Помоги проекту - поделись книгой:
Свое легальное общество и журнал Тургенев и Куницын думали превратить в орудие широкого распространения антикрепостнических идей. Журнал предполагался научно-политический: в проспекте первые три раздела называются «Общая политика, или наука образования и управления государств», «Политическая экономия, или наука государственного хозяйства», «Финансы». Дальше шли правоведение, история и философия, в состав которой входила и словесность.
Сохранился небольшой список лиц, которых намечалось привлечь в члены общества и сотрудники журнала. Вместе с будущими декабристами Глинкой и Никитой Муравьевым там числился и Пушкин, которому еще не минуло 20 лет.
Общество формально так и не было создано, журнал не вышел. Но труды Тургенева и его друзей не пропали даром. В спорах и чтениях выковывались декабристские взгляды, высшие достижения европейской науки соединялись с революционным порывом молодых свободолюбцев.
Для Пушкина, как и для его старших друзей, идея свободы, представление о политической экономии и имя великого шотландца сливались воедино. Они произносили имя Смита и думали при этом о борьбе с деспотизмом, об уничтожении рабства: подобно Смиту, они употребляли это слово как синоним крепостной зависимости.
Онегин, юность которого приходится на «тургеневские годы»,
Четырнадцатое декабря кладет конец этой эпохе, политическая экономия «выходит из моды». Она становится добычей реакционных университетских профессоров, которые выхолащивают все прогрессивное содержание учения Смита. И это не укрывается от глаза Пушкина. В одном из неоконченных набросков в прозе («Роман в письмах», 1829) есть такие фразы:
«Твои умозрительные и важные рассуждения принадлежат к 1818 году. В то время строгость нравов и политическая экономия были в моде. Мы являлись на балы, не снимая шпаг — нам было неприлично танцовать, и некогда заниматься дамами. Честь имею донести тебе, что это все переменилось — французская кадриль заменила Адама Смита».
В мае 1820 года опальный Пушкин выехал в ссылку на юг. К этому времени Тургенев был уже членом «Союза благоденствия», непосредственного предшественника Северного общества. Занятый делами тайного общества, он не оставляет политической экономии. Вероятно, первым в России он читает Дэвида Рикардо, но сохраняет верность кумиру своей юности и, как он сам пишет, не соглашается с Рикардо «в его открытиях и опровержениях Смита».
В Кишиневе Пушкин встречается с человеком, который в своих революционных взглядах пошел еще дальше, чем Тургенев, — с полковником Павлом Ивановичем Пестелем. Из дневника Пушкина: «Утро провел с Пестелем; умный человек во всем смысле этого слова… Он один из самых оригинальных людей, которых я знаю».
Сын большого вельможи, блестящий офицер, герой Бородина и кампании 1813 года, Пестель по возвращении из заграничного похода вдруг засел за книги. В отличие от Онегина он читал их с немалым толком. Пестеля видят на лекциях профессоров политической экономии и права. За два-три года, не оставляя службы, он проходит курс, далеко превосходящий университетский.
Пестель становится не только руководителем Южного общества и одним из вождей всего движения, но и виднейшим теоретиком декабризма, выразителем самых революционных его идей. В период встреч с Пушкиным он пишет «Русскую правду» — важнейший программный документ декабристов.
Как и Тургенев, Пестель считал политическую экономию (вместе с французской просветительской философией) теоретической основой своих общественных взглядов. Как и Тургенев, под политической экономией он понимал систему Смита. Вероятно, Пушкин слышал это имя и от Пестеля во время их бесед весной 1821 года.
Более чем через сто лет, после Октябрьской революции была опубликована рукопись Пестеля под названием «Практические начала политической экономии». Она написана примерно в 1819–1820 годах и имеет, может быть, не меньшее значение для истории экономических идей в России, чем книга Тургенева. Пестель принимает основные положения системы Смита, в том числе чисто теоретические. Но уже в этой ранней работе он ставит и новые вопросы, специфические для России. Вопрос о раскрепощении крестьян неизбежно выступает на передний план.
В «Русской правде» Пестель уходит далеко вперед, от политической экономии переходит непосредственно к революционной теории и практике.
Пестель был одновременно мыслитель и вождь дворянской революции, человек большого мужества и железной воли. По словам Пушкина, — «холоднокровный генерал».
Судьба Пестеля известна. Николай Тургенев был приговорен царским судом к смертной казни заочно: в 1824 году он уехал за границу. «Опыт теории налогов» был запрещен и подлежал уничтожению. Книгу переиздали лишь в советское время.
