Адам Смит

Конечно, Маргарет обеспечена, нуждаться ей не придется. Но ведь у нее будет ребенок! Надо попросить старого доктора Макмура зайти к ней: старик говорил, что в апреле или мае ей пора рожать.

Этот ребенок — Адам Смит-младший, будущий великий экономист…

Адам Смит-старший сделал неплохую карьеру. Последний ребенок в семье небогатого землевладельца и арендатора под Абердином, он получил отличное для своего времени образование в университетах Абердина и Эдинбурга, а в двадцать с небольшим лет — должность личного секретаря графа Лаудауна, видного вига и сторонника сближения с Англией, одного из государственных секретарей Шотландии.

Как и его патрон, Смит быстро поднимается на волне бурных событий, которые переживала Шотландия в начале XVIII века.

В 1707 году вступила в силу уния — политическое и экономическое объединение Англии и Шотландии. В своей основе уния была прогрессивным делом, ибо она открывала простор для экономического развития Шотландии, до этого сравнительно отсталой, бедной и разоренной жестокими войнами и восстаниями прошлого века. Снимались таможенные преграды, которые сильно мешали торговле Шотландии с Англией и особенно с ее богатыми заморскими владениями, захваченными за последние сто лет.

Шотландские купцы, промышленники, состоятельные фермеры, составлявшие основу партии вигов, поддерживали унию. Ради своего кармана они готовы были даже слегка поступиться патриотическими чувствами: в новом Соединенном королевстве Шотландия неизбежно должна была играть подчиненную роль.

Напротив, значительная часть аристократии — партия шотландских тори — выступала против унии. Их знаменем стал свергнутый революцией 1688 года и изгнанный из страны король Англии и Шотландии Яков II Стюарт, а затем его сын («старый претендент») и внук («молодой претендент»). Эта партия получила прозвище якобитов, которое было в ходу чуть не до конца XVIII века. Якобиты водились и в Англии, но в Шотландии они были особенно активны, ибо пытались играть на национальной гордости и свободолюбии шотландцев. Их поддерживали вожди кланов Северной (горной) Шотландии, которым уния и экономический прогресс угрожали потерей власти над племенами диких и нищих горцев, живших еще чуть ли не родовым строем.

Сто лет спустя сэр Вальтер Скотт поведал о тех временах всему читающему миру в известных романах «Пуритане» («Old Mortality»), «Черный карлик», «Роб-Рой». Окутанные романтической дымкой, эти события выглядят у знаменитого шотландца, конечно, не такими жестокими и наполненными борьбой классов, какими они были в действительности.

После 1707 года Адам Смит-старший процветает, получает новые должности и доходы. Присоединенной Шотландией надо было управлять. И управлять не в стиле примитивно-феодальных Стюартов, а в новой манере, — поощряя предпринимательство и торговлю, городское среднее сословие и фермеров. Образованные, умные и преданные делу унии люди были нужны лондонскому правительству и его наместникам в Эдинбурге.

Когда через семь лет умерла бездетная королева Анна и аристократы и буржуа, действуя в союзе, возвели на престол ее дальнего родственника, безвестного немецкого князька Георга I, Смит приветствовал новую — ганноверскую — династию, которой суждено было царствовать, но не править.

Вышедшим из низов Смитам феодальная реакция, которую воплощали якобиты, не обещала ничего хорошего. Правда, в большом якобитском восстании 1715 года одна из ветвей обширного клана абердинских Смитов оказалась на стороне восставших, но клан безжалостно обрубил эту ветвь и до конца века давал короне шотландских администраторов, верных унии, ганноверскому дому и буржуазной свободе. Смиты управляют почтой, финансами и правосудием, состоят при государственных деятелях.

Политические взгляды Адама Смита-младшего могли бы порадовать, а может быть, и слегка смутить его отца.

В 1760 году, когда после двух «Георгов-немцев» на престол всходил король Георг III, Глазговский университет поручил профессору Смиту написать приветственный адрес. Верноподданнический по форме, адрес этот все же весьма любопытен. Профессор выразил в нем веру в то, «что привилегии Ваших подданных столь же дороги Вам, как прерогативы Вашей короны, что Вам лестно быть королем свободного народа». Конечно же, «Вы далеки от того, чтобы ревновать к пылкому духу свободы, который закономерно одушевляет каждого британца». Это уж не поздравление, а своего рода наказ и предупреждение!

В 1714 году Адам Смит-старший получил выгодную должность главного контролера таможни в Керколди и поселился там с женой и сыном.

Через три года жена умерла. Вдовец был завидным женихом и скоро привел в дом 25-летнюю Маргарет Дуглас, дочь довольно крупного землевладельца из Стрэтендри. Смит скончался, прожив с женой немногим более двух лет…

Глубокий морской залив в Шотландии называется «фёрт». С востока, из Северного моря, в тело Шотландии врезается Фёрт-оф-Форт. С запада, из Атлантики, мимо пустынных островов корабли входят в Фёрт-оф-Клайд, куда впадает полноводный Клайд. В этом месте Шотландия перетянута как девушка в талии. Каких-нибудь 50 миль равнины отделяют море от моря. В конце XVIII столетия здесь построили канал, соединивший Клайд с Фортом, но в годы детства Смита о таком огромном строительстве еще и не мечтали.

На этом небольшом пространстве сосредоточены главные жизненные центры Шотландии, здесь самые плодородные земли, здесь во времена Смита бурно росла промышленность. Здесь, в треугольнике между Керколди, Глазго и Эдинбургом, прошла почти вся его жизнь.

Городок Керколди лежит на северном берегу Фёрт-оф-Форта, напротив Эдинбурга. В годы детства Адама в нем было не более полутора-двух тысяч жителей.

Единственная настоящая улица Хай-стрит вытянулась вдоль моря. Небольшой сад, который примыкал к дому, где прошло детство Смита, выходил на берег. Из окон дома в ясную погоду были видны суда, которые шли вверх и вниз по Форту. Они возвращались из Индии, Америки, России и Швеции или уходили в дальние страны. Иные из них спускали паруса и шли к берегу. Керколди был значительным портом.

Мальчиком Адам бывал и в соседнем городке Ларго, где все знали удивительную историю своего земляка Александра Селкерка. Пять лет провел он совершенно один на необитаемом острове у берегов Южной Америки. Мистер Даниэль Дефо хорошо знал Селкерка и его историю, и в Робинзоне Крузо жители Ларго узнавали черты храброго моряка.

Но маленькому Адаму не приходилось особенно мечтать о морских странствиях. Он рос хрупким и болезненным ребенком, иногда проводил в постели целые недели.

Для миссис Смит вся жизнь сосредоточилась в ее мальчике. Еще молодая и привлекательная, она не хотела и думать о новом браке, хотя в первые годы после смерти мужа родственники и соседи частенько говорили ей о выгодных партиях. Потом оставили ее в покое.

Миссис Смит сама не читала почти ничего, кроме библии, но была убеждена в пользе науки и книг. Каждый знакомый или родственник, который ехал в Эдинбург, получал поручение привезти какие-нибудь книги для Адама. На это она не жалела денег.

Книги были и в доме Джемса Освальда, сын которого был уже студентом и, приезжая на каникулы, вел долгие беседы с понятливым мальчиком.

Книги были и в Стрэтендри, в «замке» Адамова дяди Джона Дугласа. Маргарет часто гостила с Адамом у брата.

Читал он больше всего исторические и географические сочинения. Его страсть к книгам удивляла, а иной раз и смешила товарищей. Особенно забавлялись они над появившейся у него уже в детстве привычкой внезапно задумываться и говорить с самим собой. Адам сторонился шумных игр и забав и порой чувствовал себя одиноко. Он становился замкнут и неразговорчив. Но всегда у него было двое или трое близких друзей, которые хорошо понимали его и любили слушать его рассказы о прочитанных книгах.

Кроме того, он любил наблюдать и расспрашивать. Много можно было узнать, глядя на разгрузку и погрузку судов в гавани и разговаривая с моряками. На земле Освальда была кустарная гвоздарная мастерская, где сам хозяин и десяток работников-подмастерьев с утра до вечера ковали гвозди. Все оборудование состояло из горна, наковален, молотов, клещей да ножниц. Адам подолгу смотрел, как ловко справляется каждый со своим делом: один режет проволоку, другой калит ее, третий бьет молотом, четвертый плющит шляпку.

Когда работники садились отдохнуть и доставали из мешков хлеб, сыр и эль, Адам задавал свои дотошные вопросы: а сколько гвоздей они делают в день, откуда привозят проволоку и уголь, какие гвозди пользуются самым большим спросом…

Школа, в которой учился Адам, сохранилась; теперь в ней склад. Это приземистое одноэтажное кирпичное здание, состоявшее в те времена из двух комнат-классов. С учителем ему повезло: мистер Дэвид Миллар, главный учитель (кроме него, был молодой парень — помощник), оказался человеком умным и мягким. Вопреки давлению церковных властей он не забивал головы детей одной библией и ее толкованием. Научившись в первых двух классах — шестом и пятом — читать, писать и считать, дети с четвертого класса приступали к латыни и долбили ее четыре года. Заодно они получали некоторое представление об истории и географии.

К концу обучения Смит не только знал почти наизусть своего Евтропия в школьном переложении, но и свободно читал Тита Ливия и Тацита. Местный священник начал давать ему и уроки греческого: Адам готовился в университет.

Весной 1738 года Адам Смит, тонкий, немного застенчивый подросток, — «бежан» в Глазговском университете. Бежанами («желторотыми») называли первокурсников — студентов класса логики. Окончив класс логики, студенты, в зависимости от своих склонностей, переходили либо в класс нравственной философии, либо естественной философии. Адам готовится в класс нравственной философии.

С трудом привыкает он к длиннополой алой мантии, на которую пошло четыре ярда дорогого английского сукна. Но с еще большим трудом он привыкает к университету, к жизни в чужом городе: ведь до этого он никогда ни на один день не разлучался с матерью.

Глазго кажется ему огромным городом после захолустного Керколди. Здесь есть пятиэтажные дома на главных улицах, богатые лавки, таверны, где сидят компании горожан и студентов, громадный древний собор и торговые склады на берегу Клайда.

Адам живет у тетки, которой прошлой осенью с бесконечными наставлениями о здоровье и привычках мальчика передала его миссис Смит.

В эти весенние дни университет гудит волнением. Выбирается студенческая делегация для защиты перед местной пресвитерией любимого профессора, которого попы обвиняют в ереси и пытаются отстранить от преподавания.

Профессор нравственной философии Френсис Хатчесон — яркая фигура не только в масштабах Глазго, но и всей Шотландии. Он выступил против засилья религиозного мышления и контроля церкви над наукой. Первым во всех шотландских университетах он начал читать лекции на английском языке, а не на мертвой латыни.

А говорит Хатчесон так, что класс (всегда полный) слушает затаив дыханье. Высокая фигура моложавого профессора в развевающейся от быстрых движений мантии приковывает к себе взгляды. Увлекшись, он переходит с литературного английского языка на родной «широкий» шотландский диалект, и это приводит студентов в еще больший восторг.

Адам — еще не его студент. Но он уже несколько раз ходил на лекции Хатчесона и с нетерпением ждет следующего года, когда он будет слушать весь курс.

Пока же он, бежан, только молча сидит в углу на студенческих сборищах, где ругают попов и восхваляют Хатчесона.

Пора всесилия шотландской церкви прошла. Ей не удалось отстранить Хатчесона от преподавания: университет отказался подчиниться требованиям пресвитерии.

Глазговский университет был в XVIII веке самым передовым во всем Соединенном королевстве. Может быть, это объяснялось тем, что он находился не в феодальном захолустье, а в большом торговом городе, где жизнь властно вторгалась в царство мертвящей схоластики. Совет университета ревниво охранял его независимость от церковных властей.

Нравственная философия, как ее понимали в XVIII веке, в сущности, обнимала собой все науки об обществе. Соответственно естественная философия включала в себя науки о природе, а также математику.

Хатчесон был одним из виднейших деятелей шотландского Просвещения и в известной мере основателем шотландской философской школы. Он оказал на Смита заметное влияние, и Смит всегда относился к нему с большим уважением, хотя и расходился с ним принципиально в двух главных областях нравственной философии, которыми они оба занимались: в этике и в политической экономии. Во всяком случае, характерный для Смита энциклопедизм, широчайший круг знаний и интересов, в какой-то мере восходит к этому наставнику его юности.

В лекциях Хатчесона экономика входила в раздел, озаглавленный «Общественное устройство». Одна из лекций посвящалась теме «Стоимость товаров в торговле и природа денег».

В духе своего времени Хатчесон в экономических вопросах стоял на позициях меркантилизма. Меркантилисты считали, что богатство страны увеличивается лишь внешней торговлей — превышением вывоза товаров над ввозом, которое иностранцы оплачивают золотом и серебром. Они выступали за развитие промышленности, однако видели в ней только источник товаров для экспорта, средство зарабатывать деньги на мировом рынке. Богатство представлялось им лишь в его денежной форме.

Для обеспечения превышения вывоза над ввозом и притока денег в страну меркантилисты требовали большого вмешательства государства в экономику, жесткой регламентации хозяйственной жизни — ограничения импорта, поощрения экспорта, запрещения вывоза драгоценных металлов.

Эти меры были обусловлены неразвитостью капиталистических отношений, преобладанием торгового капитала в хозяйстве XVII и начала XVIII столетия. С бурным ростом промышленности буржуазия позже перестала нуждаться в такой опеке.

Разложение меркантилизма уже начиналось, но решительный удар ему должен был нанести через 40 лет Адам Смит, юноша, теперь внимательно слушавший красноречивого Хатчесона.

В отличие от многих других университетов в Глазго хорошо преподавались математика и физика.

Хотя Смит избирает для себя основным классом нравственную философию, он усердно посещает и лекции по натурфилософии и сильно увлекается математикой. Друг Хатчесона профессор Симсон внушает ему то преклонение перед гением Исаака Ньютона, которое Смит пронесет через всю жизнь.

Адам усердно изучает греческий язык и скоро начинает читать древних в греческих подлинниках. Он берет частные уроки французского языка, который не преподается в университете.

И под руководством Хатчесона много читает: голландского юриста Гуго Гроция, создателя естественного права, основанного не на божеских, а на человеческих началах, философов Френсиса Бэкона и Джона Локка, которые объявили мир материальным и познаваемым и обосновали опытный, эмпирический метод познания.

С каждым месяцем ему нравится в Глазго все больше и больше. Профессора выделяют его, среди студентов он уже слывет ученым. Но в многолюдной компании Смит чаще всего молчит, предпочитая слушать других. Заводилой, вожаком его никак не назовешь. Изредка случается, что он вместе со всеми орет «Gaudeamus igitur…»[9].

Но такие развлечения не в его вкусе. Не в своей тарелке чувствует он себя и на устраиваемых время от времени танцевальных вечерах, где царит прелестная Мэлли Кэмпбелл, дочь принципала (главного администратора) университета, в которую влюблена половина студентов. Смит скорее относится ко второй половине, хотя, как вспоминал один из студентов, «эта девушка была разумнее и полезнее для приличного молодого человека, чем все профессора, вместе взятые».

Обычный университетский курс для успевающих студентов длился три года. Весной 1740 года 17-летний Смит получает свою первую ученую степень — магистра искусств. Важнее то, что он получает также стипендию Снелла в Баллиольском колледже Оксфордского университета.

Эта стипендия выплачивалась из наследства одного из первых шотландских богачей-благотворителей. Стипендиат получал в течение 11 лет по 40 английских фунтов ежегодно и на эти деньги мог очень скромно жить и учиться в прославленном Оксфорде.

Адам может рассчитывать еще на некоторые суммы из наследства отца, которые будут ему выплачивать мать и опекун.

Итак, он едет в Англию! В страну, которая, несмотря на унию, все еще оставалась для шотландцев почти заграницей. Он предпочел бы, конечно, Кембридж, где учился и учил Ньютон, но выбирать не приходится.

Проведя два летних месяца в Керколди, Адам отправляется в путешествие, которое в те времена было далеким и нелегким. Едет он верхом, ибо другого сухопутного сообщения между Шотландией и Англией еще, по существу, не было. Обгоняя медленно бредущие стада скота, закупленного в Шотландии английскими скототорговцами, Смит и двое его спутников движутся на юг.

После тощих шотландских овец английские кажутся ему породистыми и упитанными. После вересковых пустошей он видит хорошо обработанные, огороженные поля. По сравнению с Шотландией Англия — богатая страна.

Когда за первым обедом в столовой колледжа он по своему обычаю внезапно глубоко задумался над тарелкой, нагловатый университетский прислужник прервал его медитации:

— Кушайте, сэр. У вас в Шотландии вы такой отбивной небось и в глаза не видели.

Бедность и бережливость считались национальными чертами шотландцев.

2. ЮНОСТЬ. ВТОРОЙ УНИВЕРСИТЕТ: ОКСФОРД

Первое дошедшее до нас письмо Адама Смита послано через несколько недель после приезда в Оксфорд и адресовано его кузену и опекуну Уильяму Смиту, личному секретарю герцога Аргайла. Вот оно:

«Сэр! Вчера я получил ваше письмо с переводом на 16 фунтов при нем, за что я покорно благодарен, а еще более за добрый совет, который вы мне даете[10]. Я действительно опасаюсь, что мои расходы в колледже в этом году по необходимости будут гораздо больше, чем в дальнейшем, за счет особых и крайне обременительных взносов, которые мы обязаны делать колледжу и университету при поступлении. Если кто-либо испортит в Оксфорде свое здоровье чрезмерной работой, то это будет только его собственная вина: единственные наши обязанности здесь состоят в том, чтобы дважды в день ходить на молитву и дважды в неделю — на лекции. Я остаюсь, дорогой сэр, ваш покорный слуга Адам Смит».

В этом деловом письме 17-летний автор — как на ладони. Он знает цену деньгам как шотландец, как сирота и как человек, который три года прожил самостоятельно. По поводу оксфордских порядков, которые должны были его особенно поразить после Глазго, он уже саркастически улыбается, но, как и в будущем, очень сдержанно, едва заметно. От двухкратной ежедневной молитвы юноша явно не в восторге. Его неприятные контакты с религией продолжаются, и так будет до конца дней. Хотя бунтарь и борец из него не вырастет, свое честное и язвительное слово о попах он еще скажет.

Прославленный Оксфорд, оказывается, ничему не учит и не может научить. Невежественные профессора, почти все священники англиканской церкви, занимаются интригами, политиканством и слежкой за студентами. Через 30 лет Смит напишет в «Богатстве народов» об этой публике:

«Некоторые из этих ученых учреждений предпочли на долгое время остаться святилищами, где нашли приют и защиту давно отвергнутые идеи и устарелые предрассудки… В Оксфордском университете большинство профессоров уже много лет совсем отказалось даже от видимости преподавания»[11].

Почти безвыездно провел Смит в Оксфорде шесть лет. Уезжать на лето в Шотландию он не мог из-за недостатка денег: одна такая поездка поглотила бы чуть не всю его годовую стипендию. Единственным его развлечением были кратковременные поездки в соседний городок Аддербери, где в имении герцога Аргайла жил кузен Уильям.

Первый раз Адам побывал здесь осенью 1741 года. Кузен, который был двадцатью годами старше, любил его. В семье герцога юного земляка приняли ласково. Почти все приближенные герцога были шотландцы, для иных герцог был еще, как в старину, вождем клана. В отношениях оставались следы горношотландской патриархальности.

Но две недели проходили быстро, и ему пора было возвращаться в холодные каменные казематы средневекового Баллиоля. Уезжая в Оксфорд и вспоминая тяжелую минувшую зиму, он пишет матери и просит прислать ему шерстяных чулок, и «чем скорее ты их пошлешь, тем лучше».

И вот так шесть лет, между 17 и 23 годами, в чужом и негостеприимном городе, с очень ограниченными средствами, без друзей и близких. Это тяжелые годы.

К Оксфорду Смит навсегда сохранит неприязнь, никогда не побывает здесь вновь, не будет поддерживать никаких связей.

Но тем дороже и ближе его сердцу книги. В эти годы складывается характер великого книжника, который был, как кто-то заметил, самым осведомленным в мире человеком после Аристотеля.

Друзей нет прежде всего потому, что он шотландец, к тому же незнатен и небогат. Над шотландцами смеются. Смеются над их языком и привычками, над их бедностью и неловкостью.

Оксфорд славился своим якобитством, а Баллиольский колледж в особенности. Во время восстания 1715 года в университете чуть не начался мятеж сторонников «старого претендента» против ганноверской династии. Король послал для усмирения буйных тори полк солдат. Поскольку одновременно Георг I подарил вигскому Кембриджу библиотеку, один поэт сочинил каламбур, который веселил лондонское общество: король послал в Оксфорд солдат, потому что тори не признают никаких доводов, кроме силы, а в Кембридж — книги, потому что виги признают силу только за доводами (логическими).

Сыновья английских аристократов, мелкопоместных сквайров и священников, составлявшие в Оксфорде большинство студентов, считали всех шотландцев вигами, вольнодумцами и предателями дела Стюартов. Проводя время в безделье, кутежах и политических спорах, они скоро стали подозрительно и неприязненно смотреть на молчаливого юношу, у которого в руках всегда была книга.

Хотя Смит и держится подальше от политики, годами хранить свои взгляды в тайне невозможно. А эти взгляды могут ревностных якобитов привести в бешенство. Неприязнь перерастает в ненависть. И так проходит год за годом…

Смиту только в одном отношении легче, чем многим другим шотландцам. Благодаря хорошим учителям и природным способностям к языкам он скоро начал говорить на чистом английском языке, почти без шотландских оборотов и без акцента.

В XVIII веке Шотландия говорила на трех языках. Лишь небольшая прослойка знати и интеллигенции употребляла английский. В равнинной части страны преобладал шотландский диалект, который значительно отличается от английского языка; шотландские стихи Роберта Бернса без перевода малопонятны для англичан. Горцы, потомки кельтских племен, говорили на гэльском языке, родственном ирландскому.

Но языком науки и литературы был английский. Люди часто говорили дома на одном языке, а в обществе и на службе — на другом. Писали же — даже письма — только по-английски. В Эдинбурге иной аристократ, прежде чем отослать письмо или официальную бумагу в Лондон, давал их на проверку какому-нибудь знатоку.

Смит не мог стать узким шотландским националистом. Слишком велико было его влечение к английской культуре, слишком хорошо стал он позже понимать историческую необходимость объединения и общего экономического развития обеих частей острова.

Но вместе с тем он всегда оставался шотландцем. Не только в том смысле, что его «экономический человек» — анонимный герой «Богатства народов» — обладает традиционными чертами шотландца — трезвостью, бережливостью, заботой о своей выгоде. Но и в том обычном, человеческом смысле, что он, Смит, любил природу Шотландии, фольклор, народные обычаи и традиции.

За несколько лет до смерти он изумил французского ученого, который был его гостем в Эдинбурге, своим энтузиазмом на традиционных соревнованиях народных музыкантов и танцоров. Одним из последних сделанных им заказов на книги были четыре экземпляра только что вышедшего томика Роберта Бернса…

В Баллиольском колледже было не более ста студентов, и почти все они жили в комнатах-кельях на первом этаже двух длинных корпусов. Смит получил отдельную комнату. Узкая койка, маленький круглый стол, колченогий стул, книжная полка и карта Великобритании на стене составляли всю ее обстановку. Камин должен был топить служитель, но он часто пренебрегал своими обязанностями. Тогда магистр сам тащил со двора поленья и разводил огонь. Зимой в комнате было холодно, так что шерстяные чулки были очень кстати.

Дорого стоили свечи. Но иначе долгими зимними вечерами нельзя было бы читать.

За чтением следили профессора и педели. Разрешались все сочинения древних авторов, за исключением немногих эротических. Но на новейших английских и особенно французских писателей смотрели косо, а иной раз более чем косо.

Древних Смит читал с большим усердием — и философов, и историков, и поэтов. Заново открыл он для себя английскую классику — Шекспира, Мильтона, Драйдена. Из французов ему больше всего нравился Расин. Вообще его художественные вкусы мало выходили за пределы несколько формального, холодного классицизма конца XVII и начала XVIII века. Как многие его современники, он считал, например, Шекспира «негармоничным», слишком «грубым».

Впрочем, скоро этот круг чтения перестал его удовлетворять. Он уже хорошо читал по-французски и продолжал совершенствоваться, делая обширные переводы на английский язык.

В доме герцога Аргайла он впервые услышал имя Вольтера и прочел его «Философские письма», в которых парадоксальный француз описывал и философски осмысливал свои впечатления от Англии и англичан. Вскоре он прочел и ранние сочинения Монтескье.

С книгами великих французов точно свежий ветер разума и света врывался в мир средневековой схоластики. Такие книги Адаму приходилось иной раз покупать в городской книжной лавке и приносить в колледж тайком под широкой мантией или под кафтаном.

С французами все прошло благополучно. Неприятность случилась с Юмом.

Молодой Дэвид Юм, недавно выпустивший свой главный философский труд «Трактат о человеческой природе», считался у оксфордских профессоров опасным скептиком и атеистом. В тонкостях его философии они не разбирались, но книгу и колледже на всякий случай запретили.

Педель проследил за Адамом, когда тот тащил толстый том, одолженный ему в лавке (она служила и платной библиотекой), и настиг его вечером за чтением. На первый раз начальство ограничилось тем, что книгу отобрали, а вольнодумца сурово предупредили.