Помоги проекту - поделись книгой:
Лауро Мартинес
Лоредана
Пусть верхние улицы будут в распоряжении знати, нижние же предназначены для повозок, вьючных животных и простых людей… Город надо строить на берегу моря или большой реки, чтобы нечистоты вымывались прочь.
Всякий город, сколь он ни мал, является в действительности двумя городами: одним для бедняков и другим для богачей.
Предисловие
Сохранилась лишь одна рукопись, повествующая об этой истории из XVI века, в которой переплелись любовь и политика. Пока невозможно сказать, как она была вывезена из Италии, потому что это скорее всего произошло тайно. Итальянские законы запрещают вывозить национальные литературные и исторические памятники без одобрения министерства культуры. Настоящий том явно не получил бы разрешения на вывоз: в нем содержатся бумаги, изъятые в 1690-х годах из правительственных архивов Венеции. Вскоре это собрание перешло к одной высокопоставленной семье и хранилось в частной библиотеке в течение трех веков, вплоть до прошлого года, когда обедневшие потомки тайно продали и вывезли из страны все свои архивы.
Форма этой повести необычна. Она дошла до нас в виде сборника документов, составленного около 1700 года священником и архивариусом братом Бенедиктом Лореданом. Отпрыск того же рода, что и сама Лоредана, он, должно быть, слышал старинное предание и решил восстановить истинные события, изучив семейные и архивные записи. В процессе своих изысканий он избрал неожиданный способ повествования: предоставлять право голоса самим героям. Отыскивая необходимые свидетельства, он порой опускался до воровства и без колебаний орудовал ножницами и клеем при работе с источниками. Заботясь больше о форме повествования, составитель нарушал хронологический порядок свидетельств, меняя их местами и разбивая на части так, как ему казалось подходящим. Благодаря своему сану и работе в архивах он, вероятно, пользовался свободным доступом ко всем документам.
Я предполагаю, что кража государственных документов была продиктована его принадлежностью к роду, оказавшемуся в самом сердце повести. Возможно, он верил, что таким образом лишь восстанавливает фамильную честь и собственность. А чтобы лучше скрыть свой поступок, замести следы, он просто связал источники вместе, подшивая их в один текст.
Однако этот свод — если можно его так назвать — требует нескольких предварительных слов. Соединяя его отдельные части, брат Бенедикт был так увлечен событийной стороной, что не обращал внимания на богатый исторический фон. К тому же он был еще слишком близок к той эпохе, поэтому книга производит странное впечатление. Современные читатели скорее всего будут обескуражены, когда узнают, что Венеция в эпоху своего расцвета была двухъярусным поселением: город солнца возвышался над мрачным и темным нижним городом. В случае необходимости Венецианская Республика, la Serenissima, превращалась в полицейское государство. Пытки считались обычным явлением, как, впрочем, и во всей Европе. Смертная казнь представляла собой зрелище, повод для грандиозного поучительного спектакля. Большинство людей не имели фамилии. И я мог бы упомянуть еще о многих особенностях — например, о повседневной значимости языка колоколов, труб городских глашатаев и гербов, — чтобы приготовить читателя этой повести к вступлению в этот не похожий на наш мир.
Естественно, возникает вопрос, можно ли доверять документам, собранным нашим священником. Все в них выглядит достоверным: бумага и водяные знаки, химический состав чернил, рукописный шрифт XVI века, имена и даты, не говоря уже об описаниях официальных процедур и основных исторических фактов. Венецианцы были очень аккуратны в своих записях: из-за обширной заморской торговли они привыкли ежедневно браться за перо.
Любая письменная история — всего лишь мозаика. Тщательно изучив множество источников, историк пишет рассказ с началом, серединой и концом. В нем можно найти описания, утверждения, догадки и преувеличения, неизбежные при научном анализе. Однако итоговая картина должна быть воссоздана в воображении читателя, когда он движется по тексту страница за страницей. В этом смысле каждый читающий историю является историком.
Составляя текст «Лореданы» (хотя и оставив его без названия), от себя брат Бенедикт добавлял только названия архивных источников или год события, заключая их в квадратные скобки. В повествовании его голоса нет. Вместо этого нам предлагается мозаика, набор необработанных свидетельств. Каждый документ — часть целой повести, и они переплетаются столь тесно, что создается впечатление, будто нас провели по улицам города и всем слоям общества.
Любопытно, что, словно желая склеить осколки разбитой вазы, Бенедикт Лоредан пронумеровал документы в том порядке, в котором подшивал их в свой свод, таким образом задав определенный порядок течению событий. Скорее всего, только в этом поступке и проявляется его авторский подход.
Я предпринял попытку перевести и издать повесть, поскольку был поражен силой характера Лореданы и стойкостью молодого Орсо, ее возлюбленного. Однако, работая над сборником, я постепенно странным образом стал восхищаться и Бенедиктом.
Так называемый «миф о Венеции» рисует нам картину мудрой, стабильной и спокойной республики, где царили справедливость и умеренность, изящные церемонии и красота. Этот миф развенчивается повестью о Лоредане и Орсо — вернее, работой ее компилятора. И все же после прочтения я не перестал любить Венецию. Хоть это и звучит странно, эта история научила меня смирению перед нашим жребием. И посему за ее спасение от небытия брат Бенедикт — я свято в это верю — заслуживает нашей благодарности.
В поисках сияющих ценностей мы часто превращаем Венецию и Флоренцию эпохи Возрождения в пышные декорации истории — в вымышленный мир, где легче найти оправдание этому животному — человеку. Конечно, мы отчаянно нуждаемся в таком мире, но все же он — побег от реальности. Я считаю, что мы должны набраться духу и прекратить обращаться взором от непривлекательного настоящего к далекому золотому веку. Куда лучше смело принять вызов нашего бесславного мира.
Архивы повести
1. [Пьетро Вендрамин. Отрывок из дневника:]
XII сентября [1529] …Все состоялось вчера в шесть часов. По приказу Совета Десяти
Я обращаюсь к Господу, да поможет Он нам выучить этот урок. Аминь. Аминь.
После казни надо было выпить по стакану вина. Я был с Якопо
2. [Бернардо Лоредан. Письмо:]
Дорогой Пандольфо, умоляю вас, ответьте незамедлительно. Правда ли, что монах в наших местах? Во имя Господа, как он выглядит? Мне нужно точное описание. Да пребудет с вами Христос. Венеция, XVIII сентября [1529]. Бернардо
3. [Пандольфо, фамилия неизвестна. Письмо, зашифровано:]
Бернардо Лоредану в Венецию.
Высокочтимый Бернардо, случилось худшее. Объявился новый Иуда и уже приготовил свой поцелуй. У меня есть доказательства. Будьте осторожны. Нет времени на подробности. Я молюсь, чтобы мое предупреждение дошло до вас раньше, чем вы услышите в Совете. Во имя Христа. Виченца. XIX сентября. 1529. Пандольфо.
4. [Лоредана Лоредан Контарини. Исповедь:]
Достопочтенный отец Клеменс, прошу вас, благословите меня, ибо я согрешила.
Вы не знакомы со мной, вы даже меня никогда не видели, потому что мне нужен исповедник, который меня не знает, а потому, прошу вас, читайте дальше и простите меня за то, что я обращаюсь к вам так, без предупреждения, но вы знаете брата Орсо, он сказал мне об этом. Эта исповедь вместе с его исповедью будет передана вам моей кузиной и дорогим другом Полиссеной Джустиниани, а после того, как вы прочтете ее, прошу вас поговорить со мной и молю, передайте сестре Полиссене, когда я могу увидеть вас.
С самого начала я должна сказать — надеюсь, вы сможете отпустить мои тяжкие грехи. Женщина, которую брат Орсо в своей исповеди называет мадонной Икс, — это я, и моя исповедь должна быть прочитана вместе с его тем же слугой Христовым, и вы увидите почему. От всего сердца благодарю вас.
Орсо отдал мне свою исповедь перед тем, как начал скрываться, он хотел, чтобы я прочитала ее прежде, чем отдать вам, но не желал, чтобы я называла себя, только я решила, что будет неправильно, если вы не узнаете, ведь я погрязла в том же грехе, что и он, мы почти одно целое, и вы должны знать и об этом, чтобы понять, что же случилось на самом деле. Исповедь брата Орсо придала мне храбрости записать мою ужасающую историю и дать отчет, как выражаются проповедники, и признаться во всем, что я сделала, во всех постыдных и греховных поступках, не исключая никаких грубых и мерзких слов. Жизнь моя отягощена грехом. Перо дрожит у меня в руках, когда вспоминаю некоторые вещи, о которых мне предстоит рассказать вам, Боже мой. Во многих из них я никогда не исповедовалась, и вы поймете почему, но теперь вы должны все узнать, чтобы спасти меня и помочь спасти Орсо, если это возможно. Я думаю, женщины никогда не пишут больше нескольких слов или страницы за раз, может быть только религиозные женщины, но я сейчас записываю свою исповедь, ведь я не отважилась бы произнести или написать ее перед вами или перед кем бы то ни было. Слишком много постыдных и низких поступков выплывет наружу, и я не смогла бы даже находиться рядом с тем, кто будет читать подобное и смотреть на меня — только не это! Но теперь, когда я решилась, я даже не знаю, с чего начать, ведь мне придется рассказать вам обо всей моей жизни, как брат Орсо рассказал о своей. Это будет правильно, это расставит все по своим местам, поэтому я сначала назову все имена, а затем расскажу о своей семье.
Я Лоредана Лоредан из верхнего города, вдова Марко ди Доменико Контарини и дочь Антонио ди Франческо Лоредана — эти имена могут рассказать целую историю. Я не буду ничего говорить о своем детстве — не могу припомнить в нем ничего греховного, потому что я постоянно была под присмотром, рядом всегда были моя нянька и горничная, другие женщины и моя матушка, и мы ходили в церковь по крайней мере раз в неделю. Все свое свободное время я посвящала вышиванию, а это весьма безобидное занятие. Оба моих брата умерли, когда были совсем маленькими, затем смерть забрала мою любящую матушку, когда мне было одиннадцать, — ужасное событие! — после чего я осталась дома с моей сестрой Квириной, которая была почти на два года старше и умерла прошлой весной. Наш отец сир Антонио не женился снова, поскольку у него было много дел во Дворце и он слишком их любил, вы ведь представляете себе все эти важные занятия. Ах да, мы еще слышали, Бог знает откуда, что у него была любовница в нижнем городе.