Во время следствия по делу декабристов все они заполняли особого рода анкету. Среди ее пунктов был вопрос об источнике «вольнодумных и либеральных мыслей». Одни давали ответ в общей форме, другие называли определенных авторов. Имя Адама Смита неоднократно фигурирует в этих ответах, а политическая экономия вообще упоминается еще чаще.
Михаил Бестужев-Рюмин, повешенный в возрасте 23 лет, отвечал: «Первые либеральные мысли почерпнул я в трагедиях Вольтера… После… я тщательно занимался естественным правом… и политическою экономиею… Между тем везде слыхал стихи Пушкина, с восторгом читаемые. Это все более и более укореняло во мне либеральные мнения».
Естественное право и политическая экономия — между Вольтером и Пушкиным!
Поразительна сила мысли и сила духа этих юношей-мыслителей! С одинаковым самозабвением и самопожертвованием отдавались они и науке и мятежу. Наука существовала для них не сама по себе, а нужна была ради успеха их дела.
Тургенев пишет свою книгу в 25 лет, Пестель блестяще анализирует всю европейскую политическую экономию в 26 или 27, Никита Муравьев в эти же годы работает над проектом конституции будущего государства. И все это они делают в перерывах между военной или государственной службой и тайными собраниями!
Декабристы были дворянские революционеры. Но их революция — если бы она удалась — была бы буржуазно-демократической. Как и Смит, как французские просветители, они хотели не капитализма, а «разумного», «естественного» строя, который они противопоставляли феодализму, самодержавию, крепостничеству.
Они воспользовались идеями передовой европейской буржуазии. А в области политической экономии это были идеи Адама Смита.
Удивительна судьба идей! Мог ли одинокий шотландский философ предвидеть их пути в далекую Россию, о которой он знал очень мало?
И в заключение. Вот что писал большой советский ученый, профессор И. Г. Блюмин:
«Декабристы… с особой силой подчеркнули и выпятили те положения экономической теории Адама Смита, которые направлены против деспотизма, и тем самым поставили идеи Адама Смита на службу освободительному движению».
3. ПАРИЖ, 1844 ГОД
После смерти Адама Смита прошло более 50 лет. Мир, каким знал его шотландец, сильно изменился. Над Европой пронеслась очистительная гроза Французской революции и наполеоновских войн. Революция 1830 года во Франции вновь скинула с трона реставрированных иностранными штыками Бурбонов, заменив их буржуазной монархией Луи-Филиппа.
В Англии завершалась промышленная революция. Паровая машина, рождение которой Смит наблюдал в Глазго в тесной мастерской молодого Уатта, преобразила промышленность. В Ланкашире и в их родной Шотландии, на севере Франции и на Рейне вырастали фабрики невиданных доселе размеров. Начиналась эра железных дорог и пароходов.
Вместе с промышленной революцией на арену истории выходил рабочий класс. Первые рабочие бунты — уже не антифеодальные, а антикапиталистические! — мог наблюдать старый Смит. Летописец города Глазго рассказывает: «3 сентября 1787 года работники подняли бунт, требуя повышения заработной платы. Шестеро бунтовщиков были убиты, а трое ранены, — все огнем войск, к помощи которых пришлось прибегнуть для подавления беспорядков». Смит в 1787–1789 годах был почетным ректором Глазговского университета.
На баррикадах Парижа и Лиона в 30-х годах пролетариат впервые по-настоящему выступил с оружием в руках против своего классового врага. Само слово «социализм» родилось в это время. Лето 1844 года принесло трагическое восстание силезских ткачей. Приближался 48-й год.
За полвека Смит стал классиком из классиков. «Богатство народов» вышло в десятках изданий. Буржуазия, прежде всего английская, провозгласила его пророком своего вечного царства. Смитова свобода торговли была написана на ее знамени.
Но судьбы экономического учения Смита в его целом были сложнее и неожиданнее.
Богатый биржевой делец и ученый, не уступавший Смиту ни силой логики, ни смелостью мысли, — Дэвид Рикардо развил его теорию стоимости и распределения и завершил здание буржуазной классической политэкономии.
Буржуазия увидела себя в учении Смита — Рикардо классом, полным жизненных сил и энергии, но вместе с тем классом бесчеловечным, обрекающим массу населения на наемное рабство. Смит и Рикардо не льстили буржуазии и не приукрашивали положения рабочих.
Лично оба великих британца были гуманными, даже добрыми людьми. Но они ясно видели, что общество, которое они анализировали, по своей сущности антигуманно. Это они и отразили в своих сочинениях. Многие критики, даже настроенные в пользу трудящихся классов, обвиняли их, особенно Рикардо, в «цинизме». Но только будучи «циничной», классическая политическая экономия могла быть научной.
