Помоги проекту - поделись книгой:
Барон: Господа, я думаю, у каждого аптекаря в Венеции хранятся яды.
Совет: Вовсе нет! Это разрешено только отдельным дипломированным фармацевтам, и то под контролем магистрата по внешней торговле. Итак, давайте-ка поглядим: попытка самоубийства, контрабанда, яды. Только за это каждого из вас можно назвать преступником, не так ли?
Барон: Да, господа… Но это все делалось для высшего блага.
Совет: Для высшего блага? Что ж, так вот он, ваш заговор, ваши козни! Ты и другие члены вашего секретного общества поставили себя выше Венеции и презрели власти. Вы создали свое тайное общество, а затем… затем решили говорить от имени совести и от имени всех нас, всей Венеции. Но делали вы это за пределами города, во мраке вынашивая заговоры. И тебе не кажется это преступным?
Барон: Нет, господа…
Совет: Вот почему мы собираемся приговорить тебя к смерти.
Барон: Но, господа, помимо бесед и попыток связаться и поговорить с вами, со знатью, мы не видели иных путей исцелить недуг, которым охвачен нижний город.
Совет: Исцелить, ты сказал? Недугом были поражены вы, ты и твои сообщники, и мы вам не врачи.
Состояние заключенного, Николо Барона: Испытывает боли в запястьях. В остальном спокоен и готов разговаривать.
Совет: Пленник, твои сломанные запястья — плата за отказ признать то, что нам уже известно. Нам известно и многое другое, так что берегись. Итак, спрашиваем тебя в третий раз: сколько вас было в этой вашей секте?
Барон: Господа… я знал только четырех человек из моей секты, как вы ее называете. Всего нас было пятеро. Других я не видел, не представлял также, сколько еще существовало таких кружков, или групп по пять человек… Если я скажу, что шесть или семь, значит, всего было тридцать или тридцать пять человек, но я не знаю точно.
Совет: Послушай-ка, синьор торговец сукном. Старуха с косой стоит у тебя за спиной, можно сказать, ты у нее в руках. К чему делать свое положение еще более страшным? У нас нет ни малейшего желания пытать тебя снова, но некоторые вещи мы должны знать. Ты понимаешь? Ты назвал нам имена четырех человек. Двое наложили на себя руки, двое других исчезли. Значит, мы знаем имена только двоих живых. Подумай об этом. Или ты назовешь других людей, или мы перейдем к отчаянным мерам. Мы можем выжечь тебе глаза.
Барон: Умоляю вас поверить мне, господа! Вспомните, как мы использовали яд, подумайте об этом. Мы боялись, что нас предадут. Во всем соблюдалась секретность. Каждый из нас знал только членов своего кружка, и никого более. Благодаря этому ни один из нас не мог предать более пяти человек, включая себя. Ущерб, который мы при этом понесли бы, этим ограничивался.
Совет: Тогда как же вы связывались с другими пятерками? Вы должны были поддерживать с ними отношения. Должны были передавать сообщения, инструкции, вопросы, пояснения. Твоя ложь очевидна. В конце концов, у вас был один заговор или десяток?
Барон: Господа… полагаю, один.
Совет: Ты полагаешь! Это значит, что вам приходилось общаться с другими группами, а значит, ты знал и другие имена.
Барон: Нет, господа. Я не могу поведать вам того, чего не знаю. Но, возможно, один из нас знал больше. Я хочу сказать, один из нашей группы. Гаспаро? Но он мертв, он принял яд.
Совет: Каковы были истинные цели вашей секты — как вы ее называли? — вашего Третьего Города?
Барон: Повторяю, господа, мы были религиозным братством, мы вместе молились, размышляли, беседовали о нижнем городе.
Совет: Всего лишь маленькое общество для молитвы и бесед, да? Так вот отчего вы ходили с ядом в глотках?
Барон: Мы… мы говорили об обновлении.
Совет: Расскажи нам все подробности того темного замысла, ради которого вы все были готовы умереть.
Барон: Мы говорили об обновлении разделенной Венеции.
Совет: Каком обновлении? Подробности! Выкладывай все!
Барон: Мы желали… мы желали лучшей Венеции.
Совет: Господи, пошли нам терпения! Руки твои словно вывихнутые крылья цыпленка, а твои глаза — разве они недостаточно страдали? Неужели нам придется добраться и до других частей твоего тела? Какая такая лучшая Венеция? Чтобы по Большому каналу текло вино? Венеция для таких, как Мартин Лютер и смердящие анабаптисты? Говори, открой нам ваши планы!
Барон
Совет: Молчи, мерзавец! Не сбивай нас с толку! Господь не имеет ничего общего с вашим заговором, разве что мы призовем Его проклятие на ваши головы. Начинай заново. Расскажи нам все. Вы хотите больше солнца для нижнего города. И как вы намеревались получить его?
Барон: Заставив вас…
Совет: Поразительно! Давайте-ка разберемся. Вы всего лишь собирались уговорить нас перестроить оба города. Мы должны были изменить освещенность, внеся некоторые изменения в план застройки. Разве такова была ваша цель? Нет, синьор. Нет, нет и нет. Не это было вашим стремлением. Ваш план состоял в том, чтобы снести верхний город, разрушить его камень за камнем, ограбить и убить дворян.