Перейду к важным событиям. Мою сестру Квирину в шестнадцать лет выдали замуж за благородного господина из рода Мочениго, но затем обнаружилось, что у нее есть дефект — так они это называли, — который можно было только ощутить, но не увидеть. Я хочу сказать, что этот дефект был в ее органах, предназначенных для деторождения, и ее осмотрел врач, который подтвердил это, поэтому было решено считать, что бедняжка вообще не выходила замуж, и ей пришлось вернуться к нам домой. Так она и жила, и замужем, и не замужем, снова просто Квирина. Что за горький стыд для нашей семьи, какой мерзкий скандал разразился вокруг ее дефекта! Над нами смеялись, мы потеряли уважение во Дворце, поэтому мы молчали о своем позоре, безуспешно пытаясь сохранить его в тайне. Но, Боже мой, как это возможно, если скандал связан с такими именами, как Мочениго и Лоредан? С таким же успехом можно было бы отрицать существование звезд. Все в городе знали и болтали об этом, наши враги торжествовали, они шептали стишки и распевали куплеты, люди смеялись у нас за спиной, и это было мне как нож в сердце, ведь мне тоже предстояло выйти замуж. Не забывайте, что мне в то время было четырнадцать лет, и я безумно нервничала, боялась и сердилась, не могла уснуть по ночам, меня мучили кошмары, а с кем я могла поговорить? Моя мать умерла, а мои тетки — я не могла рассчитывать на своих теток, у них были свои дочери и свои заботы. Кроме того, они тоже стыдились, определенно стыдились, а мой отец не говорил об этом, он был слишком зол, ведь он знал о насмешках. В общем, он дал за мной большое приданое — правда, он всегда собирался это сделать, святые небеса! это было естественно, — но, хотя я считалась красивой и любезной и была совершенно здорова, а наш род был знатен и занимал высочайшие должности, я не вышла замуж, пока мне почти не исполнилось девятнадцать! — что для такой семьи, как моя, слишком поздно и позорно, но отчасти, по правде говоря, я думаю, отец хотел подержать меня дома. Он немножко баловал меня, Квирина была для него слишком набожной и разочаровала его, она не хотела идти в монастырь, хоть он и говорил, что может отправить ее туда насильно. После нашего жуткого позора и непрекращающегося скандала она постоянно молилась и все время говорила о святой Урсуле и святой Варваре, и мы боялись, что она выбросится из окна верхнего этажа, чтобы доказать свою невинность, как пятнадцатилетняя девственница святая Маргарита Антиохская.
Прежде чем рассказать вам о моем браке с Марко из семьи Контарини, да упокоит Бог его растерзанную душу, я хочу упомянуть кое о чем, что случилось раньше. Моя юность — словно чистая страница, меня, как и всех девушек из верхнего города, учили хранить честь и добродетель, хранить чистыми, как снег, те места, где у Квирины был дефект. Я не могу не говорить об этом, если хочу быть искренней. Родственники твердят о чести, священники — о добродетели и праведных поступках, но для девушек суть всех этих слов сводится к одному: нельзя позволять ни одному мужчине, кроме мужа, коснуться этих мест, сокровища нашего тела. Мы готовы беспрекословно слушаться и внимательно беречь нашу добродетель, и позже вы увидите, почему я так сержусь из-за этого. Как вы думаете, отчего незамужние девушки в Венеции ходят по улицам такими укутанными, что приезжие немцы и другие иностранцы не могут понять, как это мы вообще видим землю, по которой ступаем? Что ж, вы, конечно, знаете ответ лучше меня, но все же придется об этом сказать. Мы, словно сокровищницу Сан-Марко, укутываем наше целомудрие, и поэтому мои первые заботы были связаны исключительно с определенными частями тела, остальное пришло потом: мессы по воскресеньям, пожертвования в церкви, помощь разорившимся благородным семьям или даже беднякам из нижнего города, кстати, знаете ли вы, что только женщины постарше ходят туда без сопровождения, но не молодые и незамужние?
Наш отец приглашал монахинь, которые учили нас с Квириной читать и писать, а одна наша тетушка, которая обожала числа, прекрасно показала нам, как вести счета. Это было очень интересно, я с радостью занималась этим, но что до книг, мы читали по большей части религиозные сочинения, такие как «Цветок Добродетели», «Зеркало Креста» и еще что-то о хорошем поведении, а потом какие-то безвредные повести и стихи. Я говорю вам обо всем этом, чтобы показать, как мое представление о добродетели, словно математическая задачка, постепенно свелось у нас к той простой мысли, что мы должны блюсти наши скрытые сокровища. Уже тогда я спрашивала себя: неужели это все, что они имеют в виду, когда говорят о добродетели и целомудрии? Я знаю, эти мои слова о срамных местах вульгарны, но мне все еще горько, ибо позже, после моего ужасного замужества и после того, как я начала думать по-настоящему, я стала понемногу понимать, что девушек держат в неведении, что они совершенно невинны и ничего не умеют, разве только шить и наряжаться, сплетничать и командовать прислугой, да делать то, что им говорят. Зачем с нами так поступают? Девушкам тоже надо кое-что понимать. В юности я знала слишком мало, чтобы чувствовать недовольство, и я слишком боялась отца, была слишком почтительной (что, в общем, одно и то же), чтобы задавать вопросы. Но вот сейчас я подумала, вы ведь можете решить, что мне все это внушил брат Орсо. Нет, мы никогда не говорили о таких вещах, никогда. У нас было так мало времени, Боже мой, что хочется рыдать. Мне придется ненадолго прерваться.
Теперь я собираюсь написать о постыдном случае из моей жизни, который объяснит вам в точности, что я имею в виду, когда говорю о том, что мы невинны и неопытны, а ведь из невинности может родиться и грех. Мы с Квириной обычно ходили к исповеди по субботам каждые шесть-семь недель; до того, как умерла матушка, мы ходили с ней и с горничной, затем с нашим отцом сиром Антонио, а потом просто с двумя служанками, потому что отец стал очень занят. Я думаю, священник только и ждал, чтобы мы пришли к нему только со служанками, потому что однажды в субботу, примерно через год после того, как у Квирины обнаружили дефект (да, должно быть, прошел год или чуть больше), пришла моя очередь исповедоваться, а вы знаете, что обычно говорят на исповеди девушки в этом возрасте — всякие пустяки о том, как они на кого-то рассердились или обиделись. Итак, закутанная почти до самых глаз, во всех покрывалах и головных уборах, как и положено девушке моего положения, я прошла на обычное место, преклонила колени и начала говорить. Был тихий день, и в той части церкви никого не было, кроме Квирины и двух наших горничных, которые стояли позади на некотором расстоянии. И вот что произошло. Я исповедовалась священнику уже не помню в чем, как вдруг, не произнеся ни слова, не издав ни звука, отец Людовико — так его звали — сунул мне в лицо некий предмет, какого я раньше не видела. Он был прямой и торчал прямо в мою сторону. Я была так напугана, что мое горло сжалось, как кулак. Я пыталась что-то сказать, думаю, я хотела закричать: «Нет», — но не смогла, я стояла на коленях, а он, проворно, словно ящерица, сунул эту штуку мне в руки, которые были сложены для молитвы, и из нее что-то брызнуло мне на руки и на грудь. Я не поняла, как это произошло, хотя эта штука была прямо перед глазами, так что я видела ниточки сосудов, и складки, и маленький глазок посередине. Затем он прорычал: «Теперь иди, хе-хе, но если ты скажешь хоть кому-нибудь, будет скандал, а ты ведь не хочешь новых скандалов в своей семье?» Он уже прятал свой предмет под рясой, между волосатых ног, кусая губы и хмурясь, словно ругал кого-то. Мне будто дали пощечину, я поднялась смущенная и сердитая, нет, это мне сейчас так кажется. Тогда все случилось так быстро, что у меня не было времени сердиться. Я была потрясена и испугана, и я поплотнее закуталась в накидку, чтобы спрятать его дьявольскую жидкость, и поспешила домой, а Квирина и служанки плелись позади. Мне пришлось смывать эту клейкую массу с ладоней и с накидки, и мне казалось, что мои руки в грязи, и я потом ненавидела эту накидку, потому что она вызывала во мне стыд, и до сих пор я вижу, как оттираю в холодной воде эти гнусные пятна.
Благочестивая Квирина и служанки так никогда и не узнали, что случилось, я никому ничего не сказала, но заявила Квирине, что не пойду больше на исповедь к этому животному, отцу Людовико. Я не назвала его животным, просто сказала, что мне не нравится, как он со мной обращается, что от него дурно пахнет (это было правдой) и что я хочу найти другого исповедника. Она обвинила меня в том, что я слишком привязана к земному миру (какое значение имеет запах?), но в конце концов отвела меня в другую церковь неподалеку, но не сомневайтесь, с тех нор я остерегалась священников, я очень долго думала о низком поступке того человека, о том, что я должна была бы сделать, но все же молчала, меня слишком пугала мысль о скандале. В пятнадцать лет я должна была думать о браке и своем будущем, какой у меня был выбор? За кого меня выдадут замуж — и когда, о Боже, когда? — вот все, о чем я думала, так меня воспитали, не могла же я пойти к моему отцу с отвратительным рассказом о священнике, сунувшем свой член мне в лицо, да и что он мог сделать, лишить этого человека прихода или выгнать его из города? А как об этом молчать? Послушайте, грех свершился, поступок отца Людовико наполнил меня страхом и тайным стыдом. Я рассказала об этом своей кузине Полиссене — вы с ней уже познакомились, — которая к тому времени уже была в монастыре Сан-Дзаккария, и она была потрясена, но посоветовала мне молчать. История с Квириной еще была у всех на устах. Этот отец Людовико, конечно, знал, как проделать свое дело, и Полиссена сочла, что рассказ об этом не принесет мне и нашей семье ничего хорошего, что бывают вещи и похуже, как, например, совокупления священников с мальчиками. Мне пришлось спросить у нее, что это значит, и ее ответ удивил меня, почему-то она всегда знала больше, чем я, о том, что происходит в мире, хоть и была монахиней.
Этот поступок отца Людовико, в котором я, естественно, никогда не исповедовалась (как я могла рассказать такие вещи одному священнику о другом?), научил меня держать язык за зубами. Ты просто живешь, словно ничего не произошло, иначе ты сделаешь хуже себе и своей семье, но позже, увы, слишком поздно, я поняла, что это было началом моего падения, потому что научило меня хранить в себе неисповеданный грех, а такой грех может превратиться в страх или стыд, который становится интересным, который привлекает тебя. Вы понимаете, о чем я? Если бы я разоблачила отца Людовико (но как же скандал? Стал бы он сам молчать? Он, конечно же, все бы переврал), я бы, возможно, забыла об этом низком поступке навсегда, но вместо этого я размышляла о нем, и мысли мои нет-нет да и возвращались к тому предмету с проступающими венами.
Но, слава Богу, у меня было много других мыслей, я стала больше читать и встречаться с людьми. На вечерах у моих кузенов мужчины смотрели на меня, мы танцевали и иногда потихоньку пожимали руки, особенно с привлекательными молодыми людьми, которые на это отваживались, но говорили мы мало, потому что мой отец и тетки всегда были неподалеку, а подобные разговоры — не дело, когда твой отец подыскивает тебе мужа и ты еще не знаешь, кто им станет. Но все же я жалела, что вижу некоторых юношей лишь дважды в год, и мне было стыдно за те глупости, которые я произносила, когда удавалось обменяться парой слов. Это были детские разговоры, но ведь я и была ребенком, как и все девушки, которых я знала, кроме Полиссены, которая была в монастыре и на три года старше меня.
Конечно, случилось несколько историй, не очень важных, иначе я написала бы о них, но я расскажу вам только об одной, чтобы вы представили себе все остальные. Один рыжеволосый молодой господин, очень дерзкий, наш дальний родственник, четырежды пытался передать мне письмо, причем один раз в церкви, когда я уходила с Квириной и служанками. Но я и не притронулась к письму и всегда отворачивалась от этого господина. Я слышала, что он хороший человек, может так оно и было, но с его стороны было нечестно передавать мне письма, я знала это, потому что нас часто предупреждали об этой уловке. Никогда не принимайте писем. Письмо может содержать только опасность или бесчестие для молодой женщины, поэтому нам запрещено принимать послания, это ловушка для нашего целомудрия. Позже я слышала, что тот рыжеволосый господин хотел на мне жениться и что его семья через другую семью просила об этом моего отца, но сир Антонио не хотел иметь с ними ничего общего: они были не в чести во Дворце, и он никогда мне не говорил ни слова, я услышала об этом только через год от Полиссены, и я знаю, что другие семьи тоже были заинтересованы в браке, но ведь это было не мое дело, так ведь? Подумайте, как мало я знала в то время, так что же я могла сказать о такой важной вещи, как замужество?
Послушайте, отец Клеменс, теперь я готова рассказать о своем браке и о покойном муже Марко ди Доменико Контарини, который утонул более пятнадцати лет назад. Это была странная смерть, но сначала я расскажу об обстоятельствах, которые к ней привели. Поскольку Контарини и Лореданы считаются одними из самых знатных домов в Венеции, брак между ними не мог остаться незамеченным. Мне восемнадцать, уже почти девятнадцать лет от роду, огромное приданое, не только деньгами, домами и торговыми местами, но еще и фермами и лесами, притом миловидна, с самой обворожительной улыбкой в Венеции (так все говорили), и мой отец наконец находит мне подходящую партию. Поскольку почти все девушки выходят замуж в пятнадцать или шестнадцать лет, я думала, что мое время уже давно наступило, мне было неловко, особенно принимая во внимание скандал с дефектом. Честно говоря, я до того никогда не видела Марко, но он выглядел так, словно сошел с полотна Джорджоне, он был так прекрасен, небесное видение, и все, кто видел нас вместе, говорили, что мы словно спустились из рая, и по сравнению с нами все остальные казались скучными и простыми. Все колокола Венеции звонили, и вы можете представить себе свадебные процессии, толпы родных и друзей и груды свадебных подарков, но не беспокойтесь, я не собираюсь все это описывать, вы и так знаете, что происходит в дни бракосочетаний между такими семьями, как наши. И кроме того, наш грех (мой и Марко) был не в этом.
5. [Вендрамин. Дневник:]
XXII сентября [1529]. Это случилось сегодня на рассвете. Я должен это осмыслить. Ночной караул схватил трех человек в нижнем городе. Один скрылся. Через несколько минут оставшиеся двое были мертвы. Тайна. Известие пришло ко мне от знакомого во Дворце. Был созван Совет Десяти, и сегодня днем они издали тайный и странный указ. Все стражники должны строго соблюдать его. Любого человека, впредь арестованного в нижней Венеции, надлежит немедленно схватить за горло. Схватить, плотно сжать руки и не дать ему сглотнуть — потом разжать ему рот и залезть туда пальцами, чтобы найти спрятанный яд.
Как можно спрятать яд во рту?
XXIII [сентября]. Ходят слухи о секте заговорщиков. Они ненавидят знать. Венеция не знала ничего подобного уже сто лет. Совет Десяти хранит молчание. Кузен Альберто говорит, что Дворец подобен улью: совещания, поспешные прибытия и отъезды. Патрули прочесывают Большой канал. Завтра еще один отряд солдат прибывает в верхний город.
На рассвете ходил рыбачить. Восхитительные цвета. Поймал четыре отменные кефали. Ни разу не промахнулся
XXIV [сентября]. Ночной патруль арестовал некоего Николо Барона, человека, ускользнувшего два дня назад. Он скрывался под главным алтарем церкви в нижнем городе. Полагают, что его выдали. Трое стражников подкрались к нему. Возможно, Барон спал. Захватив его врасплох, они схватили его за горло. У него не было возможности сглотнуть. Когда они раскрыли ему рот, то обнаружили перевязанный кусок овечьей кишки. Это только начало. Внутри было странное вещество. Барона без промедления доставили в Совет Десяти. Вещество оказалось ядом. Не проглотив его, он упустил последнюю возможность ускользнуть. По крайней мере, так говорят.
Нас кормят безумными слухами. Совет Десяти не раскрывает никаких фактов. Такова их политика. Они говорят, что слухи лишь взволнуют невинных, но испугают и озадачат виновных.
Придя домой три часа назад, я заметил волнение на Большом канале. Стражники останавливали лодки. Проверяли документы и внимательно всматривались в лица. Некоторые гондольеры казались обеспокоенными. Интересно, не начались ли проблемы с еретиками. Может, с немцами?
6. [Брат Орсо Венето. Исповедь:]
Во имя Господа и всех хоров небесных.
Дорогой отец Клеменс, прошу, благословите меня, ибо я согрешил. Я верю в чудеса Божьи, и вот доказательство тому.
Переправляясь через реку во Флоренции однажды утром много лет назад, когда мне было двенадцать лет, я обернулся, привлеченный громкими криками. Внезапно на меня налетел человек, наверно выброшенный из лавки, и я упал на мостовую прямо под колеса повозки. Многие видели это. Я лежал на земле, а одно из колес повозки, груженной строительным камнем, проехало по моему лицу. И вот чудо: я почувствовал удар, поднялся на ноги, и через час щека моя посинела. Но спустя четыре дня синяк прошел. И посему, отец Клеменс, свершите чудо: освободите меня от цепей дьявола.
У меня есть два дня, чтобы записать свою исповедь. Это удивит вас, и еще больше вы удивитесь, когда узнаете, что мои слова сперва предназначены даме, которую я назову здесь мадонна Икс, и будут переданы вам через третьих лиц. Причины этого станут вам известны. Чтобы наилучшим образом обезопасить ее, я воздержусь называть ее имя, и, зная вас, я уверен, что вы поймете меня. У нее есть право исповедаться в своих грехах в свое время.
Теперь мне надо поторопиться. Вы должны бы, конечно, выслушать все это из моих уст, но я не могу до вас добраться. Все выходы закрыты, а дороги и реки полны стражников. И на верхнем, и на нижнем ярусе город превратился в вооруженный лагерь, впрочем вы, возможно, об этом уже слышали.
Послушайте, отец Клеменс, раз мне предстоит покаяться в своих дурных делах, а вам — дать мне отпущение и благословение, узнав полную правду, я должен вновь пройти через все свое прошлое, всматриваясь в каждую свою страсть и тайну, в поисках того, что сделало меня таким, каков я есть. Я слишком подробен? Это флорентийская черта, а я, как вы знаете, вырос во Флоренции. Потому здесь и сейчас я попытаюсь снова прожить свою жизнь, какой знаю и помню ее, останавливаясь на самых важных фактах. Совет Десяти выдал мандат на мой арест. Почему они ищут меня — об этом будет моя исповедь. Вы прочтете то, чего никогда от меня не слышали.
Начну с рассказа об одной девушке, с события невыразимо печального — именно оно приходит мне сейчас на память из моих лет в Болонье. С него начнется эта исповедь. Это воспоминание послужит мне святой иконой против Совета Десяти и тирании верхнего города, эта память о девушке, которая приняла смерть от огня в Болонье, сожженная живьем за детоубийство, за две недели до моего первого визита в Венецию. Ее лицо словно отпечаталось на моих веках.
Монах, которого назначили выслушать исповедь приговоренной девушки, не смог утешить это измученное создание. Я явился к нему и так тепло высказал свою просьбу, что он с радостью передал мне свои полномочия. Затем мы отправились в тюрьму, чтобы увидеть преступницу. Это была тощая девушка, у которой, как и у большинства ей подобных, не было фамилии. Ее звали просто Бетта, а отец ее, живший в горах, был Нуччио, и потому она была Бетта ди Нуччио. В камере мы застали ее в мучительном возбуждении. Ее тело содрогалось, а глаза ничего не видели — она невнятно бормотала, плакала и кулаками била воздух. Огонь и смерть приводили ее в ужас — это было очевидно. Во рту ее недоставало зубов, жидкие светлые волосы спутались колтуном, и от нее невыносимо воняло. Я попросил стражников принести в камеру лохань горячей воды и снять с Бетты лохмотья и изодранные сандалии. Она не понимала, что происходит. С помощью двух стражников мы запихнули ее в лохань. Затем я твердо взял обеими руками ее лицо и, молясь, безотрывно смотрел ей в глаза, пока не принудил ее замолчать. В конце концов она начала успокаиваться, хотя я продолжал держать ее голову и не отводил взгляда. Я полностью забыл себя, как впоследствии отрешусь от себя в пустыне, и каким-то образом мне удалось пробудить сознание несчастной девушки. Мы обернули ее теплым одеялом, и через два или три часа она смогла рассказать свою историю.
В тринадцать лет, чтобы спастись от жестокого отца (мать ее умерла), Бетта убежала из своей горной хижины с проезжим мужчиной, который привез ее в Болонью, где они сожительствовали несколько месяцев. Когда она забеременела, он изругал, избил ее и выгнал на улицу. Ей некуда было идти, и она вернулась в горы, и там, несмотря на постоянные побои своего отца Нуччио, произвела на свет мальчика. По наущению отца, желая заслужить его одобрение, она задушила младенца, однако Нуччио внезапно передумал и донес на дочь. Бетту арестовали, привезли в Болонью, допросили и признали виновной. Во время допроса она поведала о своем страхе перед отцом и о том, что задушила ребенка по его принуждению, но никто ей не поверил, в конце концов именно отец ее и обвинял.
Что за лицо у нее было, когда она говорила, о Боже мой! — картина боли, страха и стыда. Бетта хотела понять жестокость своего отца, но не знала, как высказать свое желание. Она жаждала прощения, но не умела попросить его. Она мечтала, чтобы ее поняли, но не понимала, как выразить это словами. Она хотела помолиться Господу и призвать Его на помощь, но не могла сделать и этого — настолько примитивным было ее религиозное и моральное чувство.
Лгала ли Бетта малодушно, пытаясь с помощью обвинений в адрес отца избежать пламени? У нее не было ни сообразительности, ни самообладания, чтобы сделать нечто подобное. Я смотрел на это детское лицо добрых пять часов. Ей было только тринадцать, хотя судья объявил, что ей пятнадцать, чтобы его приговор не казался чересчур суровым. Я оставался рядом с ней, я внимательно наблюдал, и когда она вышла из лохани, я почти обонял правду, исходившую от нее. Если Бетта была лгуньей, тогда каждый из нас лжец сто тысяч раз. Нет, она говорила правду. Но поскольку ничего нельзя было сделать, чтобы спасти ее от смерти на костре, я мог только остаться рядом с ней до кровавого конца. Когда ее везли по Болонье, выставленную на всеобщее обозрение, с трупом ее ребенка на шее, я шел рядом с повозкой, а ей вслед выкрикивали оскорбления и бросали гнилые фрукты. Но среди тысяч зрителей, как мне сказали, большинство казались сдержанными или напуганными. Пока длилась эта пытка, глаза Бетты были прикованы ко мне. Она исповедалась, она раскаялась самым сокрушенным образом, я отпустил ей грехи и заставил ее поверить, что она увидит Бога. Я также внушил ей, что, задохнувшись в самом начале от дыма, она почти не почувствует боли от огня. Но здесь, увы, я жестоко ошибался. Палач позаботился о том, чтобы пламя охватило ее всю. Ее крики пробивались сквозь отвратительный треск языков пламени. Я увидел, как загорелись ее волосы, кожа поалела, побурела, почернела, а маленький труп на ее груди превратился в тлеющие угли.
Скажите мне, отец Клеменс, разве мы живем по старому закону евреев: око за око? Я думал, что Иисус пришел к нам с вестью о любви и сострадании. Разве могли крики Бетты оживить ее младенца? Все верхние города, все правительства и важные особы ответственны за то, что Болонья сделала с этой тринадцатилетней детоубийцей, которую вырастили почти как животное, в полном незнании мира и без всякого понятия о добре и зле. Этого достаточно, чтобы проклясть все власти мира сего.
Рассказав историю Бетты в начале этой исповеди, я могу вернуться к своим истокам, однако я должен поторопиться.
У меня есть основания полагать, что я родился в Венеции в 1501 году и был сыном… Но нет, забудем о первых годах. Главное — найти те узловые моменты, за которые цепляется моя память, и настоящим началом была Флоренция. Мне было семь, и я прибыл из далеких земель, а потому разве могу я забыть, как впервые увидел гигантские стены Флоренции? Я сидел верхом за спиной незнакомца, держась за его ремень, мы спустились в долину реки с северных холмов, и я увидел стены и огромный парящий купол посередине. Вода серебряной нитью разрезала город. Оказавшись внутри стен, мы сразу же окунулись в месиво людей, мулов, повозок, криков, колоколов, иноземных костюмов и голосов и незнакомых запахов. Мы пересекли реку и подошли к большому зданию, где меня поселили в доме мессира Андреа ди Дзаноби де Барди, главы старой семьи. Им требовались деньги, а мое проживание там должно было приносить им ежегодно хороший доход, и поэтому они приняли меня под видом дальнего родственника. С ними я провел шесть лет: с отцом, мессиром Андреа, его матерью монной Лукрецией, его женой монной Алессандрой, их старшими сыновьями Пьетро и Дзаноби и маленькими дочерьми Ванной и Примаверой. Я был самым младшим.
Позвольте мне упомянуть эти детали, отец Клеменс. Я откликаюсь на зов прошлого.
Мне приходится тщательно подбирать слова, чтобы выразить свои ранние впечатления. Каковы были мои первые чувства во Флоренции? Я был напуган. Я был смущен. Я был осторожен. По коже бегали мурашки. Я с трудом понимал Барди, а каждый раз, когда сам открывал рот, чтобы заговорить, хотя бы сказать «да», «нет» или «пожалуйста», все потешались над моим смешным выговором. Я не понимал, в чем дело. Сначала я думал, что у меня неправильный рот, и иногда потихоньку засовывал туда пальцы и ощупывал язык.
Мессир Андреа сказал, что со мной будут обходиться так же, как и с другими детьми. Моими единственными обязанностями было учить уроки и молча и быстро исполнять все, что мне скажут. Занятия проходили недалеко от дома, у нотариуса, сира Уго ди сир Биндо Бинди, который учил мальчиков группами по три-четыре человека грамматике и арифметике.
Дом сира Уго и оживленная улица за его дверью стали моей Флоренцией — болтливым, хитрым, жестоким городом. Вот где я научился защищаться от мальчишек из семей Содерини, Каппони и Гуиччиардини. Особенно двое из них казались рослыми, крепкими и драчливыми. Это Флоренция, и попасть туда — все равно что окунуться в ледяную воду. Если дома мой непривычный выговор вызывал только смех, то дома у сира Уго меня презирали, называя паршивым иностранцем, животным, деревенщиной с ослиным голосом. В результате моя речь изменилась, как мне сказали, с невероятной быстротой, и я стал говорить, как флорентийцы. Новые звуки вскоре стали вылетать у меня изо рта с той же легкостью, с какой в нос залетали запахи Флоренции — мокрого камня, хлеба, кожи, укропа и медовых сладостей, ладана, мутной Арно и странный лиственный запах тяжелой шерстяной одежды. В небе стоял незнакомый величественный звон колоколов, звук, которого я не слышал в деревне рядом с Венецией.
Перебирая в памяти годы, проведенные мной в доме Барди, я ищу события, повлиявшие на меня. Это были не патриотические представления, столь любимые флорентийцами, — празднества в день покровителя города святого Иоанна, когда все торговцы выставляют на улицах свои лучшие товары, а рыцари и чиновники в пышных одеждах устраивают парад по Флоренции. Нет, меня потрясло нечто другое, и, должно быть, впервые я увидел это, когда мне было около девяти. С двумя мальчиками постарше мы пошли через реку в главную часть города и вдруг услышали трубы и увидели медленную процессию. Мы внезапно стали свидетелями публичной порки и истязания бедняги, которого вели на виселицу. Его измученные крики хлестали меня, как удары. Это было кровавое зрелище, заставившее меня содрогнуться. Разрываясь от жалости к этому человеку, я поспешил через Старый мост и вернулся домой в слезах.
Будучи послушным ребенком, я заслужил порку мессира Андреа лишь три или четыре раза — очень мало по сравнению с тем, что получали другие мальчики во Флоренции. Я часто замечал синяки на их руках и щеках. По субботам, в первый год моей жизни у Барди, меня купали с сестрами, Примаверой и Ванной, наши волосы мыли и сушили особыми полотенцами. Но даже после того, как нас перестали купать вместе, они продолжали называть меня своим милым медвежонком,
Этой дракой я заслужил порку от мессира Андреа, которому пришлось еще и извиниться перед отцом Ветторио, а впоследствии какое-то время меня провожали на уроки латыни. С тех пор Ветторио и я избегали друг друга. Примерно в то же время я случайно увидел монну Алессандру, хозяйку дома, раздетой. Поднявшись наверх, я проходил мимо полуоткрытой двери спальни; я толкнул дверь и заглянул в комнату. В этот момент монна Алессандра как раз вставала из ванной, совершенно нагая, а Нельда, наша служанка, подавала ей полотенце. На какой-то миг я увидел покачивание полных грудей монны Алессандры и густой пучок темных волос внизу живота. Я мгновенно отпрянул, прокрался вниз и спрятался за большим сундуком. С тех пор я не хотел ее видеть, не хотел видеть и дочь ее Примаверу, образ которой упорно приходил мне на ум. К тому времени я уже вдоволь наслушался от старших мальчишек шуток о разбитных женщинах и вдовах, об их постоянном зуде и вечной жажде, о неуправляемой плоти, о том, что шерсть их всегда была готова к взбитию, а земля к вспашке. Я не понимал, как плоть может быть неуправляемой.
Память моя возвращается к событию, произошедшему незадолго до того, как я покинул дом мессира Андреа. Мне было почти тринадцать, а Примавере четырнадцать. Все в ней нравилось мне, и я, бывало, украдкой поглядывал на нее, а она, как мне кажется, с удовольствием отвечала на мои взгляды. Однажды мы вместе гостили в деревне и в последний день нашего пребывания там увидели, как блестящий черный жеребец взбирается на кобылу. На следующий день, уже во Флоренции, после ужина мы на минуту оказались одни наверху темной лестницы, и она взяла мою левую руку и запустила себе под юбку, между ног. Моя рука погрузилась в настойчиво манящую мягкость, горячую от волос и пота, а потом Примавера вытащила ее, на мгновение поднесла к своему носу, затем к моему, чтобы я мог ощутить запах, и убежала. В изумлении я все прижимал пальцы к носу, охваченный удовольствием, страхом и стыдом. Я хотел последовать за ней, чтобы вдохнуть запах всего ее тела, но испуг сковывал меня.
С того дня девушка переменилась. Она сторонилась меня, вела себя, словно ничего не случилось, и больше не отвечала на мои взгляды. Может быть, все это мне приснилось? Мне казалось, что меня холодно отвергли. Она вдруг перенесла меня в другой мир, и теперь я остался там один. Воспоминание о ее мягком упругом лоне долго преследовало меня, и лишь спустя много лет я смог в этом исповедоваться. Это было слишком постыдно и одновременно слишком приятно. Мне не хотелось от этого отказываться. По ночам моя преступная рука словно светилась, источая сладостные обещания и запах счастья. Примавера будто передала мне и моей руке часть своей прелести.
Отец Клеменс, мои речи, должно быть, поражают вас своей непристойностью, но позже я смогу оправдаться, распутывая клубок своих мыслей. И если поток моих слов, изливающийся на бумагу под угрозой Совета Десяти, кажется слишком спокойным, объяснение сему кроется в днях моего пребывания в Сирийской пустыне, где я познал тайну самообладания. Я расскажу вам об этом.
7. [Совет Десяти. Протокол заседания:]
24 сентября. Год 1529-й от Рождества Господа Нашего. Примечание: члены Совета заседали в масках.
Обвиняемый: Николо Барон. Торговец сукном, пятидесяти двух лет от роду, венецианец, житель нижнего города, района Канареджио, прихожанин церкви Сан Джоббе.
Показания…
Совет: Господин торговец сукном, теперь мы желаем спросить тебя о маленькой колбаске с ядом, которую ты держал за щекой — или под языком? — откуда она у тебя?
Барон: Господа, я получил ее от нашего покойного собрата, аптекаря Ясоне Бионди.
Совет: Да, но разве это был обычный яд? Ведь не сам Бионди изготовил его?
Барон: Нет, господа, он сказал, что получил его с Востока.
Совет: С Востока? Когда и как?
Барон: Однажды я слышал, как он говорил, что яд был доставлен через пустыню, с берегов Черного моря.
Совет: Кто привез его в Венецию и у кого Бионди купил его?
Барон: Господа, я не знаю, простите меня. Аптекарь был не из тех, кто говорит о подобных вещах.
Совет: Хочешь сказать, что ты и твои товарищи клали в рот себе смертельный яд, не имея представления, откуда он взялся?
Барон: Мы знали, что он смертельный, господа, — мы верили в это, и этого было достаточно. И… и поскольку надо было лишь прокусить тонкую оболочку, проглотить его и умереть, зачем нам знать еще что-то?
Совет: Берегись, пленник, здесь мы задаем вопросы… Итак, как мы поняли из твоих путаных ответов, тебе кажется правильным и справедливым, что некие люди тайно привозят в Венецию партии ядов и засовывают их себе в глотку?
Барон: Господа, я не знаю, как ответить… И речи не было о партиях. Мы не продавали его. Каждый из нас имел при себе лишь… лишь необходимое количество.
Совет: Послушай, Николо Барон. Ты, староста церкви в нижнем городе, выдавал себя за хорошего человека и при этом никогда не задумывался о том зле, которое может принести тайный ввоз смертельных веществ в Венецию, не говоря уже об опасности лично для тебя?
Поделиться книгой: