Пучеглазый

Мне бы не лезть в бутылку, но я уже не могла остановиться. Ненавижу, когда люди сначала сами заводят с тобой спор, а как увидят, что сила аргументов не на их стороне, стремятся поскорее прекратить его.

— Подходит для такого, как вы? — повторила я. — Может, вы хотели сказать, такого старого, как вы? Эгоистично не думать о будущем планеты только потому, что вас на ней уже не будет!

На его щеках вспыхнули пунцовые пятна. Теперь-то я его задела за живое!

— Ты, наверное, забыла, — произнес он холодно. — Такие старые, как я, помнят иные времена. Времена, когда бомбы не были такими ужасными, как нынешние, так что странам не приходилось заботиться об осторожном с ними обращении, чтобы не разразилась огромная мировая война. Времена, когда практически в любом городе Европы дети-сироты рылись в кучах вонючих дымных отбросов!

Джуди подняла голову и уставилась на нас. Джеральд Фолкнер стал пунцовым как рак. Видимо, он наконец сообразил, что вступил на шаткую почву, мало подходящую для первой дружеской встречи.

— Не волнуйся, Джуди, — сказала я. — Мистеру Фолкнеру, возможно, не слишком плохо жилось во время войны. Может, он провел это время в каком-нибудь безопасном бомбоубежище.

— Я потерял на войне отца. Разве этого недостаточно? — рявкнул он.

Мне бы тут сквозь землю провалиться, знаю. Я должна была бы смутиться, устыдиться своих слов. Но я уже закусила удила. Я просто лопалась от злости и чувствовала себя обманутой: словно он в последний момент выудил кролика из шляпы и ловким трюком перетянул доказательства на свою сторону. Мне не хотелось с ним больше разговаривать. Я уставилась себе под ноги и начала носком ботинка выдавливать какой-то сложный узор на ковре. Но тут Джуди прошептала:

— А сколько тебе тогда было лет?

— Примерно как тебе, — ответил Джеральд Фолкнер.

Глаза Джуди расширились, но она ничего не сказала. И ему, кажется, тоже нечего было прибавить. Так что мы продолжали ждать в молчании, стараясь не смотреть друг на друга, пока мама не спустилась вниз, постукивая каблуками.

Она распахнула дверь.

— Та-ра-ра!

Наверняка мама приписала молчание, которым была встречена, своему эффектному появлению. Она и не заподозрила, что что-то не так. Вошла, дважды покружилась перед нами, а потом направилась к зеркалу, бормоча:

— Кажется, я неправильно застегнула эти пуговки.

Она выглядела потрясающе, честное слово! Никогда бы не подумала, что, надев по его совету все эти шмотки вместе, она станет такой раскрасавицей. Похоже, она и сама была поражена результатом.

— Ты гений, Джеральд! — заявила она ему, наклоняясь, чтобы понять, какую пуговицу она неверно застегнула. — Бросай-ка ты свою печатную контору да займись лучше дизайном одежды.

— Ты выглядишь очаровательно, Розалинда, — похвалил он ее.

Розалинда! Никто не зовет ее Розалинда. Я и не слыхивала, чтобы кто-нибудь так ее называл, с тех пор как бабушка ночевала у нас в ночь выборов и застукала маму, когда та обругала какого-то типа в телевизоре. Розалинда! Как вам это нравится: совершенно чужие люди без всякого приглашения вваливаются в ваш дом, даже не удосужившись выяснить, как зовут его обитателей.

— Маму зовут Рози, — сказала я Джеральду Фолкнеру. — А Джудит — Джуди.

После нашей стычки по поводу бомб я впервые открыла рот. Я произнесла это вполне любезно: ведь мама была в комнате и могла услышать, — и полагала, что Джеральд, по крайней мере, будет благодарен мне за информацию. Но он, представьте, ответил вот что:

— Не могу я звать твою маму Рози. Для меня она уже Розалинда, — потом наклонился к креслу-мешку, где угнездилась Джуди, и, не спрашивая разрешения, поддел кончиком пальца мятную конфету из ячейки. Та взлетела высоко вверх, а он поймал ее двумя пальцами, словно фокусник. Джуди хихикнула.

— И я не могу звать твою сестру «Джуди». Ведь Джудит — такое красивое имя! Я просто не в силах заставить себя обкорнать его.

Он улыбнулся. Мама, если бы увидела его отражение в зеркале, наверняка бы решила, что он просто старается вести себя любезно. Но я-то догадывалась, что скрывается за его словами: «И если ты их любишь, тоже не станешь их так называть».

Я отвернулась. Мама меж тем встала на цыпочки и почти влезла в зеркало, чтобы разобраться с пуговицами. Юбка ее задралась, открыв еще пару дюймов блестящих черных чулок. Я поспешила отвести взгляд.

А Джеральд смотрел на нее во все глаза. Когда бабушка замечала, что кто-то так бесстыдно пялится, она всегда притворно вежливо спрашивала: «Ну как — насмотрелись?»

Но мне и Джуди мама такое строго-настрого запрещала, да к тому же она предупредила меня, чтобы я вела себя вежливо. Так что я лишь сердито зыркнула на него: вот бы у него вовсе глаза из орбит выскочили и шлепнулись на пол!

Но Джеральд Фолкнер продолжал таращиться. Мама отступила на шаг, наконец-то довольная пуговицами, и последний раз осмотрела себя в зеркале с головы до ног. И вдруг помрачнела. Она, как и я, не может больше чем на несколько минут поверить, что хорошо выглядит. Она одернула синий костюм, который плотно облегал ее бедра.

— Господи, — вздохнула она. — Говорила я тебе, что мне давно уже надоело собственное тело.

— Так отдай его мне.

Вот как он сказанул! Я слышала это своими собственными ушами.

Мама заявила, что ничего подобного не было — нет, она потом даже настаивала, что это была просто глупая ничего не значащая шутка и мне вовсе не следовало поднимать такой шум и орать ему «Пучеглазый!». Да вдобавок обвинила меня, что я испортила всем вечер, потому что выскочила из комнаты, хлопнув дверью. А еще сказала, что ресторан, где он заказал столик, стоил кучу денег, но все, что они там ели, казалось после этой сцены безвкуснее травы, Джеральд во всем упрекал себя, а она готова была сквозь землю провалиться. И в довершение пригрозила, что если я еще когда-нибудь позволю себе такое, я об этом очень-очень пожалею.

Я ответила, что и так уже пожалела. И что вовсе не думала тех ужасных вещей, которые наговорила, но я была расстроена из-за того, что она всю неделю уходила из дома и даже Джуди не помогла клеить амфитеатр, хоть и обещала, и собрание прогуляла. Я дала слово, что никогда больше не назову его «Пучеглазым» и что буду держать себя в руках, ведь я и сама не могу понять, что меня в нем так взбесило. «Вообще-то он вполне милый. Я ничего против него не имею», — пролепетала я. Когда скандал наконец-то закончился, мама даже обняла меня, а я все сморкалась и сморкалась, пытаясь унять слезы, вот и наврала ей, что он мне почти понравился.

— Он тебе правда понравился? — взволнованно спросила Хелен, подавшись вперед. В тесной кладовке покачивались тени: тусклая лампочка вздрагивала от шагов по лестнице над нашими головами. — Он тебе в самом деле понравился?

— Он мне понравился? — рассмеялась я. — Шутишь! Поначалу, признаюсь, он мне не больно-то пришелся по душе. Но после того скандала… — я живо представила, как это было, и сама удивилась тому, что помнила все до мельчайших подробностей. — После того ужасного скандала с мамой я его просто возненавидела.

3

— Вот что я тебе скажу: я сделала большую ошибку, когда попеняла маме, что она слишком часто уходит из дома по вечерам. Чтобы мне угодить, она стала оставаться дома. Но поскольку я по глупости сказала, что ничего не имею против Джеральда Фолкнера, то всякий раз, как он звонил, чтобы пригласить ее куда-нибудь, она, теребя телефонный провод, отвечала: «Ох, и не знаю, Джеральд. У нас в больнице выдался тяжелый день, и я совсем вымоталась к вечеру. Почему бы тебе не приехать к нам?»

Я ненавидела визиты Пучеглазого. Мне все казалось немилым, когда он к нам заявлялся. Не могу объяснить толком, но я переставала чувствовать себя дома, если он расхаживал по комнатам в поисках карандаша, чтобы решить кроссворд, с шипением сливал воду в туалете на первом этаже или снимал мой портфель с кофейного столика, чтобы удобнее было смотреть телевизор лежа на диване. Я ненавидела маму за то, что она была с ним такой счастливой, спокойной и внимательной. Я ненавидела Джуди только за то, что она неизменно отвечала на все его идиотские вопросы и фальшивые любезности. Порой я ненавидела даже милейшую пушистую Флосс: она живо смекнула, что Пучеглазый не самый шустрый из людей, и охотно устраивалась у него на брюках, мурлыкая, роняя шерсть и наслаждаясь жизнью.

Но больше всего я, конечно, ненавидела его самого.

И Пучеглазый это знал. Он был не дурак и не мог не заметить, что при всех его посещениях я ни разу по собственной воле не заговаривала с ним, а на его вопросы отвечала, только пока мама была рядом и все видела и слышала. Но если он обращался ко мне, когда она разговаривала по телефону или была в ванной, я просто делала вид, что не слышу, выходила из комнаты или заводила на полную громкость мелодию из Маппет-шоу на проигрывателе Джуди. Конечно, я вела себя грубо и по-детски, но так я себя чувствовала. Из вечера в вечер я слышала, как обрывается у нашего дома ворчание мотора его автомобиля, и видела в окно, как он выбирается с водительского сидения, сует пальцы за ремень на талии и подтягивает брюки, а потом направляется по дорожке к нашему дому. Сам его вид раздражал меня до такой степени, что я искала любого повода убраться наверх, где готова была просидеть весь вечер, делая вид, что читаю или делаю уроки, только бы меня не заставили спуститься вниз и быть с ним вежливой и любезной.

Мама все это видела и не видела, если ты понимаешь, что я имею в виду. Ясное дело, она знала, что я не больно-то его жалую. И понимала, что по мне, лучше бы Пучеглазый угодил под автобус, или слинял куда-нибудь подальше — в Папуа — Новую Гвинею или там Куала-Лумпур, или бы стал ухлестывать за чьей-то чужой мамой. Но вряд ли она догадывалась, как сильна была моя ненависть, как отчаянно он действовал мне на нервы, каким противным мне казался.

Но я не могла сказать ей об этом! Ну как ей это объяснить?! Я пыталась, но всякий раз не могла найти нужных слов, и все кончалось тем, что мама смотрела мне в глаза с тревогой и ожиданием, а я мямлила: «Ничего! Это неважно, честное слово. Забудь».

Однажды, когда мамы не было дома, я попыталась поговорить с папой, но ничего путного из этого не вышло.

— Да что с ним не так, дорогуша?

Я намотала на палец зеленые пластиковые колечки телефонного провода и потянула что есть силы.

— Он отвратительный. Вот что с ним не так.

— Что значит отвратительный? — Он подлиза.

— Подлиза?

— Да, он подлиза, а еще — противный и мерзкий, меня от него тошнит. Стоит хоть разок взглянуть на него, и меня всю выворачивает.

— А что о нем думает Джуди?

Врать бесполезно. В конце концов, взрослые всегда докопаются до правды.

— Ну, Джуди он вроде нравится.

Папа помолчал, а затем спросил:

— Просто из любопытства — а как этот Джеральд Фолкнер выглядит?

— Отвратительно.

— Китти, ну ты уж явно преувеличиваешь! Уверен, что этот новый приятель твоей мамы вовсе не так плох. Наверняка он совершенно нормальный — средних лет, немного раздался в талии, чуть-чуть лысоват…

С таким же успехом папа все это мог отнести к самому себе. Может, он как раз собой в это время и любовался в зеркале.

— Полагаю, что так.

Я еще сильнее натянула провод так, что кончик пальца посинел.

— И, думаю, у него самое нормальное лицо, так ведь? Я хочу сказать, что, встретив его на улице, никто не закричит с перепугу и не шарахнется в ближайший переулок.

— Я бы испугалась.

Теперь мой палец стал ярко-фиолетовым.

— Но что с ним не так?

По папиному голосу я догадалась, что ему этот разговор надоел, так же как и мне.

— В придачу к тому, что он отвратительный, противный, тошнотворный, да еще и подлиза?

— Да, в придачу ко всему этому.

— Не знаю! — крикнула я в отчаянье, и голос мой пролетел по телефонному проводу до самого Бервика-на-Твиде. — Я не знаю!

И это была чистая правда. Я не могла и себе самой объяснить, что было не так с Джеральдом Фолкнером и почему из ночи в ночь я не могла сомкнуть глаз и все придумывала разные напасти, где ему отводилась роль главной жертвы. В понедельник я думала, как бы устроить так, чтобы высоченная фабричная труба рухнула прямо ему на голову. Во вторник готовила ему кончину от ужасной неизлечимой болезни. В среду его чуть-чуть не переехал пьяный водитель. В четверг я представляла, что он споткнулся, прогуливаясь с мамой у бассейна, упал в воду и утонул. Ей-богу, я так увлеклась придумыванием этих несчастных случаев, что когда в пятницу Пучеглазый как ни в чем не бывало опять заявился к нам с коробкой шоколадных конфет под мышкой, я даже удивилась, каким бодрым и здоровым он выглядел!

Он вошел и сразу подхватил Флосс на руки.

— Никак нынче Шотландия играет с Бразилией у вас в гостиной? — спросил он, кивая на то, что в комнате горели все лампочки. — Знаешь, Китти, такой опытный борец против ядерных реакторов, как ты, должна следить, чтобы свет в доме не горел зря. Это снизило бы нагрузку на местный реактор. Глядишь, и Торнесс [3] бы оказался не нужен.

Я нахмурилась. Пучеглазый улыбнулся и прошел мимо меня в гостиную, где Джуди уже, поди, поджидала его, разложив игру — монополию или скраббл — на кофейном столике. Иногда он по пути выключал пару лампочек. У него был пунктик на экономии электричества, правда. Пару раз я заставала его, когда он, возвращаясь из уборной, останавливался у счетчика и следил за тем, как крутится колесико там внутри.

— Видимо, вы оставили что-то невыключенным, — говорил он встревоженно. — А стиральная машина не работает, часом, вхолостую? Просто не верится, что оно так вертится только из-за лампочек.

Тогда из комнаты выходила Джуди и смеялась над ним до тех пор, пока он не переставал бурчать и не возвращался вслед за ней в комнату продолжать игру. Я же с топотом поднималась наверх в свою комнату, включая по пути все встречавшиеся лампочки. Вот как он меня допекал!

А я — его. Я знаю. Если честно, я была маленькой мегерой. Я взяла за правило никогда не передавать то, что он просил сказать по телефону. Что бы он ни говорил, я слушала его с ехидной ухмылочкой. Я делала вид, что все, принесенное им в наш дом, содержало потенциальную угрозу: могло взорваться или быть отравлено. Я ни за какие коврижки не согласилась бы подойти посмотреть великолепную коллекцию ракушек, которую он принес Джуди, когда она закончила изучать Древний Рим и перешла на Обитателей морского побережья, и никто не смог бы поймать меня за тем, что я ем его шоколадные конфеты. Да, не стану отрицать: я здорово действовала ему на нервы. Не меньше, чем он действовал на нервы мне.

Когда мы куда-нибудь ходили все вместе, я вела себя не лучше: плелась сзади, отчаянно надеясь, что никто из знакомых не повстречается нам на пути — а то, увидав его под ручку с мамой, решит еще, чего доброго, будто он мой папочка. Я не разговаривала с ним в ресторанах. Вот официант стоит с блокнотом у столика и спрашивает Пучеглазого:

— Что вы выбрали, сэр?

Он наклоняется через стол и спрашивает меня:

— Что ты выбрала?

Тогда я демонстративно поворачиваюсь к маме и говорю ей, что мне заказать. А она уже передает Пучеглазому. Тот поворачивается и диктует официанту, который старается вежливо взирать на происходящее, тем более что уже давно записал все в свой блокнотик. Пусть это смешно, но мне это было важно. И я ни за что не стала бы даже пробовать то, что заказал Пучеглазый, или меняться с ним тарелкой, если мое блюдо оказывалось невкусным, а он, один из всех, вызывался поменяться со мной. Мама это замечала. Однажды, расплачиваясь, она даже наклонилась ко мне и прошептала нежно на ухо:

— Послушай, Кит, оставь ты эту миску с таглиателли под черным оливковым соусом, ведь ты впихиваешь в себя эту лапшу только из упрямства. Поменяйся-ка лучше с Джеральдом на его порцию хрустящего цыпленка, и я заплачу тебе 4,99 фунтов плюс налоги, обещаю.

И она бы свое слово сдержала. Я маму знаю. Так что мне пришлось изрядно поработать челюстями, чтобы справиться с противным клеклым комом и добраться до дна миски, меж тем как Пучеглазый посматривал на меня с ухмылкой, отправляя в рот — кусок за куском — вкуснейшее жаркое. Я так на него обозлилась, что, когда привезли столик с десертами, не удержалась и, отклеив этикетку с какого-то экзотического фрукта, нацепила ему сзади на пиджак — пусть все видят и посмеиваются! А когда мы вернулись домой, я со злости сунула его газету под ковер и как бы нечаянно просыпала сухие листья от домашних цветов ему в пиво. Ясное дело — Пучеглазый изо всех сил старался быть терпеливым. Он столько раз делал вид, что не замечает моей грубости, и лишь однажды не сдержал гнева — когда я нарочно оставила сочинение, написанное мной для миссис Хатри, на подлокотнике дивана, чтобы он заметил, как только сядет. Я за это сочинение получила «отлично». «Надеюсь, что хотя бы часть здесь написанного — плод твоей неуемной фантазии», — приписала учительница в самом низу. Это было сочинение на тему «Что я ненавижу», и я уж дала себе волю.

«Тот, кого я ненавижу, регулярно приходит в наш дом. Бесхребетный и льстивый, ведет себя так, словно он в доме хозяин. Когда он дышит, то шевелятся волоски, торчащие у него из ноздрей. Зубы его пожелтели от старости, но просвечивающий сквозь редкие волосы лысый череп по-прежнему розовехенек, словно ошпаренный младенец. От его взгляда по спине ползут мурашки, он смотрит на людей как голодный пес в ожидании у пустой миски. Поэтому я и называю его „Пучеглазый”».

Не думаю, что у Джеральда Фолкнера хватило терпения читать дальше, поскольку буквально через пару секунд он разорвал страницу пополам и швырнул в корзину.

Да пожалуйста! Я свое дело сделала. Хотя недобрый блеск в его глазах явно предупреждал меня, чтобы впредь я не смела заходить так далеко. Но я продолжала сдавать учительнице мои маленькие шедевры: мою «Оду незваному гостю», мои замечания для обсуждения в классе на тему «Не следует разрешать разводы, пока все дети не вырастут и не покинут родительский дом», мое эссе-портрет «Стареющий мужчина». Но дома я использовала иную, более безопасную тактику допекания Пучеглазого, избирая лишь то, что спокойно могла проделывать на глазах у мамы, не давая ей повода придраться и выставить меня вон.

Я стала к месту и не к месту вспоминать душку Саймона.

Забавно: стоит тебе только упомянуть о ком-нибудь в общем разговоре — а дальше все пойдет как по маслу. Я живенько в этом насобачилась и со временем так преуспела, что могла приплести Саймона буквально к любой теме. Вот, пожалуйста: вечер, Джуди наконец-то сложила в коробку игру, в которую Пучеглазый весь вечер с ней играл, проявляя чудеса терпения, и отправилась спать; мама удалилась наверх ее укладывать, а Джеральд Фолкнер меж тем пошел на кухню сварить себе кофе. Вот мама вернулась, и Пучеглазый стал уговаривать ее оставить в покое разбросанные по ковру обрывки прошедшего дня, спокойно посидеть на диване и попить кофе. Конечно, маме придется тянуться через него, чтобы достать чашку, а он, выпучив, как обычно, глазищи, станет подкатываться к ней, льстя напропалую:

— Эта блузка совершенно меняет цвет твоих глаз, Розалинда. Они делаются такими ярко-фиолетовыми.

Хоп! Оп-ля! Я дернула маму за юбку, чтобы ясно было — я к ней обращаюсь, а не к нему.

— А помнишь ту фиолетовую рубашку Саймона? Он частенько ее надевал, когда приходил к нам. Помнишь, как он водил нас на пантомиму? Он и тогда в ней был. А еще когда мы ходили с ним на автогонки, в картинную галерею и на цветочную выставку. И когда он в последний раз навещал бабушку.

Пучеглазый откинулся на спинку дивана, закатил глаза и едва заметно вздохнул, а мама сказала:

— Китти, а ты все уроки на завтра приготовила?

— Все, — отвечала я. — Я сперва Джуди помогла, а потом и свои сделала. У Джуди теперь нелады с дробями. Помнишь, как Саймон обычно помогал ей делать уроки? Ты еще говорила, что у него ангельское терпение.

Мама посмотрела на меня своим особым взглядом. Сказать по правде, она совсем не похожа на тех тетёх, что делают вид, будто жили как мышки, пока не встретили мужчину своей судьбы. Но, конечно, я замечала, что мама уже по горло сыта моими вечными «Саймон то», «Саймон это», я так все это раздувала, что можно было подумать, будто эти двое расстались в двух шагах от алтаря.

— А музыкой ты уже занималась?

— Ты же слышала. Я играла «Менуэт ре минор» и «Радостно понесу я мой крест», помнишь, как Саймон рассказывал, что в детстве думал, что они поют «Радостно понесусь я окрест»?

Саймон то, Саймон это… Джеральд Фолкнер за маминой спиной сощурил глаза и медленно провел двумя пальцами по горлу, глядя прямо на меня. По выражению его лица я могла судить, что это было скорее шуткой, чем угрозой, но притворилась, будто все наоборот, и поспешно встала.

— Хорошо. Я уйду, — сказала я тихим дрожащим голосом. — Я же вижу, что вам мешаю. Оставляю вас наедине. Пойду к себе наверх, постараюсь найти, чем бы заняться…

Я произнесла это еле слышным голосом, чтобы они решили, будто я так и просижу в одиночестве в своей комнате без дела до самой ночи.

— Не глупи, — спохватилась мама, и в голосе ее прозвучали нотки раскаянья.

Она похлопала по дивану, приглашая меня сесть рядом с собой.