, предлагаемых коммерческой инфраструктурой. Надо просто знать их пределы. Мы должны быть осмотрительными, не вызывать подозрений. Приходить друг к другу в гости безопасней, это не оставляет следов и создает гораздо более прочные связи, чем любой список контактов в интернете. Привилегия, предоставленная многим из нас — возможность «свободно перемещаться» по всему континенту и даже на другой конец света без особых проблем — это весомое преимущество в деле коммуникации между очагами заговора. Одна из прелестей метрополии состоит в том, что американцы, греки, мексиканцы и немцы могут незаметно встретиться в Париже на время, необходимое для обсуждения стратегии.

Постоянное движение людей между дружественными коммунами — это один из факторов, которые спасают их от иссыхания и неотвратимости упадка. Приглашая товарищей, держа себя в курсе их инициатив, осмысляя их опыт и осваивая их технологии, вы сделаете гораздо больше на благо коммуны, чем упражняясь в бесплодном самоанализе за закрытыми дверями. Нельзя недооценивать, как много важного и решающего происходит в эти вечера, проведенные в спорах о текущей войне.

Разрушайте, одну за другой, все преграды

Как известно, на улицах полно всяких проявлений грубости. Нынешние реальные улицы отделяет от тех, какими они должны быть, центростремительная сила полиции, усердствующая в насаждении порядка. А на другой стороне мы, противодействующее центробежное движение. Мы не можем не наслаждаться происходящими повсюду всплесками ярости и беспорядка. Неудивительно, что отныне все эти официальные народные празднества, которые давно утратили смысл праздника, так часто плохо заканчиваются. Городское имущество, шикарное или приходящее в упадок — вот только где его начало и где конец? — воплощает собой нашу общую лишенность. Упорствуя в своем небытии, оно только и требует, чтобы мы вернулись в него. Посмотрите на то, что нас окружает: все это ждет своего часа. И вот метрополия подергивается ностальгическим флёром, словно россыпь руин.

Все эти уличные вспышки непослушания должны стать методичными и систематическими, слиться в рассеянную, эффективную партизанскую войну, которая вернет нам нашу неуправляемость, нашу первобытную неспособность подчиняться. От осознания того, что этот вот недостаток дисциплины фигурирует в списке воинских доблестей партизан, захватывает дух. На самом деле, никогда не надо было отделять ярость от политики. Без первой последняя теряется в бесконечных речах; без последней первая исходится в рычаниях. Появление в сфере политики таких слов, как «бешеные» или «фанатики» неизменно сопровождается строгими окриками.

Что касается метода, то возьмем на вооружение следующий принцип саботажа: минимум риска во время акции, минимум времени и максимальный урон. А что касается стратегии, то нам следует помнить, что убранную преграду, на месте которой остается освобожденное, но не заселенное пространство, легко заменить другой, более твердой и неприступной.

Не следует слишком долго задерживаться на трех типах рабочего саботажа: замедлении темпа работы (от работы «спустя рукава» до «забастовки чрезмерного усердия»), поломке машин или помехах их работе и раскрытии корпоративных тайн. Если распространить принципы саботажа на всю социальную машинерию, то их можно приложить не только к производству, но и к перемещению. Техническая инфраструктура метрополии уязвима. Ее потоки — это не просто пассажирский и грузовой транспорт. Информация и энергия циркулируют по кабельным и волоконным каналам, которые можно атаковать. В наши дни, чтобы по-настоящему саботировать социальную машину, нужно вернуть себе и заново изобрести возможности разрыва её сетей. Как вывести из строя скоростные железнодорожные пути или линию электропередач? Как найти слабые точки в компьютерных сетях, заглушить радиоволны или заполнить экраны телевизоров белым шумом?

Что касается серьезных преград, то не надо считать их неуязвимыми. Прометейский элемент тут состоит лишь в определенном способе применения огня, что не означает слепого волюнтаризма. В 356 году до н. э. Герострат сжег храм Артемиды, одно из семи чудес света. В наше время полного разложения единственное, что осталось величественного в храмах, так это жалкая истина об их превращении в руины. Разрушать то, что уже уничтожено — вовсе не нудная, тяжелая работа. В этом процессе способность действовать обретает второе дыхание. Все неожиданно сгущается и приобретает смысл: пространство, время, дружба. И тогда мы пускаем в ход все доступные нам средства и находим себе применение, сами становясь этими средствами. В ничтожестве нашего времени желание «всё разъебать» может выступить последним коллективным соблазном и, надо признать, не без оснований.

Избегайте заметности. Превращайте анонимность в оружие атаки

Во время демонстрации член профсоюза срывает маску с неизвестного, который только что разбил витрину. «Отвечай за то, что ты делаешь, а не прячься». Быть видимым, значит, не иметь укрытия, значит, прежде всего, быть уязвимым. Когда леваки повсюду постоянно «визуализируют» то, за что они борются — будь то проблемы бездомных, женщин или нелегальных иммигрантов — в надежде, что власти этим займутся, они делают прямо противоположное тому, что требуется на самом деле. Вместо того, чтобы выставлять себя на обозрение, нужно нашу вынужденную безвестность обратить себе же на пользу, превратить ее в неуязвимую позицию атаки, благодаря конспирации, ночным акциям или действиям под маской. Пожары ноября 2005-го дают нам хороший пример. Там не было ни лидера, ни требований, ни организации, а только слова, жесты, сговор. Быть социальным «ничто» не унизительно, в этом нет нехватки некоего признания — да и от кого его ждать? Наоборот, это условие максимальной свободы действий. Не брать на себя ответственность за нелегальные действия, оставляя за собой лишь фиктивную аббревиатуру — мы все помним эфемерную Анти-Ментов скую Бригаду Тартерета (BAFT, Brigade Anti-Flic des Tarterets), — только так можно сохранить свободу. Естественно, первым же защитным маневром режима было создание субъекта «пригород», которому можно стало приписать авторство «ноябрьских бунтов 2005-го». Взгляните на рожи тех, кто является «кем-то» в этом обществе, и вы поймете, почему так радостно быть «никем».

Заметности нужно избегать. Но сила, которая собирается в тени, не может вечно в ней оставаться. Тем не менее, мы не должны выступать в качестве силы, пока не наступит подходящий момент. Чем дольше нам удастся избегать заметности, тем сильнее мы будем, когда она нас настигнет. И как только мы станем заметными, нашей современности конец. Либо мы сумеем оперативно истереть ее в порошок, либо она сама безжалостно растопчет нас.

Организуйте самооборону

Мы живем в условиях полицейской оккупации. Беспаспортных иммигрантов хватают посреди улицы, полицейские машины без знаков отличия патрулируют наши бульвары, кварталы метрополии умиротворяют приемами, отточенными в колониях. Об оккупации нам не дает забыть и Министр внутренних дел, объявляющий войну «бандам» в выражениях, которые напоминают речи времен алжирской войны. Так что нам хватает причин, чтобы не дать раздавить себя, чтобы организовывать самооборону.

Коммуна растет и ширится, и вот уже спецоперации властей целятся в то, что составляет само ее существо. Эти контратаки принимают формы соблазнения, перехвата, а если и это не дало эффекта, то грубой силы. В коммуне необходимость самообороны, как практической, так и теоретической, должна быть очевидна всем и каждому. Уворачиваться от ареста, быстро и массово объединяться против попыток выселения, прятать своих — в ближайшем будущем это будет далеко не лишними рефлексами. Мы не можем бесконечно восстанавливать с нуля наши точки опоры. Чем бесконечно изобличать репрессии, давайте лучше к ним готовиться.

Это непростое дело, поскольку от населения теперь ожидают особого сотрудничества в полицейской работе — начиная с доносов и заканчивая участием в гражданских патрулях. Полицейские силы растворятся в толпе. Сейчас вездесущая форма полицейского вмешательства, даже в ситуациях бунтов — это полицейский в штатском. Высокая эффективность полиции в последних демонстрациях против «Контракта первого найма» обеспечивалась людьми в штатском. Они проникали в толпу и ждали инцидентов, а потом показывали свое истинное лицо: газ, дубинки, шокеры, арест. И все это в четкой координации с организаторами демонстрации, с профсоюзами. Сама возможность их проникновения сеяла подозрения в рядах демонстрантов и парализовала всякое действие. Учитывая, что демонстрация — это все-таки не только способ дать себя сосчитать, но и орудие действия, нам следует найти способы систематически выявлять людей в штатском, прогонять их и, при необходимости, отбивать у них тех, кого они пытаются арестовать.

Не надо думать, будто полиция непобедима на улицах, просто у нее есть возможность организации, тренировок и постоянного усовершенствования оружия. Наше же оружие всегда будет примитивным, мы мастерим его вручную или сооружаем его экспромтом. Оно, разумеется, неспособно противостоять их оружию в огневой мощи, но его хватит, чтобы держать их на дистанции, чтобы отвлечь их внимание, оказать психологическое давление или, напугав их, пробить себе путь к побегу, отвоевать себе пространство. Никаких новаций по ведению городской партизанской войны, которым учат во французской Полицейской академии, никогда не хватит для быстрого реагирования на движущиеся множества, которые способны атаковать в нескольких местах одновременно и всегда стремятся сохранить инициативу.

Конечно, коммуны уязвимы для наблюдения и полицейских расследований, для экспертных служб и сбора разведданных. Целые серии арестов «эко-воинов» в США и анархистов в Италии стали возможны благодаря электронному прослушиванию. У каждого задержанного полицией теперь берут образец ДНК, который будет подшит к его делу, постоянно пополняемому. В Барселоне поймали сквоттера по отпечаткам пальцев, которые он оставил на розданных листовках. Методы слежения становятся все более изощренными, главным образом, благодаря биометрическим технологиям. А если будет установлена выдача электронных удостоверений, наша задача станет еще более трудной. Парижская коммуна нашла частичное решение проблеме картотек — они сожгли мэрию, уничтожив, таким образом, все архивы записи гражданских состояний. Остается только найти средства, чтобы раз и навсегда уничтожить компьютерные базы данных.