Барон: Нет, мои повелители…
Совет: Да, господин торговец, и в ваших планах не было места Богу и религии. В них был только огонь и меч, смерть, предательство и мятеж, и, именем Христа, вы все заплатите за ваши кровавые идеи.
8. [Лоредана. Исповедь:]
Мои тетки и кузины постарше, особенно тетя Марина Вендрамин, рассказали мне, что должно случиться под покровом тьмы в ночь после моего бракосочетания и в последующие ночи. Тетя Марина много раз говорила мне и о том, что мне не следует бояться, что Марко любит книги и что у него прекрасные манеры — ведь он жил при дворах в Милане и Мантуе. Я не хотела бы пускаться в сплетни и затягивать мою исповедь, но мне придется записать все, что может свидетельствовать против меня.
Мы поженились, и ничего не случилось ни в первую ночь, ни во вторую, ни в следующие. Марко читал книги и принимал посетителей, играл на лютне и навещал друзей, а по ночам быстро раздевался, ложился в постель, при этом всегда на свою половину, и спокойно засыпал. Через неделю я, следуя обычаю, поехала на несколько дней в отцовский дом, и тетушка Вендрамин не спрашивала меня ни о первой ночи, ни о последующих, ведь она считала — это было написано у нее на лице, — что все происходило как надо, да и я старалась не подавать виду. Я ничего не сказала и даже почувствовала какое-то облегчение: мне было нечего бояться, неделя — слишком малый срок, чтобы это могло кого-то заинтересовать, к тому же я не хотела никого беспокоить, потому что это могло привести к сплетням и домыслам, а моя жизнь и так уже была запятнана скандалом.
Теперь вы должны узнать, почему проходили дни и недели, а я так и не познала ничего из того, что происходит в брачную ночь. У Марко был собственный палаццо, его отец умер и завещал ему самый просторный, а у двух его братьев тоже были большие дома, но они жили вместе. Марко был старшим сыном, и хотя женился поздно, он унаследовал от деда большую виллу за городом, в Асоло, а поскольку мы поженились в июне, в июле он отправил меня туда, оставил и, можно сказать, запер. А поскольку с самого детства мне внушали, что я должна подчиняться мужу душой и телом, я подчинилась телом и изо всех сил старалась подчиниться душой. Мой отец и особенно тетя Марина и другие тетки без устали повторяли мне: «Твой муж — все равно что твой Бог на земле, будь с ним внимательна и заботлива, слушайся каждого его слова, не делай ничего, что может вызвать его неудовольствие, храни верность, не говори о нем дурного слова, ибо и на тебя падает отражение его славы или позора. Если он ведет себя скверно или причиняет тебе беспокойство, молись за него и за себя, но прежде всего слушайся и подчиняйся!» Вот я и слушалась. Я не собираюсь осуждать послушание, я верю в него всей душой, но только иногда оно может плохо обернуться, как вы увидите, — вот и все.
Вообще-то надо описать еще кое-что. У Марко, разумеется, были свои слуги, муж и жена, которые жили с нами и в Венеции, и за городом, а мне не разрешено было взять с собой своих горничных, и эти двое его слуг стали мне почти тюремщиками — не совсем, конечно, но они никогда не упускали возможности в чем-нибудь меня упрекнуть, и у меня было чувство, что они за мной следят. Слуги были преданы только Марко, мы все были преданы Марко; я пытаюсь сказать только одно: меня разлучили с людьми, которых я знала с рождения. Вот как Марко устраивал нашу жизнь, вот почему он держал нас за городом в Асоло все первое лето; кроме того, он и впоследствии высказывал недовольство, если кто-то приходил в наш дом в Венеции, — и я говорю не о мужчинах, потому что он постоянно приводил своих друзей. Вспомните также, что у меня не было братьев, которые навещали бы меня, что я даже не могла поделиться своими секретами и страхами с сестрой, богобоязненной Квириной, и хотя порой я видела своего отца, сира Антонио, он никогда не оставался дольше получаса, у него ведь было так много дел и встреч во Дворце, и когда мы встречались, он делился своими заботами. Более того, когда кто-то из моих родственников навещал нас, Марко всегда был рядом словно пришитый, так как же я могла сказать хоть что-то против него? Если женщина послушна, как была я, то не может же она пожаловаться отцу на своего красавца мужа, которого он сам же для нее выбрал и которого она должна почитать почти как божество. Что я пытаюсь сказать? Только то, что Марко не делал ничего в отношении своих супружеских обязанностей, как это называют, ничего, чтобы продолжить свой род, и я сказала себе: «Подождем и посмотрим, что будет дальше».
Отец Клеменс, мне больно держать перо, так что я на время прервусь.
Страх перед скандалом и боязнь сказать что-то не то постоянно угнетали меня, однако вскоре у меня появился повод для еще больших волнений. Вы ведь понимаете, я рассказываю вам все это, словно выставляю кушанья на стол, чтобы вам проще было уловить, что случилось впоследствии, и чтобы вы смогли отпустить мне грехи, о чем я молю Иисуса и Деву Марию, ибо впоследствии случилось слишком многое. Я отягощена стыдом за то, что сделала, почувствовала и сказала, за то, чего не сделала и не сказала в свое время. Если бы только в самом начале я могла исповедаться или рассказать своим теткам обо всем, что происходило (и чего не происходило)! Но прежде чем я успела осознать, успела сама хоть что-то понять, было уже слишком поздно, потому что с самого начала Марко делал то, что не положено делать молодому супругу, и делал это постоянно: он стал в любое время приводить в дом своих приятелей, они устраивали пиры, играли в шахматы, музицировали, беседовали, читали стихи и все в таком роде. После обеда я всегда удалялась в нашу спальню. В нашу? Это даже смешно, ведь он обычно спал в другой комнате, своей любимой, увешанной картинами и драпировками, а если и приходил в нашу постель — вернее, в мою постель, — то никогда не притрагивался ко мне, не касался даже руки или пряди волос. Если он проводил со мной ночь, то ложился подальше и отворачивался, словно боялся, что я придвинусь к нему, или словно ему неприятно было смотреть на мое обнаженное тело, хотя, уверяю вас, я тщательно накрывалась.
Тем первым летом за городом самым близким другом Марко (они всегда были вместе, и я назову вам его имя, поскольку он тоже умер) был Агостино Барбариго, мужчина с большими руками и грубым, словно бы незаконченным, но тем не менее не отталкивающим лицом. Одно его имя скажет вам, что он принадлежал к знатному роду, был одним из нас. Он был старше Марко — ему было около сорока. Напомню, что мне не было и девятнадцати, а Марко — двадцать семь. Очень мило со стороны моего отца было выдать меня за молодого человека, и для меня это стало еще одним поводом не хныкать и не жаловаться. Итак, Агостино Барбариго очень любил Марко, я бы сказала, он был предан ему — по-настоящему предан. Знаете, однажды сквозь открытое окно до меня долетели их голоса, — это было в Асоло, они не знали, что я сидела поблизости, — и я услышала, как Агостино обратился к моему мужу, словно читая стихи: «Ты, с дивными власами и ликом ангела». Может, мне даже стоит записать это, как стихи:
Как же хорошо я запомнила эти слова, казавшиеся началом опасной молитвы, ибо они заставили меня вздрогнуть и показались странными и неуместными; неудивительно, что Агостино вечно не сводил с Марко глаз, а Марко нравилось, что на него смотрит Агостино Большие Руки, он расцветал под этим восхищенным взглядом. Это было видно за столом, они ничего не скрывали, они были словно двое возлюбленных из вымышленной истории, одной из «Новеллино». Много раз я пыталась принять участие в их разговорах, но не могла, как ни старалась, потому что они говорили о поэтах, имен которых я никогда не слышала, например о Кавальканти или Овидии, и конечно, куда мне было без знания латыни? Они обходились со мной мило, очень мило, не могу пожаловаться, но мне были недоступны их беседы, и я завела привычку часто оставлять их наедине.
9. [Орсо. Исповедь:]
Прежде чем закончить рассказ о семействе Барди, я хочу заметить, что уже к двенадцати годам знал, что Флоренция представляет собой два города. Задуматься об этом меня заставили предупреждения — мальчиков часто об этом предупреждали — не ходить к высоким стенам в полные опасностей кварталы рабочих и бедняков, поскольку нас там могут избить или ограбить. В моем сознании бедные люди были связаны со стыдом, уродством и темными делами, а также с мрачными звуками труб городских геральдов, возвещавших о начале кровавых представлений нечеловеческого страдания.
А затем все перевернулось, словно во время землетрясения. Не успело мне исполниться тринадцать, как меня забрали из семьи Барди и поместили в монастырь Санта-Мария-Новелла. Теперь вместо мальчиков и женщин меня окружали мужчины, вместо девушек — бородатые люди; из дружелюбной обстановки я попал во враждебную, от сладких ароматов — в затхлость и зловоние, из тепла в холод, от смеха к молитвам, из мягких тканей в грубую шерстяную одежду, к обильной, тяжелой, комковатой, тепловатой монастырской пище.
Годами ранее, когда меня забирали с фермы в окрестностях Венеции, я плакал не переставая — настоящий плакса! Но на этот раз слез не было, если не считать момент прощания с Примаверой и Ванной. И хотя я обнял их с нежностью, я испытал безутешное чувство, что все кончено. Не было рыданий или объятий и с монной Алессандрой, хотя я отчаянно этого желал. Мессир Андреа призвал меня и все объяснил. Мои опекуны из Венеции решили, что, преуспев в латыни, я должен в назначенный срок стать священником, монахом Доминиканского ордена и посвятить себя Кресту и молитвам об их спасении и о спасении других. Там обо мне позаботятся. Я должен быть благодарен. На мое образование и личные расходы прислали хорошие деньги, венецианские дукаты. Я должен возблагодарить Бога за столь удачный жребий.
Молиться об
Из-за потрясения, с которым я вступил в монастырь Санта-Мария-Новелла, мои первые впечатления о нем нечетки. Страх — ощущение маслянистой, грызущей физической пустоты в желудке — скрутил мои внутренности. Я сжался, как животное, пытаясь защититься. Повсюду холодный камень, изображения коленопреклоненного Святого Доминика, сцен мученичества и распятий, фигуры в рясах, распространяющие вокруг себя резкий запах, длинные коридоры, в которых раздавался стук ботинок или шарканье сандалий, застарелый запах мочи, большой монастырь, шумные трапезы в сводчатом зале — все это да предрассветные часы молитвы остались в моей памяти от той жизни. Что мне оставалось делать, кроме как молиться, учиться и плакать, пока я не засыпал в своей келье, расположеной рядом с кельей настоятеля, Ланфредино дели Адимари,
Во время нашей второй или третьей беседы мессир Ланфредино особо предостерег меня в отношении двух монахов. Хорошо зная их, он сказал, что они будут льстить мне и ласково со мной разговаривать, но истинной их целью будут поцелуи и прикосновения. Я был изумлен. Но со временем, как он и говорил, один из них, брат Бенедетто, краснолицый человек со складкой жира вокруг шеи, шепнул мне, что хочет покачать меня на коленях. Я стал избегать его с куда большей изобретательностью, чем когда-то избегал Ветторио. Однако более настойчивый брат Тимотео, старое женоподобное существо с пухлыми губами и бегающими глазами, называл меня
Просматривая то, что я только что написал, я понимаю, что был горд и самодоволен. Не забывайте, однако, что мне было всего тринадцать лет, и я чувствовал себя одиноким, ужасно одиноким. Моей жизнью распоряжались самым таинственным образом. А в монастырях, как вы знаете, наши эмоции часто не находят пищи. Что было бы естественнее для меня в то время, чем найти другого мальчика или искать нежности у взрослого человека? Временами я, вероятно, желал этого, но был слишком зол, слишком испуган и слишком верен своим воспоминаниям о сестрах Барди. О, эта сладость! Они являлись, подобно свету — свету во всех его формах: солнцем, звездами, кострами, свечами — в моих снах.
Под вездесущим взглядом настоятеля, мессира Ланфредино, я постиг смысл религиозного пути, и этот путь был связан для меня с вопросом о том, кто я, откуда пришел, кем стану, со стыдом перед моим незаконным рождением. Найти Бога значило для меня обрести свою истинную и высшую сущность. О том, что я родился вне брака, я узнал поздно — когда подписывал документы. Поскольку я собирался стать священником, мое рождение должно было быть узаконено, и необходимые бумаги, как уверил меня настоятель, уже готовились в Риме. Очень хорошо, но какие люди окажутся в таком случае моими родителями? Мессир Ланфредино не открыл мне этого, а когда я стал настаивать, поднес палец к губам и сказал, что если мне суждено когда-нибудь об этом узнать, я узнаю, но в любом случае Орсо Венето останется моим именем. Долгое время я хотел назваться Орсо Овенето, именем, окруженным четырьмя «О». О! О! О! О! Но «О!» мы произносим как в радости, так и в горе.
В пятнадцать лет я порой изыскивал возможность провести пару часов за пределами обители. Зрелище публичных истязаний и казней, совершаемых на улицах Флоренции, никогда не переставало волновать меня. Воспользовавшись дружескими связями мессира Ланфредино, я присоединился к Братству Милости Святой Марии, располагавшемуся рядом с главной правительственной площадью. Теперь я соприкоснулся с теми, кому вскоре предстояло умереть. Служба братства состояла в том, чтобы возносить молитвы и приносить утешение всем заключенным, мужчинам и женщинам, перед казнью. Мы шли во главе кровавой процессии, вознося молитвы о спасении души приговоренного, который был обычно охвачен таким безумным ужасом, что поначалу все наши усилия уходили на то, чтобы привлечь внимание бедного существа.
Мы разворачивали изображения Мадонны и окровавленного Христа перед глазами осужденных, дабы напомнить им, как страдал сам Сын Божий, и пообещать утешение Марии, а их в то время тащили по лестнице к эшафоту. Почти всегда эта процедура была невыносима для меня, и, не дожидаясь страшного момента убийства, я обычно спешил прочь, слишком потрясенный и испуганный, чтобы смотреть на то, как жертвы захлебываются кровью, извергают экскременты и мочу, как от удушья искажаются их лица.
В худших случаях никаких жидкостей не проливалось, только повсюду разливался запах горелой плоти, как в случае с моей первой Беттой. Одна из жертв была темноволосая флорентийка. Как и несчастную девушку из Болоньи, ее принудили повесить на шею в знак позора и горькой доли тело ее мертвого младенца — это зрелище могло бы и камни заставить плакать. Исполнилось ли ей хотя бы четырнадцать? В горячке и ужасе следил я за тем, как девушку бросили в небольшую соломенную хижину, сооруженную специально для нее. Затем палач поджег солому. Молитвы пронеслись сквозь притихшую удрученную толпу, которая, казалось, трепетала и извивалась вместе с языками пламени. Зрители ничего не имели против преступницы. Удивительно, но иной раз крепкие мужчины, приговоренные к повешению, захлебывались на помосте детскими рыданиями, тогда как даже на виселице маленькие женщины со строгими лицами сосредоточенно смотрели вперед и, казалось, ничего не чувствовали, словно уже покинули свои тела. В толчее собравшихся зевали дети, пока старшие выкрикивали проклятья, стонали, смеялись, толкали друг друга, тыкали пальцами в воздух.
Я продолжал изучать религию — Писание, Отцы Церкви, проповеди, Святой Фома, Цицерон, Тацит и Аристотель. Данте я читал для собственного удовольствия. Мессир Ланфредино, опытный в священных книгах, был не только настоятелем, но и лучшим учителем в монастыре. Его примеры были ясными, сравнения конкретными, а объяснения — прозрачными, как родниковая вода. Он все больше нравился мне, и однажды по глупости я спросил, много ли значит для него происхождение из семьи Адимари, достопочтенного старого флорентийского рода. С изумлением посмотрев на меня, он ответил, что мой вопрос настолько глуп и пуст, что я заслуживаю порки. Затем он покинул меня. На следующий день я получил объяснения.
За три года пребывания в Санта-Мария-Новелла я ничему не научился, так он сказал. Старая кровь ничем не лучше старого навоза, она нисколько не благороднее его, ибо из навоза еще могут вырасти новые цветы и фрукты. Старые же семьи Венеции и Флоренции состоят теперь сплошь из подхалимов и стяжателей, лижущих задницы власть имущим. Они продают и покупают Христа и превращают Храм в рынок. Не Бога почитают они, но положение и знатность, о чем свидетельствуют их повседневные занятия. Это ложный путь. Надо превратить себя в дух, а дух есть сострадание, добро, скромность и учтивость. Христос — вот наш образец, но прийти к Нему не так сложно: достаточно иметь сердце, открытое для других, доброе сердце. Все остальное — прах и тлен. Города потеряли свои души. Я, Орсо, должен отбросить все мирские мысли. И настоятель закончил цитатой стиха, призвав меня провести год в размышлениях о нем:
Обличительная речь мессира Ланфредино, направленная против старого дворянства, заставила меня вспомнить о семье Барди и о последнем проведенном с ними годе. Теперь наконец я стал понимать их. Весь тот год у них только и было разговоров, что о браке: о подходящей паре сперва для Ванны, а затем для Примаверы. Старшим братьям было около двадцати, им предстояло жениться лет через десять. Таков обычай мужчин. Но обе девушки должны были выйти замуж в ближайшие два-три года, и во время семейных бесед имя каждого почтенного семейства во Флоренции называлось тысячу раз. Меня это раздражало. Целый год я провел в сплошных сплетнях о приданом, белье, платьях, драгоценностях, подходящих женихах, чинах, положении, репутации, чести, внешности, государственных должностях, скандальных слухах, плохом или хорошем здоровье возможных кандидатов и так далее. Этому не было конца. Сестры слушали в молчании, их не замечали, и, когда они осмеливались заговорить, их тут же прерывали, если только речь не шла о постельном белье и содержимом своих будущих свадебных сундуков. Они никогда не видели мужчин, называвшихся их возможными супругами. Выслушав мессира Ланфредино и поразмышляв о доме Барди, я внезапно понял, что стал препятствием в их матримониальных делах. Кто был этот мальчик, двенадцати лет от роду, живший среди них? Иноземный кузен, сирота, слуга, приемный сын, чей-то незаконный ребенок, странный гость, друг, кто?
Не будучи их братом, я начал представлять угрозу чести и девственности двух сестер. Само мое присутствие в доме стало щекотливым. Посему я должен был быть удален, и мои опекуны удалили меня. Еще я понял, почему мне вряд ли суждено еще когда-нибудь увидеть девушек, разве что я разузнаю, где их новая приходская церковь, и стану тайком ходить на мессы по воскресеньям, чтобы на них посмотреть. В конце концов, что они могут сказать обо мне своим новым родственникам и мужьям? Кто я им? Когда однажды утром я в своей рясе отправился навестить Барди, уже после того как Примавера и Ванна вышли замуж, мессир Андреа и монна Алессандра приняли меня чрезвычайно любезно. Они, конечно, говорили о девочках, но ничем не показали, что я могу их посетить. Разве Иисус не учил нас отказываться от слишком тесных семейных уз?
Я узнал, что теперь сестры слушали мессы в Санто Спирито. Примавера носила ребенка, а Ванна уже родила мальчика. Их выдали замуж за людей ниже по положению — Примаверу за богатого виноторговца, а Ванну — за торговца сукном. Так было выгодно их старшим братьям, которые уже готовились прибрать к рукам все семейное состояние, ведь девочки, носившие благородную фамилию Барди, вышли замуж со скромным приданым.
Простите меня, святой отец, что я так долго останавливаюсь на этих пустяках, но они привели меня к сотрудничеству с Третьим Городом. Я хочу дойти до корней моего греха.
10. [Письмо от флорентийца, некоего Зенобио, другу во Флоренцию:]
Венеция.
…Говорю тебе, я чуть не написал
В любом случае, как я уже начал рассказывать тебе, приговоренный не мог идти, и они отвезли его на телеге на окраину верхнего города, к тому месту, где нижние улицы, улицы старого города, выступают на целых…
11. [Вендрамин. Дневник:]
IV марта [1516]. Флорентийцы часто похваляются своим городом. Черт бы побрал этих хвастунов! Флоренция то, Флоренция се. Мы все наслушались их россказней о Соборе, о банкирах и виллах, об их Данте и Боккаччо, об их Лоренцо Великолепном, об их остроумии и прочих талантах. Даже воздух над Флоренцией — лучший, мол, воздух на земле. Неудивительно, что их болтливость вошла в поговорку.
Но Венеция? Это совершенно другое дело. Мы, венецианцы, создали целую империю. От берегов Константинополя до портов Апулии
12. [Совет Десяти. Протокол заседания:]
26 сентября. Год 1529-й от Рождества Господа Нашего.
Николо Барон. Третий Город. Показания.
Совет: Николо Барон, житель нижнего города, твои темные дела ужаснули нас. План вашего тайного общества состоял в уничтожении дворянства. Отсюда и исход нашего голосования. Ты будешь сброшен на ложе, уставленное кольями. Приговор будет приведен в исполнение на рассвете. Нам сообщили, что ты хочешь что-то сказать.
Барон: Да… Но я слишком слаб, чтобы говорить громко.
Совет: Секретарь, запиши слова этого человека со всей точностью. Затем зачитай их нам.
Заявление: Господа, когда меня арестовали, я знал, что двое из моих собратьев уже мертвы, а еще двоим удалось убежать, поэтому я решил рассказать вам о Третьем Городе все, что знаю, и сделал это. Зачем вы ломали мои руки и выжигали глаза, если знали, что посадите меня на кол? Ответ на этот вопрос отлично известен в нижней Венеции. Мы слишком хорошо его знаем. Вы хотели преподнести мне урок. Вы отобрали у меня свет, чтобы показать, что я нахожусь в темноте и неведении. Вы сломали мне руки, чтобы показать, что можете остановить любого, кто хочет бороться со злом, творящимся в Венеции. Уяснить уроки вашей жестокости очень легко…
Совет: Секретарь, опусти оскорбления.
Заявление:…господа, не более трех или четырех лет назад Третий Город стал намечать план действий. До того времени мы предпочитали духовные пути обновления: молитвы и размышления. Мы жаждали повлиять на других, изменив самих себя. Мы хотели подать пример, спокойно рассуждая о высшем городе, и мы говорили без гнева и негодования. В наши лучшие мгновения, поднявшись над всеми страстями и достигнув вершины сосредоточения, мы видели город, которого желали. Мы действительно видели его — единый третий город, а не два нынешних яруса, один взгромоздившийся на другой, словно в непристойном акте прелюбодеяния. Мы видели наш Третий Город во плоти, поднявшимся над огромной лагуной. Его омывал свет. Горя не было. Улицы были широкими. Дул нежный ветер. Люди выглядели приветливыми. У каждого была работа. Жители свободно перемещались по всем районам города. Воздух был чистым и свежим. И ужасы смертной казни не представлялись публике, словно веселый маскарад…
Совет: Стража, уведите отсюда этого словоохотливого преступника. Он недостоин нашего внимания.
Пьетро Мочениго: Господа, мы в тысяче лиг от того, чтобы проникнуть в сердце этого заговора, и признаюсь вам, я напуган. Особенно я встревожен участием в нем некоторых священников. Нам всем стоит бояться. Вследствие этого я предлагаю провести тщательный обыск всех приходских церквей нижнего города, и позвольте в особенности выделить церковь Святой Марии на болотах. Я считаю это место подозрительным. Обещаю вам — клянусь! — что мы вырежем эту опухоль.
Андреа Дандоло: Господа, я хочу сразу же поддержать предложение Мочениго. Нет нужды подчеркивать опасность. Мы столкнулись с весьма странной и безжалостной сектой. Однако в который раз я настаиваю, чтобы мы не забывали о причинах этого заговора — о зловонных и темных уголках нижнего города. Я хочу заметить, что в ходе нашей борьбы с преступниками мы должны выработать предложения Сенату о состоянии улиц, света, водоснабжения, воздуха, пешеходного движения и гражданского порядка в нижней Венеции. Иными словами, мы должны начать думать, как навеки уничтожить почву для подобных тайных обществ.
13. [Лоредана. Исповедь:]
Матерь Божия, помоги мне. Настало время рассказать все о Марко и Агостино, но, отец Клеменс, это не то, что вы думаете, поначалу было не то, хотя впоследствии было и это. Как мне раскрыть вам карты этой истории? Я думаю, лучше всего сделать это прямо.
Примерно месяца через три после свадьбы, теплым сентябрьским днем мы были за городом, и я так и оставалась девственницей, а Марко и Агостино проводили много времени вместе, катаясь верхом по окрестностям или сидя в тени большого ореха, перерывая кипы книг, разговаривая и попивая из маленьких кувшинов холодное белое вино. Мне было видно их из окна комнаты наверху. Наши слуги Джованни и Дария уехали в Асоло на повозке с мулом, чтобы раздобыть бочек и упряжь для лошадей. Они должны были вернуться только на следующее утро, да и то не слишком рано, а три местные служанки ушли домой, прибравшись, приготовив еду и накрыв на стол. Я, Марко и Агостино были на вилле одни. За час до заката, когда все стихает и даже лист на дереве не шелохнется, Марко зашел в дом и пригласил меня прогуляться по лесу, и я удивилась, потому что раньше он ничего подобного не делал. Я заметила, что он немного пьян, хотя Агостино был трезв, как я потом узнала.
Что ж, я собралась, и Агостино, конечно же, пошел с нами, и они разговаривали друг с другом, а я молчала, — разговор шел об их друге, который носил парик, рукава, отороченные мехом, вышитый камзол, и у него была сотня чулок и различные пудры и притирки для лица. Мы гуляли около часа, и это была приятная прогулка. Агостино захотел немного вздремнуть перед обедом и вернулся на виллу раньше нас, и я не помню, о чем говорила с Марко, но когда мы вернулись, я сразу прошла в спальню и увидела на своей кровати не кого иного, как Агостино. Я застыла от удивления. Я спросила, что он там делает, он сказал, что хотел поговорить со мной, и я ответила, что спальня — неподходящее место для беседы, и попросила его немедленно уйти. Когда он отказался, я позвала Марко, но не получила ответа, а когда попыталась выйти сама и найти мужа, Агостино вскочил с кровати и преградил мне путь. Я испугалась, а он заговорил со мной и сказал, что, дескать, я замужняя женщина и все еще девственница. Меня бросило в жар от стыда, и целую минуту я не могла произнести ни слова. Боже милостивый, что происходит, или мне все это снится? Нехорошо жене оставаться девушкой, сказал он мне (кому еще приходилось слышать подобное?), это постыдно и даже некрасиво, и он заявил, что собирается это исправить и что Марко передал ему право первой ночи, так он в точности и сказал: право первой ночи, — и стал приближаться ко мне.
Как только я смогла говорить, я сказала ему, отступив за кровать, что его слова гнусны и противоестественны, что Марко не мог одобрить такого поступка и в любом случае не имел права так делать, а Агостино со смехом повторял: «Где же твой муж, где он?» Действительно, где? Я снова стала кричать и звать Марко, пока Большие Руки не схватил меня и не бросил на кровать лицом вниз, затем, придавив меня коленом, связал мне руки чулком, который сдернул с меня. Он сильно ударил меня по спине, чтобы я перестала извиваться, и все время просил меня замолчать: он-де окажет мне большую услугу и не обидит меня. Я к этому времени так охрипла, что перестала кричать и только плакала, надтреснутым голосом, говоря ему, что он совершает преступление, что, когда мой отец и семья узнают об этом, он поплатится головой. Я говорила еще что-то, но ничто не могло его остановить, я его не видела, а он лег на меня, раздвинул мне ноги и, несмотря на мои проклятия и крики боли, вошел в меня.
Но это было еще не все. Когда он закончил и мои ноги и юбки были в крови, а я всхлипывала, как дитя, мне показалось, что я слышу, что Марко приказывает мне замолчать. Я подняла взгляд и увидела его — он стоял в дверях, он стоял там все это время и все видел, а теперь он улыбался Большому Агостино, который твердил: «Перестаньте, мадонна Лоредана, перестаньте плакать, у вас ведь была брачная ночь, мы отведали ваших сладких ягод, а вы стали замужней женщиной, по-настоящему замужней, гордитесь этим, и однажды, возможно, вы станете матерью благородного семейства».
Это в точности его слова, они врезались мне в память, и чем дольше он говорил, тем больше усмехался Марко, он даже хохотал. Вы можете в это поверить? А что же я, что я чувствовала, как вы думаете? Я скажу вам. Сперва — ужасный стыд, я сжимала зубы, я хотела заползти в большой сундук и умереть там, но в следующий момент, и этот момент наступил быстро, я почувствовала смертельный гнев и ярость. Марко одобрил все, что случилось, он этого хотел, он хотел этого, а я хотела увидеть его лицо изрезанным бритвой, его красоту изрубленной на моих глазах, ту красоту, что так обожал Большие Руки, и я хотела, чтобы этому человеку отрезали его гордый член.
Боже, даже сейчас, спустя двадцать лет после того, как это случилось, я начинаю плакать и не могу писать дальше.
Мой собственный муж, мой спутник в течение трех месяцев, каждому желанию которого я всегда подчинялась и к каждому совету которого прислушивалась, ни одного резкого слова не было сказано между нами за все это время, святая Мария Матерь Божия, как называется то, что он сделал? Подстрекатель. Вот как. Мой собственный муж был подстрекателем этого темного дела.
Вам ведь не каждый день рассказывают на исповеди такие истории, отец Клеменс? Так слушайте далее. Через какое-то время (а что случилось в это время, вы еще увидите), когда между этими двумя началась ссора и Большие Руки рассердился на Марко, он сказал мне, что они с Марко заключили соглашение в тот самый день, когда он напал на меня. Он будет спать в одной постели с моим мужем, если он лишит меня девственности, но Агостино согласился на это только при условии, что Марко поможет ему держать меня или будет стоять рядом и смотреть, что Марко с радостью и сделал, а поскольку я была глупа и невинна, как агнец на заклании, мне потребовались месяцы, чтобы это понять. Мой муж отдал меня Агостино, чтобы тот лишил меня девственности, и когда это произошло, Марко не о чем было больше беспокоиться и нечего стыдиться, но труды Агостино были платой за позволение возлечь с прекрасным Марко. Я была Венецианским каналом, водным путем к Марко. И это мой муж, ангелоподобный Марко, названный в честь покровителя нашего города!
Итак, в ту ночь, мою ужасную первую ночь, я мучительно размышляла, что делать на следующее утро, и придумала вот что — собрать вещи и уйти с виллы, из Асоло, поспешить в Венецию и рассказать все отцу. Поступить так подсказывали мне добродетель, стыд и честь, но сделать это было нелегко. Я заперлась в комнате и не стала спускаться к ужину, меня тошнило от стыда и отвращения. Наутро я не вышла к завтраку, чтобы мне не пришлось больше бороться и кричать или делать что-то еще, что они придумали, я ведь знала, что мы одни на вилле, потому что Джованни и Дария должны были вернуться позже. Я хотела покинуть этот дом, ибо один их вид вызывал во мне желание разорвать их голыми руками, но порой я чувствовала себя сломленной и причитала, как ребенок. Меня опозорили, обидели и посмеялись надо мной, надругались над моей женской сущностью на глазах у моего довольного мужа, и меня раздирала ненависть, сама не знаю, откуда взялась во мне такая ярость, но в то же время я чувствовала себя беспомощной, и вы поймете почему, когда услышите, что эти двое сказали на следующее утро.
Вот их слова: «Только скажи своему отцу, и мы объявим, что тебе требуется помощь врачей и священников, что твое сознание помутилось, что ты грязно лжешь, ты ведь ничего не говорила три месяца, ха-ха! На нашей стороне будут слуги, и оба брата Марко, и семья Агостино, и через пару дней о твоем позоре узнает вся Венеция, ты не можешь допустить такого скандала, дурочка. Кто может себе такое позволить, а тебе — после истории с непристойным недугом твоей сестры — не стоит об этом и думать. Мы не остановимся, пока ты не будешь полностью опозорена и не отправишься коротать свои скорбные дни в монастырь, ха-ха-ха. Мы знаем, что у твоего отца повсюду друзья, и в Совете Десяти, и в Сенате, и у дожа — что ж, прекрасно,
Я снова должна отдохнуть, мои пальцы болят, так сильно я сжимаю перо.
Вот что они сказали, отец Клеменс, и на этот раз они не шутили и не были пьяны, они злились, а лица у них были темные и ожесточенные. Я проводила целые дни, запершись в комнате, меня мутило, и я не знала, что делать; Дария приносила мне воды и что-нибудь поесть, и я скорее доверилась бы дьяволу, чем сказала что-нибудь ей, этой притворщице с ее показной заботой и беспокойством. Она и ее муж были пленниками Марко, потому что он знал о них что-то ужасное и преступное, не знаю, что именно, но я часто слышала намеки от Марко, вот они и были полностью в его распоряжении, а ведь я дожила только до четвертого месяца этого проклятого брака. Не знаю, как мне все это выразить, ведь вы видите, что я не умею писать много, мне никогда не приходилось так много писать, разве что когда занималась своим любимым делом — переписывала для отца счета с фермы и документы по аренде, да ведь в них только цифры и слова одни и те же. Но вернемся ко времени сделки моего мужа с Агостино Большие Руки, да, сделки, а как еще это назвать?
Хоть я и была разъяренной и злой, Марко и Агостино до смерти запугали меня своими разговорами о скандале, о котором узнает весь мир. Я уже видела лица моего отца и теток, и всех Лореданов, совсем уж дурой я не была, но меня загнали в ловушку. Оглядываясь назад, после почти двадцати лет, я понимаю, что бы случилось, если бы я все рассказала тогда своему отцу. После долгих сплетен и возмущения, я имею в виду сплетни о содомии двух мужчин, три семьи нашли бы какой-то способ спасти свою репутацию и как-нибудь извернулись бы, объявив, что брака не было, а следом мой отец нашел бы мне другого мужа из старого, но бедного рода, на хорошем счету во Дворце, и мое приданое принесло бы им состояние, хотя они знали бы, что я уже лишена невинности и познана мужчиной. О небеса! Но в девятнадцать лет я понятия не имела о подобных тайных сделках.
Вернусь к тому, что они со мной сделали. Клянусь девственной кровью, пролитой Агостино Барбариго, что я не знала, что предпринять. Я была напугана и сбита с толку, жила как в тумане. Я бездействовала, а тем временем проходили недели, и я узнала об их преступных и темных делах, я имею в виду их поцелуи и то, что они делили постель. Когда мы вернулись в Венецию, я наблюдала за ними, проделав дырку в полу над спальней Марко. Но то, что я видела там, отец Клеменс, касается их греха, а не моего, поэтому я не должна упоминать его здесь, хоть это и объясняет кое-что, не так ли?
Поделиться книгой: