Помоги проекту - поделись книгой:
Исходя из этого естественно предположить, что и критика Контом метода самонаблюдения не имела отношения к научному методу. Он критиковал не метод. Судя по его трудам, он ничего не знал о методе самонаблюдения.
Родившись почти во время Великой Французской революции, так сказать, будучи дитем революции и современником Наполеона, он просто воплощает в жизнь заложившуюся в него культуру: скидывает с престолов тех, кто сидит на них по праву, но не слишком прочно, и пытается захватить их место одним быстрым натиском. А для натиска совершенно не важно, насколько продумана кампания, лишь бы за тобой пошли массы. А что для этого надо? Стать выразителем интересов тех, кто мечтает о революции. А это не те, кто лучше думает, а те, кто не у власти.
И Конт, и Шеллинг, и французские просветители четко вычислили своих читателей — это молодежь. Точнее, молодые интеллектуалы или интеллигенты, как их скоро начнут называть в России. Это дети, взбунтовавшиеся против отцов. И им нужно не действительное знание, а стяг, знамя, которым можно размахивать, собирая недовольных.
Перескажу собственный метод Конта, чтобы вы могли сами составить мнение о нем как об ученом. В первой лекции "Курса положительной философии" это звучит так:
"Теперь, после того, как я попытался определить общий дух курса положительной философии, насколько это было возможно при первом обзоре, чтобы сообщить картине действительный ее характер, считаю нужным бегло указать на главную пользу, которую подобная работа может принести прогрессу человечества, если все существенные условия будут надлежащим образом выполнены. Этот последний ряд соображений я ограничу указанием четырех основных свойств.
Во-первых, изучение положительной философии, рассматривающей результаты деятельности наших умственных способностей, дает нам единственное рациональное средство обнаружить логические законы человеческого ума, к отысканию которых до сих пор применялись средства, весьма мало для того пригодные" (Конт. Общие соображения… //А. Деборин. Книга для чтения по истории философии. Т. II, с. 491–492).
Почему нужно подняться именно до понимания логических законов? Чтобы понять, как работает наш ум? С какой стати именно это стало высшей целью положительной философии, когда всюду говорится, что главное — в социальном перевороте мира? В "Духе позитивной философии" об этом заявлено даже с устрашающей определенностью:
"Положительное мышление, напротив, постольку поскольку это возможно, является общественным и достигает этого без всякого усилия, благодаря одной только характеризующей его реальности. Для него человек в собственном смысле слова не существует, существовать может только человечество, так как всем нашим развитием, в каком бы отношении его ни рассматривать, мы обязаны обществу".
С какой стати логические законы?!
А слово больно хорошее! Логические законы! Звучное слово! В русскую революцию рабоче-крестьянская масса очень любила такие слова. Проверено. Действенное слово: никто не понимает, все используют!
Хорошее слово для революционера, как товары для папуаса, должно обладать магией и привлекать внимание яркостью и непонятностью. Вот, к примеру, еще пара таких слов: статическое и динамическое отношение!
"Чтобы разъяснить вполне мое мнение по этому предмету, я должен сперва напомнить весьма важное философское понятие, высказанное г. де-Бленвиллем в прекрасном введении к его "Общим принципам сравнительной анатомии".
Он говорит, что всякое деятельное существо, и в особенности всякое живое существо, во всех своих проявлениях может быть изучаемо с двух точек зрения, в статическом и динамическом отношениях, то есть как существо способное действовать, и как действующее на самом деле. Ясно, что все соображения, которые можно представить, непременно войдут или в тот, или в другой разряд. Применим теперь это блестящее основное положение к изучению отправлений нашего ума.
При рассмотрении этих функций со статической точки зрения, их изучение может состоять только в определении органических условий, от которых они зависят и образуют, таким образом, существенную часть анатомии и физиологии.
Если же их рассматривать с динамической точки зрения, то вопрос приводится к изучению действительного хода работы человеческого ума путем исследования приемов, примененных в свое время к приобретению различных точных знаний, что по существу и составляет главный предмет положительной философии, как я ее определил в этой лекции. Одним словом, смотря на научные теории как на великие логические факты, мы только путем глубокого наблюдения этих фактов можем подняться до понимания логических законов.
Таковы, очевидно, два единственные общие приема, пополняющие друг друга, с помощью которых можно получить некоторые истинные рациональные познания относительно интеллектуальных явлений" (Конт. Общие соображения… //А. Деборин. Книга для чтения по истории философии. Т. II, с. 491–492).
Человека, человека, чего приходила? Может, чего сказать хотела? Не знаете этого анекдота? Я расскажу его.
Это анекдот про Чукчу. После революции в России, когда восторжествовали Научное общество и цивилизация, чукчи и все остальные естественные народы стали восприниматься людьми учеными как дураки. И заменили Ивана-дурака из сказок. Именно Ивана-дурака и означает имя «Чукча» в анекдотах.
Где-то над тундрой терпит крушение геолого-разведочный самолет. Выживший после крушения геолог добирается каким-то чудом до юрты Чукчи, входит внутрь и обнаруживает, что Чукча сидит и курит трубку.
Геолог торопливо объясняет ему, что их самолет упал, что он очень важный человек и что ему срочно нужно добраться до районного центра.
Чукча молча слушает и курит свою трубку.
В конце концов геологу надоедает тормошить Чукчу и он решает действовать сам. Сначала он сжирает все, что находит. Потом собирает себе мешок продуктов, забирает лыжи хозяина, его ружье, боеприпасы…
Чукча молча курит.
Немного подумав, обозленный геолог насилует жену Чукчи и, оставив юрту открытой, уходит в тундру.
Когда его фигурка теряется на горизонте, Чукча вынимает трубку изо рта и задумчиво спрашивает вслед:
— Человека, человека, зачем приходила? Однако, чего сказать хотела?..
На чем строится ощущение превосходства западного мышления над обычным? Исключительно на уверенности в том, что «наши» ценности самые ценные ценности в мире. Америка сейчас безнадежно болеет этой болезнью, а вслед за ней и все, кто надеется получить от нее фант или хотя бы объедок со стола. Почему мы считаем Чукчу дураком? Потому, что по нашим понятиям надо быть полным дураком, чтобы вот так спокойно принять, что кто-то отбирает твою собственность и спит с твоей женой. Это настолько само собой понятно, что понятно даже без меня! Меня даже не нужно, когда все само собой понимается. Иначе говоря, для нас тут все так прозрачно, что мы даже не пытаемся думать, мы просто хохочем над дураком. И надо признать, дурак тут точно где-то есть!
А попробуйте все-таки подумать. Иногда это бывает даже приятно. Просто попробуйте понять Чукчу, а с ним и все естественные народы. Вот он живет в этом снежном одиночестве постоянно один на один со смертью.
Тундра готова поглотить и пожрать его в любой миг. И это естественно, потому что на самом деле мы все с вами тоже живем на краю холодного одиночества, но так боимся этого, что не даем себе даже возможности впустить в себя эту мысль. Мы ее глушим вином, наркотиками, зрелищами, пустым и бесконечным трепом, единственная цель которого — не впустить в наши головы Мысль!
И вот наконец свершилось: твой самолет вместе со всей твоей цивилизацией и технологией разбился посреди Поля смерти. А ты смог остаться жив! Это значит, что у тебя есть Сила. Или же Сила избрала тебя для жизни. Это так много, за этим такое величие, что впору сесть и задуматься…
Но нет сил для молчания, из тебя рвется все тот же пустой треп. Попробуйте понять Чукчу, когда он курит и глядит на идиота, свалившегося с небес. Разбился самолет, люди погибли? Это естественно, люди должны гибнуть и когда-то мы все погибнем. Важные люди? А что это значит? Это значит, что эти люди обладали силой? Но почему тогда они не спаслись? Ты ничего не сказал…
Нужно срочно мчаться в райцентр? Срочность не поможет, туда несколько сотен километров. Туда надо срочно ехать или туда надо приехать? Если приехать, то спешка не нужна, как раз наоборот, нужно хорошенько подумать, потому что из такого путешествия можно не вернуться. Ты ничего не сказал…
Тебе нужны припасы, оружие, лыжи? Это так естественно, что об этом не стоит говорить. Здесь, за сотни верст от людей, встреча с другим человеком всегда праздник, и человек этот — самое родное, что есть вокруг. Жизнь человека так ценна, что обычай велит: человеку в беде отдай все, что только может помочь ему выжить. И еще предложи ему дочь или жену, чтобы согрела его и успокоила перед битвой с безжалостной природой. Мы люди и должны помогать друг другу в этой битве всеми силами, иначе нас скоро не останется. Ты ничего не сказал…
Увидьте Чукчу, который сидит и смотрит с удивлением на цивилизованного человека, который ворует то, что ему и так принадлежит. На это не стоило тратить столько душевных сил, сколько потратил ученый. Эти мелочи являются ценностями только его мира, но в истинном мире и даже на пограничье с истинным миром они все ничего не значат… А что же значит?
Увидьте и другую сторону жизни чукчей или любого другого народа, пытающегося сохранить естественный образ жизни. От тебя до соседнего становища, может быть, несколько сотен километров. И километров не только расстояния, но борьбы и битвы со стихиями. Ты не можешь забежать на огонек к соседу или потрепаться пару часиков по телефону. Тебе удается встретиться с другим человеком всего несколько раз в году. Возможно, всего три-четыре раза на главных праздниках племени! Только представьте себе, какая это ценность — общение с другим. С человеком!
И вот свершилось чудо, посреди безмолвия, к тебе с неба свалился Человек и принес праздник общения! Ты не можешь разменять такую редкую удачу на слова. Это все равно как на вручении Нобелевской премии начать болтать о том, что России ученым теперь мало платят, а начальство — сволочь, распродает матбазу науки…
При настоящем общении каждое слово должно быть настоящим, потому что есть всего несколько истинных ценностей: Человек, Жизнь, Слово…
Глядя на безжалостный снежный простор, Чукча видит Возвращение, потому что каждый шаг может стать последним. Он стар и мудр. А свалившийся с неба ученый молод, умен и полон Порыва… Он, как буревестник, все ищет бури, не замечая, что она уже здесь. Чукча созерцает Бурю, ученый летит туда, где Буря поможет ему стать видным или выдающимся…
Логика! Какое слово! Логично или нелогично — это же любимые слова любого цивилизованного идиота. А что значит нелогично? Вы можете объяснить? Кое-кто может попытаться сделать это с точки зрения науки Логики. Формальной, индуктивной или математической… Смешно. Никто в быту не использует слово «логично» в логическом смысле. Его используют только в смысле магическом. Чтобы остальные заткнулись!
Эти "логические законы" Конта, кажется мне, есть что-то иное, совсем не то, что мы с вами понимаем под логикой. Это опять та магия, которая может управлять обществом, превращая его из первобытного стада или, хуже того, стаи в отлаженную социальную машину. Вот при таком понимании "логических законов" можно хоть как-то понять, что такое для него "глубокое наблюдение" фактов, которыми являются научные теории для понимания "логических законов".
Приглядитесь, говоря о логических законах, Конт, как прирожденный оратор и демагог, просто-напросто отметает саму возможность сомнения в своем позитивном детище. Отметает, так сказать, в зародыше, делая их неприличными. Где же среди цивилизованных и, тем более, ученых людей найтись такому дураку, чукче, который посмеет усомниться в логике?! Еще хуже — в логических законах! Кто рискнет задать опасный вопрос?!
Соответственно, становится возможным понять и внезапный переход к уничтожению психологии, который Конт вдруг делает в следующем абзаце.
Не забывайте, что психология, на которую он обрушивается, — это как раз та психология, которая после нападения Конта и стала называться Субъективной. А еще точнее, это пока еще единственная психология, мучающаяся родами, которые ее и убьют. А рожает она Объективную психофизиологию. И эта дурацкая наука, так мешавшая Конту, единственная знает что-то глубже, чем логика. Для нее логика — лишь искусственный язык, придуманный Аристотелем и разработанный схоластами, описывающий желательное, подчеркиваю, лишь желательное устройство идеального разума. Она же изучает, как этот разум устроен в действительности. Такая наука опасна! По крайней мере, для умозрительных построений любого наукотворца.
"Отсюда видно, что здесь совсем нет места для той ложной психологии, представляющей последнее видоизменение теологии, которую так безуспешно пытаются теперь оживить и которая, не обращая внимания ни на физиологическое изучение наших мыслительных органов, ни на наблюдение рациональных процессов, действительно руководящих нашими научными исследованиями, стремится открыть основные законы человеческого духа, рассматривая их самих по себе, то есть превращая в полную абстракцию и причины и следствия.
Положительная философия приобрела свое превосходство понемногу, начиная со времени Бэкона; теперь она, хотя иногда и косвенно, получила такое влияние на умы, оставшиеся даже наиболее чуждыми ее колоссальному развитию, что метафизики, занимающиеся изучением нашего разума, могли надеяться замедлить падение своей мнимой науки, только пытаясь представить и свои доктрины основанными как бы на наблюдении фактов.
С этой целью они в последнее время, с помощью очень странного ухищрения, предложили отличать два равно важные рода наблюдения, внешнее и внутреннее, из которых последнее предназначено исключительно для изучения интеллектуальных явлений. Здесь не место вдаваться в подробный разбор этого основного софизма, и я ограничусь указанием на главное соображение, которое покажет ясно, что это прямое созерцание духа в самом себе есть чистейшая иллюзия.
Недавно еще считали, что для объяснения зрения достаточно указать, что световое действие тел рисует на ретине изображения, представляющие собой внешние формы и цвета. На это физиологи основательно возражали, что если бы световые впечатления действовали как картины, то нужно было бы иметь еще один глаз, чтобы видеть их. Не применимо ли то же возражение еще более в данном случае?
В самом деле, понятно, что в силу неизбежной необходимости человек может прямо наблюдать всякого рода явления, кроме происходящих в нем самом. Кто будет тут наблюдать? Относительно моральных явлений еще можно допустить, что человек в состоянии наблюдать в самом себе свои страсти, если исходить из основанного на анатомии соображения, что органы, через посредство коих наши страсти проявляются, отделены от органов, предназначенных для производства наблюдений. Но если бы даже каждый из нас имел случай сделать над собой подобные наблюдения, то они, очевидно, никогда не имели бы большой научной ценности, и лучшим средством изучения страстей все же останется наблюдение вне себя, ибо всякое очень ярко выраженное состояние страсти, то есть как раз то, которое всего важнее было бы исследовать, является, конечно, несовместимым с состоянием наблюдения.
Что же касается такого же наблюдения мыслительных явлений в самый момент их осуществления, то это, очевидно, невозможно. Мыслящий человек не может разделиться на две половины, из которых одна будет мыслить, а другая наблюдать за мышлением. Как может быть произведено наблюдение в случае, когда наблюдающий и наблюдаемый органы тождественны.
Итак, этот мнимый психологический метод по самому своему основанию не имеет никакого значения.
Обратим также внимание на то, к каким глубоко противоречащим друг другу процессам он нас сразу приводит. С одной стороны, вам советуют насколько возможно изолировать себя от всяких внешних ощущений и в особенности избегать умственной работы, ибо что станется с внутренним наблюдением, если вы будете заниматься хотя бы самым простым вычислением. С другой же стороны, после того как вы путем различных предосторожностей достигнете, наконец, этого совершенного состояния умственного сна, вы должны заняться созерцанием действий, совершающихся в вашем уме, когда там ничего не совершается.
Нет сомнения в том, что наши потомки когда-нибудь увидят такие претензии в комедии.
Результаты такого странного способа наблюдения вполне соответствуют его принципу. Уже две тысячи лет метафизики занимаются подобным образом психологией, и до сих нор они не согласились ни на одном понятном и твердо установленном положении. Даже теперь они разделены на множество школ, беспрерывно спорящих о первых элементах их доктрин.
Внутреннее наблюдение порождает почти столько же разноречивых мнений, сколько есть людей, верящих, что они им занимаются" (Конт. Общие соображения, с. 492–494).
Вот основные возражения Конта против самонаблюдения. Для психолога, да и просто для любого понимающего человека, они показывают, что он не владел методом самонаблюдения. Он, безусловно, прав, что в науке самонаблюдения было множество противоречий, споров, ошибок… Как, кстати, и в любой другой науке. Прав он и указывая на сложности самонаблюдения. А кто с этим спорит? Но главное его возражение все-таки в словах: "не обращая внимания ни на физиологическое изучение наших мыслительных органов, ни на наблюдение рациональных процессов… стремится открыть основные законы человеческого духа, рассматривая их самих по себе".
Иначе говоря, основная вина Субъективной психологии в том, что она посмела не войти в шестикнижие Конта, да еще и обнаружила свой самостоятельный предмет, отличный от предмета Физиологии и от предмета Логики. Само существование подобной науки разрушало "натуральную философию" Конта, потому что показывало ее недостаточность, а с тем и лишало качества выдающности.
Можно было принять эту науку как соответствующую действительности. А можно было уничтожить, чтобы не мозолила глаза и не раздражала. И Конт избрал уничтожить. Он уничтожал ее сам и завещал уничтожать своим последователям. Как Аристотель когда-то завещал уничтожать Идеализм. И вот по всему миру ученые несут тяжелую вахту, уничтожая Идеализм и Субъективизм, вряд ли при этом замечая, что всего лишь выполняют программу, завещанную им великими дедушками. Читая весь дальнейший рассказ о Субъективной психологии, стоит держать в уме, что вся она после Конта задыхалась в крайне враждебном окружении, точнее, окруженная враждебным общественным мнением сторонников положительной науки, которые рвались к власти. Попросту говоря, ученые естественники травили Субъективную психологию.
Но не это повело к ее гибели. Конт расколол души самих субъективистов. Создав образ Положительной науки, как вы видели, он настолько четко заявил исходное направление — в жизнь, что Наука вдруг отчетливо осознала: обратное направление надо оставить своему врагу — Религии. Дальнейшее движение сразу в двух направлениях больше недопустимо, потому что нелогично!
Слова, слова… Но ученые так же зачаровываются собственными словами, как и простые люди, которые их кормят. В каком-то смысле Конт был очень прав: если быть последовательным, то наука должна быть научной, а все, что пересекается с религией, должно быть изгнано из ее рядов и проклято словами «ненаучно» и «нелогично»! Как говорил Ленин: сначала надо как следует размежеваться!..
Наука ли развивалась по Ленину, Русская ли политика по Конту?..
Глава 4. Вильгельм Вундт. Образ, с которого началась Наука
Мечта, которая захватывает наши души и правит жизнями, не может быть простым явлением. Если попытаться объяснить, что такое мечта, с бытовой точки зрения, то получится что-то вроде: то, что манит, то, к чему стремишься… Но при этом, вспоминая свои мечты, мы понимаем, что мечта никогда не живет прямо здесь, где ты находишься сейчас. Она одновременно в будущем и в прошлом, а ты ее всегда сначала вспоминаешь, а потом мечтаешь. То есть переживаешь в будущем.
Иначе говоря, даже при самом обычном размышлении о мечте мы видим, что она всегда имеет некое историческое происхождение. Это значит, что мы можем вспомнить, как у нас появилась та или иная мечта. Не всегда помним, но вспомнить можем и иногда внезапно вспоминаем.
Кроме того, мы так же хорошо знаем, что мечта — это всегда некое воображаемое состояние в будущем. Состояние, которое невозможно прямо сейчас, но настолько желательно, что мы не можем сразу от него отказаться и сохраняем желание однажды его достичь.
Не менее важным является и то наблюдение, что мечты одного человека могут противоречить друг другу и даже быть взаимоисключающими. Почему такое возможно, думаю, особого исследования не требует. Мечта ощущается желанием, но желанием несбыточным. Именно тогда, когда мы чувствуем, что какое-то желание или вообще нельзя воплотить, или этому придется посвятить всю жизнь, мы и называем его мечтой. Соответственно, если мы точно знаем, что наши мечты недостижимы, мы можем позволить себе мечтать об очень разных вещах одновременно.
Ясно, что если две такие разнонаправленные мечты начать воплощать одновременно, тебя разорвет. И тем не менее, люди довольно часто стремятся к таким мечтам, и про таких людей можно услышать, что они не состоялись или потерпели поражение. Можем ли мы использовать образ разрывания на части и в этом случае? Что может порваться или поделиться в человеке, стремящемся к нескольким различным состояниям?
Разговорный язык знает выражение: душа рвется на части, душа разрывается. Совершенно очевидно, что это относится и к моему примеру. Но что такое душа, если о ней можно сказать такое? Это просто собрание желаний? Или же это распределитель жизненной силы между разными желаниями? Оставлю пока этот вопрос. Возможно, мне однажды удастся к нему вернуться.
А вот о чем еще стоит сказать для подготовки разговора о Вундте, так это о том, что, с психологической точки зрения, в основе мечты должен быть образ. Образ желанного. Но это выражение неопределенное. Как рождается мечта?
Ты вдруг захотел чего-то недостижимого для тебя сейчас. Будь оно достижимо, ты бы тут же создал Образ действия, и начал достигать его. Но ты знаешь, что достигнуть прямо сейчас невозможно. Поэтому перед тобой выбор: либо отказаться от своего желания, либо сохранить его в памяти до той поры, пока не появится возможность достигнуть.
Если ты по-настоящему отказываешься, желание исчезает, и твое сознание очищается. Память об этом желании, может, и сохранится, но мечты не образуется.
А вот если отказаться не удается, то сохраняется не только образ того, что ты хотел, но и некая сила, побуждающая к действию. Когда придет время достигать, эта сила создаст из образа-воспоминания о желанном Образ действия. И ты начнешь достигать свою мечту строго в соответствии с этим Образом действия. Пока же достигать невозможно, эта сила понуждает тебя время от времени вспоминать свою мечту и "мечтать ее" заново.
А что значит "мечтать мечту"? По сути, это означает переживать снова и снова то состояние, которое ты хочешь достичь, воплощая то желание.
Может показаться, что мы мечтаем не о состояниях, а, например, о вещах или пище. Но если задуматься и присмотреться, то можно разглядеть, что в любом случае мечта питается исключительно состояниями сознания, причем, даже не теми, в которых ты получаешь желанное, а как бы следующими за ними, вызываемыми достижением желанного.
Достаточно вглядеться в то, как мы строим свои мечты, чтобы увидеть, что устройство мечты таково: какое наслаждение я буду испытывать, когда получу эту вещь! Точнее, сколько радостей я получу с ее помощью!
Это значит, что воплощенное желание лишь открывает возможность для последующего наслаждения или удовольствия. А вот оно-то и есть истинная цель мечтания. В точности как об этом говорили Селье, Ламарк и многие другие. Следовательно, задача психологического механизма, который мы в быту называем мечтой, вовсе не в том, чтобы обеспечивать человеку возможность получать нечто желаемое из внешнего мира. Наоборот, он целиком направлен внутрь человека, в его сознание.
Мечта — это некая способность души, обеспечивающая изменения состояний сознания с помощью наслаждения от того, что может содержать в себе мир, в котором мы живем.
Мир этот по преимуществу является материальным. Но наслаждаться материальным мы, очевидно, не можем, раз переносим наслаждение на собственное сознание. Но если это так, то между наслаждением и изменением состояний сознания просматривается определенная и, я думаю, довольно жесткая связь.
Сделаю предположение: и удовольствие, и наслаждение, и радость есть разные степени осознавания того, как меняется состояние сознания. А меняется оно всего двумя способами — сужаясь и расширяясь.
О том, что это может значить, я пока говорить не буду, потому что это заставит меня дать определение самого сознания. Но это слишком отвлечет меня от основного исследования этой книги, и поэтому я займусь этим в другом исследовании. Пока же мне достаточно того, что выражения "широкое сознание", "широта сознания" и сопутствующие им "узко мыслишь", «узколобость» — хорошо вам знакомы. Это значит, что каким-то образом понятие "расширения сознания" вами все равно узнается, и мне этого пока достаточно.
Тем более, что Вундт в своих исследованиях не задумывался об этом глубже, чем мы с вами сейчас. А при этом именно его труды позволяют наглядно рассмотреть не просто охоту за наслаждением от научного труда, как это было у Ламарка, но и следующий уровень устройства мечты как одного из орудий или составных частей души.
Вундт сумел вычленить и записать тот величественный Образ, который двигал всеми учеными Нового времени. Описал он его в самом начале своего творчества как некую Картину. А потом всю жизнь сложно боролся — одновременно чтобы его воплотить и убежать от своего призвания.
И в том, как он боролся с судьбой, в том, как, став отцом всей естественнонаучной психологии, он постоянно пытался создавать психологию о душе и для души, я надеюсь, вы сможете рассмотреть действие силы, которая, как вы помните, должна присутствовать в Образе действия, творящем мечту. Даже самые метания Вундта от сочинения к сочинению — показатель того, что он жил и разрывался между двумя мечтами. Но не буду забегать вперед. Давайте начнем по порядку. Итак, великий Вильгельм Вундт (1832–1920).
В современной Психологии с Вундта начинается все. Собственно «Научная» психология начинается с Вундта. С него же начинается и психология самонаблюдения. Во всяком случае, советская история психологии однозначно объявляла его основоположником интроспекционизма.
Вундт принадлежал к числу тех ученых, у которых хватало силы не замыкаться в рамках одной узкой дисциплины. И то, что его называют отцом современной психологии, — это всего лишь попытка сделать управляемым вырвавшегося из бутылки джина. Вундт плохо понятен современному психологу, и поэтому его обклеили ярлыками, которые делают понятным и простым разговор о Вундте, но не его самого.
Уже одно то, что Вундт, как и большинство психологов девятнадцатого века, был философом, не нравится современным узкоспециализировавшимся ученым. А уж то, что, создав и Физиологическую психологию и Психологию экспериментальную, он нашел в себе силы отказаться от них и последние двадцать лет творил Психологию народов, вообще не было принято Научным сообществом. А ведь Вундт считал ее вершиной и психологии, и своего творчества.
Если мастеру доверяли на первых двух шагах, почему отказали в доверии на третьем? Потому что он утерял мастерство и скатился в ошибку? Но в России до сих пор даже нет ни одного перевода из его десятитомной "Психологии народов". Переводилось лишь крошечное введение к изучению этого труда, написанное Вундтом в 1911 году под названием "Проблемы психологии народов". Мы даже не знаем, что же он нашел, но при этом не принимаем. Я не читал, но осуждаю!.. И это не случайная оплошность сообщества профессиональных психологов.
Вундт не писал ни одной работы ради нее самой. Он что-то хотел найти, хотел сделать что-то очень важное и большое. Что — я не понимаю. Но он писал и «Этику», а ученый, который пишет «Этику», определенно хочет поменять общество и сделать и его, и людей лучше. В общем, все творцы «Этик» — это искатели Рая на Земле. Поэтому психологию Вундта можно изучать только во взаимосвязи со всем остальным его мировоззрением. Конечно, понять мировоззрение такого гиганта, да еще и изложить его в одном кратком очерке, — задача неподъемная. Но есть у раннего Вундта один Образ…
Вундт был классическим философом, как и многие другие психологи того времени. Поэтому он начал свое изучение психологии с определения: психология есть наука о душе. Только начал он его не заявлением, а исследованием. Он написал целый двухтомник с названием "Душа человека и животных", где постарался разобрать все существующие представления о душе, включая и самые современные естественнонаучные.
Именно этот труд и венчается тем Образом, который я хочу вам показать. Но для того, чтобы его понять, сделаю краткое отступление.
Вывод этой книги, написанной еще в 1863 году, был таков: "Душа делима и должна быть делимою, если только она состоит из ряда отдельных отправлений" (Вундт. Душа, с. 542), поскольку она равна сознанию, а местопребыванием сознания, как и всех психических отправлений, является нервная система.
Как видите, очень естественнонаучно! Это еще молодой Вундт, для которого все просто и ясно в этой жизни.
"До тех пор, пока душа признавалась за самостоятельное атомическое целое, ей можно было приписывать и самостоятельное существование наряду с телом. Но как только мы бросим эту метафизическую гипотезу и, опираясь на опыт, разложим душу — это сверхчувственное существо, возвышающееся над всяким наблюдением — на ряд функций, доступных наблюдению и всегда соединенных с известными физическими процессами, то и психического уже нельзя считать чем-то самостоятельным, существующим рядом с телом или внутри его, но необходимо представлять себе чем-то неизменно связанным с телесным бытием" (Там же, с. 543).
Это отступление необходимо, чтобы понять, на что замахнулся юный исследователь. Ведь если душа есть лишь функция нервной системы, а по сути, тела, значит, она развивается и усложняется по мере развития и усложнения живых существ. Вот направление, в котором действует одна сила, одна мечта, разрывавшая душу Вундта.
Итак, Образ (можно назвать его картиной) настолько важный и настолько впечатляющий, что он потряс не одного только Вундта. И Контом двигал он же. И Шеллингом. Здесь из него станет ясно, почему вершиной системы Конта является Астрономия. Почему из него же рождается философия Канта и многих других философов. Думаю, что вообще все современное общественное мировоззрение было зачато здесь. Из него же родилась и вся научно-техническая революция девятнадцатого века.
Эту Картину стоит привести целиком, потому что она — Первомиф нашей Науки, его Космогония и Теогония в одном Образе. Читать это надо так, как читают Илиаду или Рамаяну.
"Некоторые выводы относительно происхождения и прекращения всей духовной жизни возможны для нас и теперь. Они опираются на те всеобщие законы взаимодействия всех сил природы, которыми мы начали наше исследование ощущения и которыми мы хотим теперь заключить наши наблюдения.
Согласно с гипотезою, которую первый высказал Кант и которую впоследствии развил Лаплас в своей "небесной механике", можно думать, что наша планетная система первоначально была туманною массою, которая, под влиянием общей притягательной силы материи, мало-помалу сгустилась; потом, по механическим законам, она пришла во вращательное движение, которое становилось все быстрее и быстрее, и вследствие которого от целого отрывались отдельные массы, будущие планеты. Центральный остаток общей массы до сих пор сохранился в виде солнца.
Когда в первобытном хаосе явилось первое сгустительное движение, в этой первоначальной материи уже должен был содержаться весь тот запас силы, которым может располагать вся наша планетная система.
Можно думать, что тогда вся сила существовала в виде общего притяжения материи. Вся эта громадная сумма силы, до начала движения, находилась в состоянии покоя или напряжения. Но в тот момент, когда произошло первое движение частиц друг к другу, от сгущения явились теплота и свет; таким образом, часть мертвой силы перешла в живую силу колебаний эфира.
Потом, когда отделялись различные массы планетной системы, под влиянием теплоты и света происходили разнообразные химические процессы, а под влиянием изменений в агрегатном состоянии происходили сильные механические действия и перемены теплоты. Таким образом, мертвые силы постоянно переходили в живые, живые силы снова обращались в мертвые, и различные формы живых сил превращалась друг в друга. Мы сами стоим еще среди этого разнообразия процессов.
Поделиться книгой: