Девушка из Хиросимы

Р.Ким

Сумико услышала сквозь сон голоса родителей. Они разговаривали на кухне. Сумико не видела отца с прошлой субботы. Он работал в ремонтной мастерской в квартале Минамитакэя и, когда там была срочная работа, не приходил домой целыми неделями.Говорят, на–днях бомбили Токуяму и сбросили листовки на японском языке, — рассказывал отец, глухо покашливая. — В листовках сказано, что сегодня ночью непременно навестят наш город. Теперь, значит, наша очередь. Пойди пораньше и займи место… лучше у Западного плаца, там хорошая щель. Может быть, •придется просидеть несколько суток. А я разыщу вас там.

— А может быть, туда подняться, где миссионерская школа?

Они перешли на шопот. Постепенно шопот становился громче.

— Соседи ездили в Симанэ и привезли мешок тыкв, — сердито сказала мать. — А мы все время сидим на гнилых бататах. Сколько раз вам говорила… Суми–ко по вечерам уже не может читать, не разбирает букв, а у Эйтяна пошли прыщи…

Послезавтра нас сменят.

Сегодня воскресенье.

Я же говорю тебе. Послезавтра сразу же после работы поеду в Арифуку и достану что–нибудь. Нам дадут сигареты, я их обменяю.

Они снова зашептались. Потом после недолгого молчания мать вздохнула и сказала:

— Сумико вчера опять порвала шаровары. Все время лазит по деревьям. Прямо как мальчишка…

Отец тихо рассмеялся.

— Сделай из моих старых холщовых штанов. Я их так прожег, что все равно нельзя носить…

Он еще что–то сказал. Сквозь шуршанье бумаги Сумико расслышала слова матери:

— Сумико поздно заснула… все ждала вас. Пусть выспится. Сегодня ночью, может быть, не придется спать.

Хлопнула дверца ящика для обуви, затем задвинули дверь с деревянной решеткой: отец ушел на работу.

После завтрака мать приготовила вещи для сиденья в щели — тюфяки и баул — и, надев брезентовый чепец, отправилась вместе с соседями выполнять работу, порученную всему околотку, — разбирать старые домики в квартале Мацубара, недалеко от вокзала. Штаб противовоздушной обороны решил расширить улицу, ведущую к набережной. Уходя, мать приказала Сумико:

— Следи за Эйтяном, чтобы не отходил далеко от дома. Если будет тревога, дежурная по околотку соберет детей и отведет всех…

Перед казармой хорошая щель. Кирпичом выложили. Я вчера залезала туда…

Пойдешь туда, куда пойдут все. Покушать я оставила на полке. Эйтяну дашь пшенный отвар, только смешай с бататами, а ты можешь взять галеты из красной баночки. Если будет трев. ога, не забудь взять баул, а то останемся без ничего.

Сумико уселась под деревом у изгороди и стала чинить шаровары, а Эйтян вместе с мальчишками из соседних домов играл возле канавы. Одни бежали, раскинув руки, и выкрикивали: «дон! дон! » — это были американские бомбардировщики. Другие, сидя на земле и вертя палками, кричали: «пан! пан! та–та–та! » — изображали зенитную артиллерию. А те, кто с визгом набрасывался на вражеские бомбардировщики и бодал их, были японскими истребителями «дзеро».

Мальчишка в соломенной шляпе с большими полями подкрался к изгороди и обдал Сумико струей из бамбукового водяного ружья. Вода попала на шаровары и. на ящичек с иголками и лоскутками для латок. Сумико вскочила, выбежала за ворота и помчалась за мальчишкой. Но догнать не удалось. Он юркнул в ворота казенного особняка и крикнул:

Девчонка, а дерешься! Сумитян дура!

Сумико остановилась у ворот особняка. Она знала, что во дворе бегает маленькая, но ужасно злая собачка с очень острыми зубами. Мальчишка повернулся спиной к Сумико и, наклонившись вперед, шлепнул себя по заду. Потом оглянулся и скорчил гримасу. Сумико тоже повернулась спиной и наклонилась вперед, но, заметив, что. из полицейской будки в конце переулка высунулась голова, ограничилась тем, что приставила палец к глазу, оттянула нижнее веко и показала язык. Затем, не оглядываясь, пошла обратно.

С мальчиком в соломенной шляпе она враждовала с тех пор, как он на заборе против ее дома нарисовал мелом зонтик, а под ним две фигуры с непомерно большими головами и подписал: «Сумитян и Такетян». Та–кетян жил в конце переулка; его родители, эвакуировавшиеся из Нагоя, торговали зонтиками из вощеной бумаги,

2

Вернувшись с работы, мать вместе с Эйтяном и Сумико пошла на Западный плац, около которого были вырыты в тени деревьев глубокие щели.

Вечер был очень душный. Многие сидели около щелей, обмахиваясь веерами, или обтирались мокры

ми полотенцами у водоразборной колонки. Ждали появления врага до полуночи. Вскоре, после того как донесся звон монастырского колокола, послышалось гуденье со стороны моря. Самолеты летели с юго–запада — со стороны Курэ. Завыли сирены, загрохотали выстрелы. Вражеские самолеты кружились над побережьем и постреливали из пулеметов.

Тревогу сняли только под утро. Над плацем пролетели два самолета с красными кругами на крыльях. Мальчики закричали:

— Дзеро! Дзеро! Прогнали врага!

Соседка–старушка стала перебирать четки и, быстро прошептав что–то, поклонилась.

— Вот теперь можно по домам… Наши самолеты появились, значит уже все спокойно. Появляются всегда, когда вражеских самолетов уже нет…

Думала, будет большой налет, а оказалось совсем, не так, — сказала мать Сумико, поправляя халатик на Эйтяне, лежавшем на ее коленях. — В тот раз в мае налетело больше, и все время бросали бомбы.

Старушка улыбнулась, показав зубы, покрытые черным лаком:

— А все–таки навестили, как обещали. Хорошо, что предупредили заранее. Вежливо воюют.

Замечание старушки рассмешило всех.

— Всю ночь не сомкнула глаз ни на минутку, — произнесла мать Сумико, зевая и прикрывая рот ладонью. — И прошлой ночью не спала, ходила на берег собирать водоросли. Теперь поспим спокойно. Теперь уж налетят не раньше чем через недельки две, а то и больше.

Мужчина с седыми усами подтвердил:

— Подряд каждую ночь бомбят лишь Токио. А нас, наверно, надолго оставят в покое. Только попугали. Стоило ради этого предупреждать так торжественно. Не столько бомбили, сколько просто не давали спать всю ночь.

Молодая женщина с ребенком за спиной сказала:

— Ничего, зато теперь поспим спокойно. Можно спать хоть до завтрашнего вечера.

Все быстро разошлись по домам.

G

Мать выкупала Эйтяна в кадке на веранде и легла с ним спать прямо на цыновке, даже не разостлав тюфяка. А Сумико вышла во двор почистить шаровары, испачканные глиной.

В переулке было совсем тихо. В соседних домах задвинули ставни на верандах — тоже завалились спать. Тишину нарушила только тележка, которую тащил бык. На тележке ехал старичок крестьянин; он спал, прислонившись к кадкам для нечистот. Потом матча прошла группа призывников в каскетках и кителях без погон. Их сопровождали родственники, неся хоругви с именами призывников, флаги и узелки.

За изгородью ковыляла хромая Томитян из соседнего дома, она выкрикивала что–то плачущим голосом.

Сумико повесила шаровары на ветку и выглянула в переулок. У ворот особняка стоял тот самый мальчишка в соломенной шляпе и размахивал рукой. Он наклонился над канавой. Сумико вышла за ворота и стала бесшумно подкрадываться к нему. Мальчишка бросал камни в куклу, лежавшую на дне канавы, и выкрикивал: «Сшюу–у! дзудон! дон! » Он играл в бомбардировщика. А Томитян стояла около него и, закрыв лицо руками, жалобно причитала:

— Моя кукла… сломаешь… совсем сломаешь…

Когда мальчишка бросил последний камень и оказался безоружным, Сумико подскочила к нему и ударила по затылку. Он обернулся и схватил Сумико за рукав, она нагнула голову, чтобы боднуть его, он ударил ее коленом в живот, поскользнулся, и оба свалились в канаву прямо на мокрые камни.

Томитян вдруг крикнула:

— Летят!

Мальчик, держа Сумико за волосы, посмотрел вверх. Она схватила его за руку и попыталась подняться, но он шепнул:

— Не двигайся. Это Пи–пятьдесят один… нет, Би–двадцать девять.

Сумико исподлобья взглянула вверх. Высоко–вы–соко в синем утреннем небе плыли две черные точки. Тревогу не объявляли, словно не хотели будить жителей, сладко спавших после бессонной ночи. Самолеты летели спокойно, рокота почти не было слышно.

Мальчик отпустил волосы Сумико и громко ска зал:

— Может быть… это наши…

Сумико потянулась к кукле, лежавшей у ног мальчика.

— Это кукла Томитян. Не смей обижать ее!

А ты почему ударила меня?

Мальчик замахнулся на нее.

Вдруг что–то сверкнуло в небе, глухо треснуло. Сумико бросилась на дно канавы, закрыв лицо рукавом. И в тот же миг перед ее крепко зажмуреными глазами блеснула нестерпимо ослепительная молния — белая, зеленая, оранжевая одновременно, и раздался такой грохот, что земля подпрыгнула, завертелась и загудела, пронесся обжигающий, как кипяток, ураган, что–то опять оглушительно загрохотало, сотрясая землю, на Сумико повалились горячие мягкие мешки, раскаленные комья земли, и она лишилась чувств.

4

Очнувшись, Сумико увидела, что ее несут на руках люди в брезентовых плащах и в черных масках, закрывающих нос и рот. Они шли по пустырю, заваленному черными камнями, черепицей, обугленными досками и черными мешками. По земле полз густой черный дым, сверху падал черный пепел, потом пошел дождь, черный, как тушь.

— Мама! — крикнула Сумико, но не услышала своего голоса.

Ее сильно кольнуло в левое плечо чем–то нестерпимо горячим. Режущая боль отдалась во всем теле. Она беззвучно крикнула и потеряла сознание.

Потом опять очнулась. Один из черных мешков, валявшихся у изогнутой трамвайной мачты, зашевелился, привстал и опять упал. Какой–то мужчина в черных окровавленных лохмотьях, на которых болтались пуговицы, подбежал к людям, несшим Сумико, и открыл рот. Он кричал, но его не было слышно. Разглядев Сумико, он опять открыл рот и стал бить себя кулаками по голове и груди и упал на землю. По грудам черного пепла бежали люди, много людей, все черные, в лохмотьях, и все они размахивали руками и открывали рты. Сумико закрыла глаза, у нее кружилась голова. Она впала в забытье.

Она смутно почувствовала, что ее положили на что–то твердое, прохладное. Около нее стояли люди, на этот раз не черные. Женщина в высоком белом колпаке с красным крестом и в белой марлевой маске стала на колени и наклонилась над ней. Издали сквозь шум в ушах донесся еле уловимый шопот. Сперва было слышно плохо, но постепенно шум в ушах стал затихать.

Женский голос произнес:

— Ран нет, кроме ссадин на ногах и ожога на левом плече.

Очаг поражения быстро темнеет, — сказал мужской голос. — Но почему так вздулся рубец?

Из центра?

Эту девочку, кажется, нашли около моста Санд–зё, а этих — в квартале Камия и около универмага Фукуя.

Мужчина в белой маске помахал рукой перед лицом Сумико.

— Зрение сохранилось.

Скорей бегите туда… на отмели реки Ота много детей, наверно, есть еще живые.

Ей что–то влили в рот, она закашлялась, глотать было больно. Ей вытерли лицо мокрым полотенцем. Полотенце стало совсем черным. Издали доносились приглушенные протяжные крики, колпак на женщине и маска казались красными, потом лиловыми, все время меняли цвет. Сумико закрыла глаза и погрузилась в сон.

Все это произошло рано утром 6 августа 1945 года.

В это утро десятилетняя девочка Сумико, жившая в городе, на который была сброшена бомба нового типа, потеряла мать, отца и младшего брата — стала круглой сиротой.

1

Сумико проснулась и, приоткрыв глаза, повернула голову. К ее лбу был привязан веревочкой пузырь со льдом. Она проснулась от толчка — кто–то задел ногой ее голову. С соседней цыновки подняли девочку, — ее лицо было прикрыто обгорелой тряпкой, — и, держа за плечи и ноги, понесли к выходу. Люди, унесшие девочку, были в темных масках и в желтых брезентовых плащах с черными и зелеными узорами.

Медицинская сестра в белом колпаке и маске вытерла мокрой тряпкой цыновку и, подойдя к доске, на которой были написаны мелом иероглифы и европейские цифры, стерла знаки под № 219. Потом сложила ладони перед лицом и поклонилась.

Сумико осторожно повернула голову и увидела у своего изголовья дощечку. На ней значилось: № 177. В палатке было очень душно. Ее наполнял желтоватый вонючий дым.

— Проснулась?

Над ней наклонилась пожилая женщина в белой маске. Она осторожно вытерла лицо девочки, поправила на ней халатик и подозвала сестру. Та вытащила из кармана градусник и, встряхнув его, вставила Сумико в рот. В углу хрипло застонала девочка с забинтованной головой. Сиделка подсела к ней и, приподняв девочку, наклонила ее над тазом.

Сестра вынула градусник изо рта Сумико и вытерла его тряпкой.

— Теперь тебе будет легче, — ласково произнесла она. — Лежи спокойно. Ты проспала больше недели…

Я тоже умру?

Сумико покосилась на соседнюю цыновку.

— Ты выздоровеешь. Болит где–нибудь? Голова, плечо?

Болит плечо… и плохо вижу. Вот этот глаз…

Это пройдет. Не тошнит?

Нет. Я умерла и воскресла?

Сестра сузила глаза, улыбнулась под маской.

— Ты спала больше недели. Иногда просыпалась и сейчас же снова засыпала. А мы тебе давали рисовый отвар. И делали тебе уколы и давали лекарство, чтобы ты спала.

Я, наверно, умру. — Сумико покачала головой. — Поэтому написали только номер.

Мы не знали, как тебя зовут. Поэтому написали только номер. Скажи фамилию и имя.

Сумико назвала себя. Потом сказала, где находится ее дом, и посмотрела в глаза сестре. Та отвела взгляд и, помолчав некоторое время, спросила:

— У Сумитян есть родные? В другом городе или где–нибудь в деревне.

Сумико изо всех сил стиснула зубы и уставилась на потолок палатки. Ей стало тяжело дышать, в горле першило, плечи задрожали. Она плакала, но слез не было. Сестра положила ладонь на голову девочки.

— Есть дядя, — прошептала Сумико. — Живет в деревне.