Восстание

Коммуна — элементарная частица партизанской реальности. Подъем восстания — возможно, не что иное, как увеличение числа коммун, их связь и артикуляция. В зависимости от развития событий, коммуны объединяются в более крупные единицы или же, наоборот, распадаются на меньшие части. Между бандой братьев и сестер, связанных «и на жизнь, и на смерть», с одной стороны, и объединением множества групп, комитетов, отрядов в целях организации снабжения и самообороны восставшего квартала или даже региона, с другой стороны, вся разница состоит лишь в масштабе, но все они в равной мере являются коммунами.

Любая коммуна неизбежно стремится к самообеспечению и к тому, чтобы считать использование денег нелепым и даже, по правде говоря, неуместным. Сила денег состоит в создании связей между теми, кто никак не связан, в том, чтобы связывать между собой чужаков как чужаков и тем самым, находя каждой вещи эквивалент, все запускать в оборот. Способность денег все связывать дается ценой поверхностного характера этой связи, в которой ложь является правилом. В недоверии состоит суть кредитных отношений. Поэтому господство денег всегда остается господством контроля. Практическое устранение денег можно осуществить только благодаря расширению коммун. Но в каждом случае при расширении коммун не следует превосходить некоторую величину, выше которой у них теряется связь с самими собой, вследствие чего в них неминуемо появляются касты господствующих. В таком случае коммуне лучше расшириться через деление, избежав тем самым печального исхода.

Восстание алжирской молодежи, вспыхнувшее по всей Кабилии весной 2001 года, добилось взятия контроля почти надо всей территорией, нападая на жандармерии, суды и все государственные представительства, распространяя бунт повсюду. Настолько, что силы режима были свернуты в одностороннем порядке, а провести выборы стало физически невозможно. Сила движения состояла в диффузной взаимодополняемости множественных составных частей — которые были лишь частично представлены на бесконечных и сугубо мужских ассамблеях деревенских комитетов и прочих народных коллективов. «Коммуны» алжирского восстания, в любой миг готового вновь разгореться, то принимают лик молодых безумцев в кепках, бросающих бутылки с газом в спецназовцев с крыши здания в городе Тизи Узу, то насмешливо улыбаются устами престарелого партизана, закутанного в бурнус, то воплощаются в энергию женщин из горной деревушки, поддерживающих вопреки всему традиционные сельскохозяйственные культуры и животноводство, без которых экономическая блокада региона никогда не смогла бы так часто и систематически повторяться.

Каждый кризис — топливо в наш костер

«Стоит, к тому же, добавить, что мы не сможем обеспечить лечение всего населения Франции. Нужно будет выбирать». Именно так эксперт-вирусолог представил для газеты Le Monde 7 сентября 2005 года развитие ситуации в случае пандемии птичьего гриппа. «Террористическая угроза», «природные катаклизмы», «предупреждения об эпидемии», «социальные движения» и «городское насилие» — все эти моменты нестабильности позволяют руководителям общества утвердить свою власть, отбирая то, что им угодно, и подавляя то, что их обременяет. Значит, по всей логике, эти моменты могут стать и возможностью для любой другой силы стянуться воедино и нарастить мощь, заняв противоположную позицию. Достаточно вспомнить о том, как возвращается социальная жизнь в многоквартирный дом, внезапно лишенный электричества, чтобы вообразить, чем могла бы стать жизнь в городе, лишенном всего. Прерывание товарных потоков, приостановка нормальности и полицейского контроля высвобождают потенциал для самоорганизации, невообразимый при других обстоятельствах. И это ни для кого не секрет. Революционное рабочее движение прекрасно это понимало и превратило кризисы буржуазной экономики в точки кульминации своего подъема. Нынешние исламистские партии проявили наибольшую силу в моменты, когда они сумели с умом компенсировать слабость государства. Например, когда они организовали помощь населению после землетрясения в алжирском Бумердесе или повседневную поддержку народу Южного Ливана, разгромленного израильской армией.

Как мы уже упоминали ранее, опустошение Нового Орлеана ураганом Катрина дало части североамериканского анархистского движения возможность приобрести невиданную прежде консистентность, объединив всех, кто остался на местах и сопротивлялся насильному переселению. Установка полевых кухонь означала, что снабжение было заранее обдумано. Оказание срочной медицинской помощи, так же, как и запуск свободных радиостанций, потребовали предварительного приобретения нужных знаний и оборудования. Вся радость, которую несут эти опыты, весь этот выход за рамки индивидуальной изворотливости, вся создаваемая ими ощутимая реальность, не подчиняющаяся повседневному порядку и регламентированному труду, служат гарантией их политической плодотворности.