Смит и Рикардо близко подошли к пониманию прибавочной стоимости. Они видели, что ее источник — неоплаченный труд рабочих.
Но, изображая без прикрас непримиримую противоположность классов, они в то же время считали этот порядок вещей естественным и вечным. Они не понимали, что капитализм — это лишь определенная историческая стадия в развитии человечества. Это было главной причиной, почему английские классики не могли дать подлинно научную теорию прибавочной стоимости.
Вокруг учения Смита — Рикардо шла борьба.
Английские социалисты попытались обратить его против буржуазии. Если стоимость и доходы порождаются только трудом и одним трудом, а прибыль капиталистов и рента землевладельцев — лишь вычеты из полного продукта труда, то надо вернуть рабочему полный продукт его труда. Но они смотрели не столько вперед, сколько назад: в тот придуманный классиками идиллический «первоначальный мир», где работнику не надо было ни с кем делиться. Если Смит и Рикардо видели в капитализме
Открытые противники классиков, отрицавшие трудовую стоимость и другие основы их учения, собирали силы. Но, выражая чаще всего интересы реакционного класса земельных собственников, они не могли рассчитывать на особую популярность.
Главное направление буржуазной экономической науки в первой половине XIX века состояло в перелицовке идей Смита и Рикардо, приспособлении их к интересам буржуазии. Француз Жан-Батист Сэй слегка «подправил» Смита, объявив, что в создании стоимости, доходов и богатства участвует не один труд, а три равноправных «фактора производства» — труд, капитал и земля.
Сэй искренне считал себя учеником и последователем Смита и во многих отношениях был им. Посидев в глубокомысленном одиночестве в большом темноватом классе Глазговского университета, где когда-то читал лекции профессор нравственной философии, доктор прав Адам Смит, он сказал, что теперь может умереть спокойно.
Объективно же его «поправки» означали, что из теории Смита изымалась ее прогрессивная сущность. У Сэя получалось, что прибыль и земельная рента — вовсе не вычеты из полного продукта труда, а законная доля владельцев капитала и земли в этом продукте.
Подобным образом английские рикардианцы «развивали» учение Дэвида Рикардо, который умер в 1823 году.
Буржуазная политическая экономия оставляла «отцов-основателей» только как иконы, прямо или прикрыто объявляя их устаревшими.
Вскоре она начала полностью рвать с трудовой теорией стоимости, не говоря уже о социальных следствиях этой теории. В 70-х годах XIX века начала развиваться так называемая субъективная школа в политической экономии. Усложненный и усовершенствованный экономический анализ был поставлен на службу идеям, совершенно лишенным того прогрессивного содержания, которое было в учении Смита — Рикардо.
Но еще ранее у Смита и Рикардо явился другой наследник, которого они никак не могли предвидеть: политическая экономия пролетариата — марксизм. Этого буржуазная наука до сих пор не может им простить.
Современный американский историк экономической мысли Джон Фред Белл, разоблачая «заблуждения» Смита, говорит:
«Утверждение, что труд должен считаться причиной и источником всякой стоимости, является серьезнейшим из всех заблуждений, но именно на этой предпосылке покоится теория стоимости в социалистических доктринах».
Другой американец, Пол Дуглас, выражается следующим образом:
«Итак, именно на вигских[7] страницах «Богатства народов» надо искать источник идей английских социалистов, а также и теоретической системы Карла Маркса».
…Маркс работал яростно. Из недр Национальной библиотеки к его столу подходили все новые и новые отряды книг. С непостижимой скоростью его рука скользила по бумаге, оставляя затейливую вязь строчек.
Французские цитаты прерывались короткими саркастическими или одобрительными замечаниями по-немецки. Англичан он сначала попробовал читать в подлиннике, но его знания английского языка не хватало, он терял время и раздражался. Пришлось перейти на французские переводы. Тетради записей и набросков стремительно плодились.
Иногда, просидев день в библиотеке, Маркс продолжал работу и дома. Случалось, что он почти не спал три-четыре дня сряду и становился раздражителен и резок. Только два человека действовали на него тогда успокаивающе — Женни и его новый друг и старый парижанин Генрих Гейне. Женни ходила на последнем месяце беременности.
У Гейне были свои огорчения и печали, и он нес их в маленькую квартирку Марксов. Точно сталь о точило, его едкий ум оттачивался на учености и твердых принципах доктора Маркса, и от их беседы сыпались искры блеска, остроумия и сарказма. Да и фрау Маркс не оставалась безучастной слушательницей.
