По следу Черта

— А я — нет! Во всяком случае, мне все это не нравится.

— И что?

Серегин прибавил скорость. У него не было определенной цели. Просто гнал во всю мочь, будто хотел убежать от самого себя, от проблем, от трудных вопросов…

— Да то. Пожалуй, я откажусь от этого дела.

— Что?!

Противно заскрипела резина, машину повело, но хитрые системы безопасности мгновенно выровняли резко тормозящий «мерседес». Серж притерся к тротуару и рывком повернулся.

— Мы же договорились! Ты дал слово!

— Верно. И сразу же меня чуть не убили! А что тогда будет дальше?

Серж смотрел в упор. В прищуренных глазах плескалась угроза.

— Работа, вот что будет дальше! Рискованная конечно, но хорошо оплачиваемая! Ты знал, что идешь на риск, и дал слово!

— Я не давал слова умереть во что бы то ни стало! Как говорят в определенных кругах: дело стремное — вы уже спалились. В таких случаях только наркоманы прут на рожон! Нормальные люди меняют планы…

Угроза в глазах Серегина исчезла. Ее сменила растерянность.

— Да нет, Волк, это случайность! Так совпало, сто процентов даю! К планируемой акции это отношения не имеет!

— Почему бы тебе не привлечь Шарова? Он справится с делом куда лучше меня!

— Шаров не подходит. К тому же сегодня они с Чучкановым улетели в командировку. Недели на две.

— Почему не подходит?

Серж махнул рукой.

— Долго объяснять.

В голове Волка будто щелкнул переключатель. Борсхана, выплывшие из прошлого американцы, случайно сорвавшееся покушение — все это осталось в прошлой, не имеющей значения реальности. А мысли перенеслись в другую — важную и необходимую: Софья на две недели осталась одна!

— Откуда ты знаешь про перемещения старших офицеров спецназа? — как можно безразличнее спросил он.

Серж еще раз махнул рукой.

— У меня много друзей в штабе. А с Шаровым я вчера пил пиво на Арбате. Но не о том разговор! Ты не можешь выйти из дела. Я на тебя рассчитывал и, кажется, оказал сегодня услугу?

Волк усмехнулся.

— Когда у тебя не раскрылся парашют, я тебе тоже немножко помог. Ведь так?

Серж провел рукой по лицу, будто стирая липкую гадкую паутину.

— Извини, Волк, счетов тут быть не может. Ты спас мне жизнь, и я это запомнил навечно. Но если ты откажешься, ты меня подставишь. И очень сильно.

Волк чуть заметно усмехнулся. Если он откажется, лезть в пекло придется Сержу. А когда человек привык к комфорту, деньгам, шикарным машинам и охране, рисковать головой ох как не хочется… Но ведь и Серж в ночной атаке на борсханский дворец спас ему жизнь… А Софья действительно одна!!!

— Я не хочу тебя подставлять. Но я устал. Давай закончим разговор.

— Давай, — Серегин, похоже, обрадовался. — Отдохни, выспись, утро вечера мудренее… Сейчас я отвезу тебя в гостиницу.

— Отвези меня на Таганку. Надо зайти к товарищу, есть одно дело. А в гостиницу я потом сам доберусь.

Серж остро глянул, но тут же притупил взгляд и плавно тронул «мерседес» с места. Похоже, он знал, какой товарищ живет на Таганке и какое у Волка к нему дело. Светало, ночь нехотя уступала место очередному дню. По улице в облаке водяной пыли медленно двигалась поливальная машина.

Для конспирации Волк вышел за несколько кварталов до нужного дома. Уловка, конечно, примитивная, но одно дело предположения и догадки, другое — достоверные факты. Пусть Серж думает что хочет. Думать — не знать.

Из ближайшего автомата он позвонил Софье. Та ответила сразу, будто и не спала. Странно… Но мягкий уютный голос растворял все странности.

— Это я… Можно к тебе зайти? — сердце колотилось, Волк волновался, как мальчишка. Все-таки звонить в пять утра — это наглость. Софья может рассердиться… К тому же… Вдруг у нее кто-то есть? Постоянный любовник, который появляется не раз в несколько лет, а постоянно живет рядом и при каждом удобном случае ныряет в теплую норку… Волк каменно сжал кулаки, превращаясь в беспощадную боевую машину, способную стереть в пыль неизвестного негодяя.

— Заходи, — певуче сказала Софья. — Код не забыл?

Кулаки разжались. А сердце заколотилось еще сильнее, но уже от радости.

— Нет! Конечно, нет!

Маршевым шагом он шел по чистому прохладному городу. Кое-где шаркали метлы дворников. Начинали попадаться первые прохожие: приятные добрые люди с милыми лицами. Предплечье болело все сильнее, но он не обращал на это внимания. В душе празднично пели флейты. Хотелось купить цветов, но, как назло, цветочные лотки не попадались. Зато самый красивый подъезд с каждым шагом становился все ближе. Кнопки замка мягко прощелкали волшебную мелодию пропуска в сказку, высокая полированная дверь распахнулась.

Он взбежал по лестнице и коротко позвонил. Послышались легкие шаги, скрежет ключа, и дверь в квартиру открылась. На пороге стояла Софья в коротком синем халатике, под которым — он знал это совершенно точно, — ничего кроме сдобного тела не было. Она улыбалась.

— Ничего себе, в какое время ты ходишь в гости!

Волк шагнул вперед и схватил ее в охапку. Как всегда в таких случаях, у него не было слов. Софья подалась было навстречу, но тут же отстранилась и скривила личико.

— Подожди, ты весь пропах дымом… И еще чем-то! Где это ты был?

Без косметики она выглядела совсем по-домашнему, на миг Волк ощутил себя мужем, вернувшимся домой после дьявольски трудной командировки. К верно ждавшей любимой жене.

— Получилась одна ерунда… Я случайно ввязался в драку, потом меня забрали в милицию и хотели посадить, по-настоящему посадить, понимаешь?

— Понимаю. Давай быстро в ванную…

Волк долго плескался под душем, смывая пот драки, запах милицейского «обезьянника», боль во всем теле, пережитое нервное напряжение, страх от прошедшей рядом смерти… Рука неожиданно перестала болеть, вытираясь, он взглянул в зеркало и увидел, что татуировка сидящего на месяце черта исчезла. В недоумении он потрогал чистую кожу. Ни месяца, ни черта, ни гитары, ни карт… Ничего, никаких следов. В покрывающей тело синей росписи зияло белое пятно, словно след от снятого портрета в картинной галерее.

— Ни фига себе! Как это получилось?

— Да очень просто! — сварливо сказал кот. — Чертяка копыта отбросил. Ласты склеил. Вроде как «откинулся». Думать надо, когда пиской[3] машешь!

— Что ты так долго? — послышался из комнаты голос Софьи. Он был важнее болтовни кота, да и вообще важнее всего на свете. Уронив полотенце, Волк выскочил из ванной и коршуном бросился к распростертому на кровати белому телу…

Потом Софья, как всегда, лежала будто без чувств, закрыв руками лицо и вздрагивая всем телом. Волк подошел к окну и, спрятавшись за шторой, смотрел на просыпающийся город. Все проблемы, тревоги и переживания отошли на второй план, а может, вообще растворились в атмосфере. Он испытывал полное умиротворение и спокойствие.

Софья вздохнула, пошевелилась, постепенно приходя в себя.

— Когда ты уезжаешь?

— Не знаю. Я пообещал Сержу… Но мне вообще не хочется от тебя уезжать.

— А я никуда не денусь. Буду ждать тебя.

Она подошла сзади, обняла, прижалась горячим телом, поцеловала в спину. Волка окатила волна блаженства. Он даже не обратил внимания на скабрезный смешок монаха, принявшего поцелуй на свой счет. И недавние опасения развеялись: Борсхана так Борсхана! Если человек однажды сделал что-то, значит, он может сделать это еще раз! А американцы… Плевать! Не только они умеют убивать… Но сквозь волну эйфории с трудом пробивалась трезвая мысль: большой риск, дело почти провальное… А может, и без «почти» — просто провальное!

— Как думаешь, ехать мне или нет? — спросил он, словно монетку бросил. Что выпадет, то и будет.

— Не знаю… Делай, как тебе лучше… Но раз ты обещал… К тому же ты говорил, что там можно хорошо заработать… А я буду считать дни до встречи… Хорошо?

Ну что ж… Раз так…

— Хорошо.

Волк машинально понюхал руку. Пальцы слабо пахли лимоном и ощутимо сексом.

Глава 2

Черт в Москве

Все пустыри одинаковы, независимо от того, располагается он на Лысой горе в Тиходонске или рядом с железнодорожной станцией Москва-товарная. И люди на них ночами собираются одинаковые, и костры, которые они жгут, тоже похожи, как близнецы. Пляшут рыжие сполохи, стреляют жгучими красными искрами, отбрасывают мертвенные блики на жутковатые лица вокруг, от чего они и вовсе становятся похожими на оживших мертвецов. Это бомжи, маргиналы, бродяги, нищие, — для отторгнутых обществом неудачников придумано много обозначений. Но, по сути, они и есть живые трупы.

Их трое. Верблюд самый опытный, он неоднократно бывал в зоне и потому пользуется непререкаемым авторитетом. Сейчас Верблюд жарит насаженный на металлический прут кусок найденной в мусорном баке колбасы. Колбаса шипит и потеет жиром.

— Если б были такие комиссионки, куда хавку сдавать можно, — цедит он, старательно вертя арматурину. Но колбаса проворачивается и не хочет обжариваться равномерно. Один бок обугливается. Верблюд матерится.

— Не урони жратву, — бурчит Волдырь. — И не сожги, как в прошлый раз.

Он здесь второй по значимости. Фитиль самый молодой и потому права голоса не имеет. Сейчас он занят важным делом — готовит «Бориса Федоровича»: бросив соль в банку с клеем «БФ», ладонями быстро крутит опущенную в него палку. Когда-то первобытные люди так разводили огонь. Время от времени он очищает палку от налипшей массы и с надеждой взбалтывает содержимое банки, которое становится все более жидким.

Грохочет очередной товарняк, стук колес отражается от серого бетонного забора, заглушая все другие звуки. Из темноты в освещенный круг бесшумно входит совершенно голый мокрый тип с поломанной гитарой под мышкой. Гриф у нее оторван, а в корпусе что-то постукивает.

— Черт! — испуганно вскрикивает Волдырь.

Тип худой, но мосластый, у него узкое лицо, низкий скошенный лоб, выступающая вперед острая челюсть. На синей коже синеют тюремные татуировки, но главное: все тело — от горла до лобка — рассекает зловещий багровый рубец, каких не бывает у живых людей.

— Черт! — Фитиль вскинул голову и отшатнулся. — Ты что, из морга?

— Откуда вы меня знаете? — хриплым угрожающим голосом спросил незнакомец. И наставил узловатый, с острым ногтем палец сначала на одного бродягу, потом на другого.

— Быстро отвечать! А то сожгу заживо!

Волдырь и Фитиль притихли.

— Ты чего волну гонишь? — вмешался Верблюд, зло рассматривая чужака, который вторгся на его территорию. — Чего развыступался?

— Не, правда, я же работал в морге санитаром! — приободрился Фитиль. — Там у всех такие отметины после вскрытия! И все они внутри пустые!

— Сейчас и ты пустой будешь…

Голый сунул в корпус сломанной гитары голую руку и тут же вытащил обратно. Теперь в ней была зажата длинная финка, какими в деревнях любят колоть свиней. Он шагнул вперед, к Фитилю. Лицо незнакомца ничего не выражало, в глазах горел адский огонь.

Может быть, испуганный Верблюд воспринимал так отблески костра. Его криминальный опыт хотя и многократно преувеличивался им самим, но реально ограничивался одной малозначительной и неавторитетной статьей — «бродяжничество». В зонах он насмотрелся на разный арестантский люд и безошибочно определил, что перед ним отпетый душегуб, способный запороть человека с той же легкостью, с какой бомж снимает с веревки чужое белье. Такие звери не достают «перо» просто так, чтобы напугать… Но ему, как главарю кодлы, все равно надо было «держать шишку».

— Ты чего? Зачем шабер вынул?! — Верблюд выставил вперед раскаленный прут с повисшей на конце шипящей колбасой.

Незнакомец заскорузлой рукой схватил ее, откусил огромный кусок и, не обжигаясь, принялся жадно жевать. Раздалось чавканье, по небритому подбородку потекла струйка слюны. Устремленный на Верблюда взгляд утратил опасную целеустремленность, адский огонь потух, превратившись в тлеющие угольки.

— Давай сюда бухло! — невнятно пробурчал сквозь набитый рот голый человек и, выхватив у фитиля банку с «Борисом Федоровичем», в несколько глотков осушил ее до дна.

— Оно ж не готово! — охнул Фитиль. — У тебя кишки склеются!

Незнакомец презрительно ухмыльнулся и швырнул банку Фитилю в голову, тот едва успел уклониться. Через несколько минут голый человек отшвырнул недоеденный кусок колбасы, удовлетворенно отрыгнул и осмотрелся.

— Сымай куртку! — приказал он Верблюду.

— А ты рубаху! — палец с острым ногтем ткнул в Фитиля.

— Ты скидывай штаны! — наступила очередь Волдыря.

— И колеса всем снять, я выберу по размеру!

Бродяги переглянулись и вопросительно посмотрели на своего старшего. Страшный чужак отбирал у каждого самое лучшее.

— Слышь, братское сердце, твое погоняло какое? — нерешительно начал «тереть базар» Верблюд.

— Они сами сказали только что. Оглох, что ли?

— Черт?! Так и зовут?

— Глохни! Давайте шмотки, быстро!

— Слышь, Черт, так со своими не поступают. Ты нашу жратву забрал, наше бухло, теперь шмотье… Мы же не лохи какие, чтоб нас бомбить… Знаешь, как это называется?

Голос Верблюда заметно окреп. Хоть по воровским «законам», хоть по бандитским «понятиям», чужак был не прав. То, что он делал, называлось крысятничеством. В зоне за это серьезно спрашивают: загоняют под шконку, бьют до потери пульса, могут и отпетушить.

— Как? — угрожающе прищурился Черт. — Скажи, если такой смелый!

Верблюд осекся. За слово надо отвечать.

— Так и называется… Можно спросить у людей, если не знаешь. У Гвоздя спросим, пусть он тебе скажет!

Гвоздя Верблюд, конечно, лично не знал и спрашивать у него ничего не мог. Только слышал, что это большой авторитет, почти коронованный.[4] Его имя действовало на блатных магически. Но не в этот раз.

— Какой ты, на хер, свой! Вы огрызки, шерсть… И никакой подписки[5] за вами нет! — губы незнакомца змеились в нехорошей улыбке. — А на Гвоздя я ложил с прибором. На всех ложил!

Вжик! Финка тускло сверкнула в желтом свете костра и поперек лица Верблюда легла кровавая черта. Он вскрикнул и опрокинулся на спину, зажимая двумя руками рану.