Маркс и Женни приехали в Париж в октябре 1843 года, вскоре после свадьбы. Пять месяцев труда вложил он в выпуск первого и единственного номера «Немецко-французского ежегодника», широко задуманного демократического издания, которое Маркс тянул к социализму. Он заканчивал две свои собстпенные статьи, читал чужие, вел переписку с издателем и жестокие споры со вторым редактором — Арнольдом Руге, революционность которого линяла на глазах.
Маркс штудировал французов прошлого века — Гольбаха, Гельвеция, Руссо — и социалистов-утопистов текущего века. Едва хватало времени на французские и немецкие газеты. Через немцев, давно живших в Париже, Маркс сошелся с социалистами разного толка, бывал у рабочих.
Наконец в феврале 1844 года «Ежегодник» вышел. Больше всего радовала в нем Маркса присланная из Англии статья молодого Энгельса, с которым он несколько холодно впервые встретился два года назад в Кёльне. Этот розовощекий франт оказался совсем не тем, за кого Маркс принял его тогда.
Статья по политической экономии была яркая, задорная и поразительно близкая по мыслям к теперешним взглядам Маркса.
«XVIII век, век революции, революционизировал и политическую экономию», — писал Энгельс. Но, как и в политике, революция в этой науке была буржуазной. В конечном счете она лишь обосновала строй наемного рабства. «Новая политическая экономия, система свободы торговли, основанная на «Богатстве народов» Адама Смита, оказалась тем же лицемерием, непоследовательностью и безнравственностью, которые во всех областях противостоят теперь свободной человечности».
Пользу от буржуазной политэкономии критик видел в том, что она, не сознавая этого, обнажает дикий эгоизм частных интересов и тем самым «прокладывает путь тому великому перевороту, навстречу которому движется наш век, — примирению человечества с природой и с самим собой».
Последняя фраза выдавала немца и ученика Гегеля. Но смысл ее был совершенно ясен: речь шла о пролетарской революции.
Эта статья открыла перед Марксом новый, мало знакомый ему мир. Он мучительно ощущал потребность в таком трезвом материализме, в подведении фундамента экономических фактов жизни под политику и идеи. К этому толкала его и работа в «Рейнской газете», и изучение Великой французской революции, которая влекла его неудержимо, и чтение сочинений социалистов, и беседы с ними.
Настал исторический момент в развитии идей, которым суждено было стать материальной силой. В лице Маркса и Энгельса немецкая философия должна была соединиться с английской классической политической экономией и французским социализмом. Марксу предстояло помножить Гегеля на Смита, развить теорию прибавочной стоимости и сплавить ее с диалектикой, с идеей общественного развития и борьбы противоположностей.
В марте Маркс засел за экономистов. Начал он с Сэя, который в то время еще представлялся ему добросовестным толкователем отца политической экономии. Потратив на него неделю и заполнив две тетради выписками, он перешел к самому Смиту.
Маркс был поражен Смитом, поражен ясностью его мысли и выражения, широким историческим кругозором, красочностью и увлекательностью знаменитой книги. Читая Смита в первый раз, он только делал выписки и конспективные записи, почти не вставляя своих замечаний. Это пришло позже, когда он прочел Рикардо, Мак-Куллоха и многих других. Тогда стали яснее особенности авторов, их достоинства и недостатки, их противоречия.
Пока же разделенные на две колонки листы самодельной тетради заполнялись французским текстом и кое-где поспешным, неотработанным немецким переводом. Перевод Маркс делал тогда, когда хотел лучше уяснить себе смысл: переводя, он думал и сопоставлял.
Маркс уже покончил со Смитом и вгрызался в Рикардо, когда 1 мая Женни родила дочь.
Он шел вечером домой по тихой улице Ванно, вдыхая запах цветущих каштанов и мысленно еще продолжая спор с англичанином. Споткнулся, но едва заметил это.
Почти в дверях он столкнулся с Ленхен Демут, которую теща недавно прислала в Париж, чтобы помочь Женни в трудные месяцы. Ленхен едва не бежала, раскрасневшаяся и небрежно одетая.
— Герр Маркс, я за доктором. Как будто пришло время…
Рикардо вылетел у него из головы. Он взбежал по лестнице и бросился в комнату жены…
Роды прошли благополучно. Через четыре дня счастливому отцу, который вернулся к своему бесконечному труду, минуло 26 лет.
Несмотря на новые заботы (в том числе денежные: от тысячи талеров, которые в начале года прислали друзья из Кёльна, осталось уже немного), Маркс был настроен бодро, как никогда. Все было еще в будущем, он был молод, здоров, счастлив и мог работать по 14 часов в сутки!
В начале июня Женни-большая уехала с Женни-маленькой к матери в Германию, и Маркс еще глубже погрузился в море книг. Это было жаркое лето!
Библиотека была пуста, и неистовый читатель все более изумлял служителей и старого библиотекаря, с которым он иногда толковал о временах империи. Дома Маркс писал свою первую большую экономическую работу, еще не зная, что из нее выйдет. Пока писал для уяснения вопроса самому себе…
Для разделов о заработной плате, капитале, прибыли и разделении труда Маркс в основном использовал Смита. Теперь из выписок рождались рассуждения, возражения, совсем новые идеи. Некоторые фразы оставались недописанными, мысль прерывалась, изложение переходило в конспект или план.
Но уже вырисовывалось что-то важное и новое. Смит и вся классическая политическая экономия провозгласили труд единственным источником стоимости и богатства. И они же считают естественным и вечным такой порядок, при котором «рабочему достается самая малая доля продукта — то, без чего абсолютно нельзя обойтись: лишь столько, сколько необходимо, чтобы он существовал — не как человек, а как рабочий — и плодил не род человеческий, а класс рабов — рабочих».
Смит говорит, что капитал — это лишь накопленный труд, но ведь он противостоит рабочему и эксплуатирует его. Капитал не просто накопленный труд, а накопленный
Классики сделали много, их ни в коем случае нельзя отбросить. Энгельс в своем молодом задоре обошелся с ними чуть-чуть нигилистично, хотя в главном он, конечно, прав.
Надо объяснить капитализм, исходя из его внутренних законов, а никто не подошел к этим законам ближе, чем Смит и Рикардо. Надо показать, что это действительные, объективные законы, что капитализм — необходимая ступень развития общества, а не результат чьего-то коварства и насилия.
Но эти же самые законы порождают такие противоречия, которые рано или поздно, опять-таки закономерным путем, приводят к гибели капитализма. Да,
Сквозь дебри гегельянской терминологии пробиваются еще невиданные мысли…
В самом конце августа из Англии приехал Энгельс. Десять дней они работали вместе.
ЧАСТЬ I.
ПОДГОТОВКА
1. ДЕТСТВО. ПЕРВЫЙ УНИВЕРСИТЕТ: ГЛАЗГО
Несмотря на все усилия британских ученых — биографов Смита, особенно Джона Рэ и Уильяма Роберта Скотта, мы мало знаем о первых тридцати-сорока годах его жизни.
Смит никогда не вел дневников и всю жизнь писал возможно меньше писем, отличавшихся к тому же анекдотическим лаконизмом. Письма его к матери почти не сохранились. У него не было близких родственников и в то время не было друзей, которые могли бы оставить воспоминания.
Профессор А. Грей имел на то известные основания, когда писал в 1948 году:
«Адам Смит был столь явно одним из господствующих умов XVIII века и имел такое огромное влияние… в XIX веке, что кажется несколько странной наша плохая осведомленность о подробностях его жизни… Его биограф почти поневоле вынужден восполнять недостаток материала тем, что он пишет не столько биографию Адама Смита, сколько историю его времени».
Хотя в последующих главах используется фактически весь доступный документальный материал об этом периоде жизни Смита, мне пришлось восполнить некоторые пробелы своим воображением. Домысел остается, конечно, как и во всей книге, в пределах вероятного и отвечающего тому, что мы знаем о личности Смита. Читатель увидит также, что здесь пригодился совет, который дает профессор Грей.
В конце января 1723 года жизнь приморского шотландского городка Керколди была потревожена внезапной смертью одного из виднейших граждан, главного контролера таможни его величества Адама Смита. Умер он внезапно, прометавшись в жестокой простудной горячке всего три дня. Еще неделю назад Смит, бодрый, энергичный мужчина, едва достигший 40 лет, развлекал, как обычно, общество в доме своего влиятельного друга, богатого, по шотландским понятиям, лерда[8] Джемса Освальда. А теперь Освальд по просьбе молодой вдовы вынужден взять на себя все хлопоты по похоронам.
Денег она просила не жалеть, но не в обычае у шотландцев швыряться деньгами, хотя бы и чужими. К тому же Освальд лучше, чем она, знает денежные дела покойного. Смит был состоятелен. В Керколди найдется мало людей с таким доходом: Смит сам говорил Освальду не так давно, что его годовой доход доходит до 300 английских фунтов.
Но жалованье — не земля и не капитал. Его в наследство не оставишь, как и разные признанные обычаем побочные доходы от должности в таможне. В завещании Смит обеспечил прежде всего 13-летнего сына от первого брака — Хью, который живет у родственников в Абердине.
Поделиться книгой: