Помоги проекту - поделись книгой:
Казантип, лето, жара. Рядом с шикарным Мерседесом сидит симпатичный мужчина в трусах и кормит гамбургерами огромную черную собаку. Мимо проходит Виточка в льняном платье цвета песка – первом платье, которое она сшила себе сама – на голое тело. Ее "устали" ее друзья, она идет неведомо куда, и как раз проходит мимо Мерседеса, у которого сидит Марк и ест семечки, уже отдав собаке последний гамбургер. Он смотрит на Виточку и думает: какая умница эта девушка! Все тут вокруг выкобениваются, надевают на себя черт знает что, совершенно неадекватное в жару, а она одета именно как нужно: в панаме и в сетке. (Это сам Марк сказал при знакомстве, а не я придумал.) Марк что-то приветственное Виточке говорит, а она отвечает: у меня, если честно, настроение препаршивое, так что вы сидите тут и сидите и кушайте свои семечки. А он говорит: а давайте вместе семечки есть. Виточка останавливается и говорит: это вариант! Я ведь, в принципе, никуда особенно не иду. И она садится за столик, и первым делом спрашивает Марка: а что он, собственно, здесь делает? (Что делает сама Виточка – понятно, то же, что и вся "продвинутая молодежь") – а вот при чем здесь на молодежной танцевальной тусовке сорокалетний мужчина на шикарной машине?
Марк рассказал, что только что развелся с женой (с редким замечательным именем Вита), и вот покатил в Крым отдохнуть от всего и посмотреть, как люди живут. Потом туда-сюда, они пошли купаться ("было очень красиво" – рассказывала Витка – "лежу я обнаженная на камне в море, а рядом лежит черный пес, так что к Марку все время подходили люди за разрешением сфотографировать"). К вечеру Марк ходил и смотрел на Виталию влюбленными круглыми глазами, а от каждого прикосновения начинал вибрировать, так что Витке это в конце концов даже надоело. На следующий день они вместе с собакой и Мерседесом поехали на Тарханкут – ровно на другой конец Крыма. Он вроде бы хотел показать Витке свои любимые места, а ей нравилась символика "из крайности в крайность" (Казантип – крайний восточный мыс Крыма, а Тарханкут – крайний западный). Марк по Виткиным понятиям был миллионером, из новоиспеченных, но уже привыкших. Они шиковали, болтали без умолку, хохотали, трахались. Пес тоже явно был неравнодушен к Виточке, так и норовил пристроиться сзади, но Марк не разрешал. Так прошло три дня, и Марк совершенно серьезно стал предлагать Витке руку и сердце. И на обратной дороге в Симферополе он провел несколько часов в доме ее мамы, всех очаровал и тоже сватался на полном серьезе .
Потом Марк уехал, а Виточка стала как бы разыгрывать женщину, которая ждет мужчину, но, как она выразилась потом, "как во сне", то есть понимая, что все это ненастоящее, не ее вариант. Перед отъездом она взяла у Марка 300 долларов, на половину подлечилась, часть заначила. Марк ей звонил, рассказывал, что ждет. Пока это продолжалось, совершилось расставание с Ильей, ознаменованное историей про Духовку. И на сцене появился милый и замечательный Костя. И когда через два месяца Марк опять появился в городе Симферополе, "попрыгунья стрекоза" уже находилась в другом состоянии.
Марк приехал с телохранителем, чтобы отпраздновать Виткин день рожденья. Далее, как рассказывает Витка, пошла история "полного тупняка". Уже выбор ресторана вызвал кучу напрягов, и в конце концов Витка выбрала МакДональдс на вокзале – надо полагать, "миллионер" порадовался. Проблема была в том, что он "подкатывал" к ней серьезно, как к невесте – и тут же "я почувствовала гнет условностей его мира, я поняла, что мне не будет с ним легко". Виточка разыгрывала из себя полную дуру, недовольную всем вокруг. Заигрывала с телохранителем. Трахаться дала, но как в еврейском анекдоте: "На похороны вашей мамы я пойду, но удовольствия с этого иметь не буду". Героиня утверждает, что все это делала бессознательно. Жених скис, разгневался, привез красавицу домой и отчалил. Перед этим она, спохватившись, попросила у него денег, но он, как нормальный бизнесмен, уже не дал.
Меж тем, был Виткин день рожденья, и Миллионер отъезжал на Мерседесе от ворот, а с другого конца переулка уже двигался веселый нищий Костя с букетом цветов и бутылкой пива. И Витка была счастлива его видеть. Потом она зашла в дом, и мама спросила ее: "А где же Марк?" – и Витка сказала, что Марк уехал, причем навсегда. И тогда ее мама стала плакать, плакать, потом упала на пол и стала по нему кататься. Потому что выйти замуж за миллионера – это для многих людей не шутки, и для мамы, которая отстраивала в это время дом из халупы и гаража, экономя каждую копейку, Марк был настоящим принцем на белом коне. А зашедший вслед за Виткой в дом милый Костя – молодым бездельником и алкашом, коих миллионы.
Мама еще поплакала, лежа на полу, а потом Витка собралась, допила с Костей пиво и отправилась праздновать свой день рожденья с необычайным шиком, пустив на это все остатки Марковых денег.
Так Витка не повелась на бабло, как гласит древняя легенда, а осталась свободной, бедной и счастливой. Заодно и маму немножко попустила.
Драка
Мюнхгаузен . Я участвовал в трех войнах, где был ранен в голову. Вероятно, в связи с этим возникла нелепая мысль, что я смогу прожить остаток дней в кругу семьи.
Как-то на одном майском семинаре в Крыму, а именно на том, о котором пойдет речь в рассказе, нужно было быстро-быстро сочинить песенку. Витка неожиданно для самой себя спела:
… На сцене появляется Костя: очень славное, милое лицо с улыбкой чуть не до ушей. Очень сердечный и добрый разгильдяй. Тогда он любил пить водку, работал от случая к случаю, носил с собою книгу про дзэн и исповедовал культ Чистой и Единственной Любви. Предыдущая девушка, первая любовь, его недавно бросила. Витка помогала ему зализывать раны и перейти с жестокой водки на более мягкую марихуану.
Она ему сразу же объявила, что на самом деле ждет своего единственного, который только временно летает где-то вдали, и потому для семейной жизни не адекватна. Тем не менее, они стали жить вполне по-семейному. Сняли квартиру. И все такое.
Егорушка появился на горизонте в начале мая – на том же семинаре, где за два года до этого Вита познакомилась со мной. Волшебная сила психологических семинаров! Изначально он привлек Виткино внимание тем, что пил вино из бурдюка – а не из бутылок, как все вокруг. Свой бурдюк он называл сисечкой. Он был неотразим: мягок, шутлив, страстен. Он был вполне настоящий героиновый наркоман – с бесконечными рассказами о том, что недавно бросил. Врун, такой красивый обманщик. Очень сексуальный, по Виткиным ощущениям.
Их разговоры сразу же закрутились вокруг секса, они рассказывали друг другу смешные истории всяких извращений. Дальше началась история "чар", которую Витка потом сравнивала с историей любовного зелья, выпитого по ошибке (Тристаном и Изольдой). Сила притяжения к Егору была чрезвычайно, магически велика. В течение этой истории Витка не один и не два раза понимала, что делает что-то очень нехорошее, противоречащее и доброте, и логике, но понимала это тем отвлеченным разумом, который в сюжете участия не принимал. Царевала страсть.
После семинара Егор поехал к друзьям в Симферополь, и когда Витка вернулась в родной город, она отправилась не домой, а к тем же друзьям. Она хотела быть с Егором; а Костю и видеть не хотела. Через день Костя заволновался, стал ее искать. Он правильно вычислил ее маршруты в городе, и они "случайно" встретились на улице. Костя: "Вита, ты что, прячешься от меня?" Вита: "Я полюбила другого. Давай расставаться". Костя: "Этого не может быть! Ты не можешь вот так разом разрушить все наши отношения…" Костя плакал, Витка была холодна и непреклонна. Она стояла и думала: "Сколько можно нытиков и слабаков в моей жизни терпеть, которые все жалеют и жалеют себя… А мои желания, мои страсти?" Она твердо сказала: "Я люблю Егора и хочу быть с ним. Что будет потом – меня не волнует".
К вечеру этого дня Витке высказали свое неодобрение практически все друзья. Кто-то молчал, а кто-то откровенно выговаривал ей, что она "гонит беса". Поддержки не было ниоткуда, но состояние и без всяких поддержек было слишком сильным. Они с Егором бродили по городу, смеялись, пели, болтали, и совершенно замечательно занимались любовью.
Еще через пару дней такой жизни все собрались в доме Виткиной мамы провожать общую подругу. Там были и Егор, и Костя. В какой-то момент они вдвоем отправились поговорить на улицу. Минут двадцать никто не волновался, только Витка начала истерически похохатывать, и потом тоже вышла на улицу, чтобы покурить и успокоиться. Там она увидела Егора с разбитой головой, всего в крови, и Костю, примерно в том же виде. У Егора была разбита камнем голова, а у Костю лицо порезано ножом. Дальше началась всеобщая истерика с участием гостей и мамы. Витка вызвала скорую. Приехали, по странной случайности, две машины из разных больниц, в обоих машинах ругались, что достали уже пьяные хулиганы со своими раздолбанными головами в праздник (было Девятое Мая), а потом Егора взяли в одну машину, Костю в другую, и Витка, недолго выбирая, поехала с Егором. Костя чуть не начал вырываться из своей скорой, увидев это. В машине скорой помощи Витке с Егором было весело, они шутили, уже было понятно, что никаких супер-серьезных травм не случилось. Она оставила его зашиваться в больнице, а сама вернулась к друзьям. Отъезжающая подруга сказала ей на прощание: "Ну что, довольна, что за тебя подрались два самца? Довольна? Ну, смейся теперь!" И Витка и вправду тогда засмеялась, причем она говорит, что звук был как в фильмах ужасов, не дай бог услышать.
Первым из больницы выходит Егор. Домой им возвращаться нельзя, и Витку с Егором берет к себе на ночь еще один друг, участвовавший в этих веселых проводах. Они приходят к нему, по дороге купив вино и пельмени. И надо же такому случиться, что через час-два туда же приходит Костя, весь в бинтах и с кровью, капающей с руки. Друг не пускает его домой, успокаивает на крыльце, но Витке дома не сидится, и она выходит из квартиры туда же, как бы совершенно бессознательно. Костя понятия не имел, что она там, это для него новый удар. Он падает на крыльцо и плачет.
Вита начинает с ним разговаривать, а потом видит, что кровь с руки все течет и течет, и говорит, что ему нужно в больницу, и вызывается его проводить. Они идут вместе в больницу. Там Костю зашивают, и они продолжают гулять по ночным улицам. Постепенно ужасы успокаиваются, они начинают нормально разговаривать, чувствуют близость, и Витка даже думает ехать с Костей домой. Он ласково заговаривает ее (и себя), как хорошо, как здорово, как они приедут сейчас домой, как лягут спать рядышком… И тут Витку опять перемыкает – она понимает, что она совершенно точно НЕ ХОЧЕТ ложиться сейчас рядом с Костей, что она хочет спать с Егором, с Е-ГО-РОМ, и какое-то время мучается, как же это Косте сказать. Потом говорит максимально просто: "Костя, я не могу с тобой поехать". Он говорит: "Ты пойдешь к нему?!" И Витка говорит: "Да". Он уходит, она кусает локти, но придя к Егору, быстро успокаивается. Кровоточащий Костя, меж тем, впервые за долгое время, приходит к своим родителям, причем в их семье после этого наступает долгожданное сближение.
Вот почти что и все. Егор скоро уехал к себе в Киев, Витка еще ездила к нему туда, а он еще два раза за лето приезжал в Крым, но "чары" постепенно спали, и в их отношениях уже не было ничего ТАКОГО. Они хорошо поездили по Крыму. Витка один раз, рассказывая об этом, на полном серьезе сказала: "Я – тот человек в жизни Егора, который показал ему Крым".
С Костей все это время происходило долгое сближение обратно. Еще один раз через четыре месяца они умудрились сыграть короткое повторение драмы – в хорошее время с Костей вдруг приехал Егор, и Витка занималась с ним любовью в доме у друзей, когда внезапно зашел Костя. Опять драма, расстройство. Кстати, в этот вечер, уже когда расстроенный Костя ушел, Витка пережила, как она рассказывает, совершенно замечательное состояние. Потом, когда она попробовала ЛСД, она говорила, что это было то же самое: удивительная свобода при полном сознании. Они с Егором пошли в клуб, и там она шикарно танцевала, а особо получила удовольствие, делая минет своему любимому за клубным столиком почти не прячась.
С этого дня до новой волны нашего с ней романа оставалось меньше месяца. Их Вита прожила с милым Костей.
«Я не знаю, как у вас, а нас в Японии…» – так вот у нас, среди моих типа знакомых эта история не то чтобы очень редкая. Я вот думаю: а что если в школах профилактически разыгрывать такие истории на уроках психодрамы? В этой истории есть Он, Она и Запретный Плод, который если не запретный, то никому особенно не нужен. Или в этой истории есть Он, Она и Жалобная Зануда, который орет: а как же на меня одеяла не хватает? Или в этой истории есть Страсть и Долг, которые бешено дерутся, из них страсть расплачивается удовольствием, а долг – виною («А ты мне что подаришь на восьмое марта? – А я тебя бить не буду»).
Собака (рассказ Витки)
Пастор ( взбешенно ). Вы… Вы!.. Чудовище! Проклинаю вас! И ничему не верю… Слышите?! Ничему!.. Всё это ( жест ) – ложь! И ваши книги, и ваши утки, и эти рога, и головы – всё обман! Ничего не было! Слышите?.. Всё вранье!..
Мюнхгаузен внимательно смотрит на Пастора, потом молча берет с полки молоток, начинает вбивать в стену гвоздь.
Марта . Не надо, Карл!
Мюнхгаузен . Нет, нет… Здесь я повешу его голову, иначе мне опять не поверят!..
Когда мы только начали жить с Митей, мне снились сны, что на меня нападает собака, и я пытаюсь ее убить. В одном сне я катаюсь на детских качелях, а собака на меня нападает, и потом я достаю ее когти из своей матки.
Когда-то подруга рассказал мне свой сон, в котором она едет в гору на санках, которые тащит собака. Причем снега нет, и собака надрывается. Тогда она сказала, что собака, наверное, обозначает ее маму. А я знала ее маму, она надрывалась на двух работах и платила за дорогую учебу дочери – это
Таких снов с собаками было еще несколько. В одном сне меня хочет кто-то убить, а я в ответ начинаю мило с ним беседовать, предлагать прогулку – все вместо того, чтобы кричать, бежать или защищаться. Опять появляется собака – мне кажется, как образ моей наивности, тупости, дурацкой невинности.
Мама меня воспитывала так, чтобы я как можно дольше оставалась беспомощной и неумелой, чтобы я не могла без нее обойтись. Даже посуду в доме по сей день моет только она одна. Она может сколько угодно обвинять меня, что я этого не делаю и вообще ей не помогаю, но стоит мне только прикоснуться к посуде в раковине – начинается скандал; в лучшем случае она просто заберет тарелки и скажет: «Уйди». Моя мама очень добрая, хорошая и НАИВНАЯ. Про ее наивность я много думала с детства. У папы была вторая семья лет семь, а она ничего не замечала. Я тоже, кстати, этого не замечала – даже когда жила год с папой отдельно уже в 17 лет. Такая очень крепкая защитная реакция, полное незамечание реальной жизни, а вместо этого сплошное купание в фантазиях и надуманных проблемах. Черт его знает, наверное, с надуманными легче справляться. Важно, что получается вроде бы спокойствие.
Детские качели – образ этой наивности, ухода в детство, типа все легко и прекрасно. Ради этого жертвуется что угодно – сама женственность. Мама, по-моему, не реализовалась как женщина, она разрушила свое женское счастье. Когти в матке – это и есть загубленная женственность, которую я должна была унаследовать.
Есть еще один важный образ, приходивший ко мне во снах: я уезжаю с перрона бабушкиной деревни. Бабушкин дом – центр и прообраз этой «тупости» (я жила с мамой у бабушки без папы последние классы школы). Когда дело касается бабушкиного дома, это обретает размах семейного проклятия. Вот оно: женщины рожают только женщин, как ведьмы рожают только себе подобных девочек. А нереализовавшаяся ведьма – это хуже некуда. Моя бабушка, моя мама и я – старшие из двух девочек. Всегда – две дочки, старшая девочка и младшая. И после замужества старшая как бы сходит с ума, разрушает свою жизнь, губит себя и окружающих. Не окончательно, не так уж страшно трагично, но очень глубоко. В частности потому, что не может построить хорошие, крепкие отношения с мужчиной. Мужчины всегда, изначально – не то.
Я почувствовала, что я третья в ряду, что я могу либо это прервать, либо продолжить. Я долго думала, как я могу это прервать (я ехала от бабушки в электричке тогда, когда это поняла; дело было зимой, и я специально села в неотапливаемом вагоне, где лежал снег, и решила, что не уйду оттуда в тепло, пока не додумаю мысль). Мысль, к которой я пришла, показалась мне элементарной: я прерву это, если рожу сына, а не дочь. А если у меня родится девочка, у меня с ней будут те же отношения, что у мамы со мной, и я загублю ее. Причем я сделаю это еще вернее, потому что мама сильнее бабушки, а я сильнее мамы.
Я понимала и понимаю, что я могла просто выдумать все это «проклятие» и все остальное, что на каком-то реальном глубоком уровне этого, может быть, нет. Но это моя история, в ней – у меня, в моей жизни – это есть, хочу я этого или нет. В моей жизни это единственная правда.
Я рассказала об этом Митьке. Важно, что он был первым человеком, с которым я реально хотела жить после нескольких лет неудач. Он был (и есть) не «очередной» вариант, это – моя судьба. Без подробностей, просто поверьте. Он испугался – во всяком случае, он отнесся к этому очень серьезно вместе со мной. Я думаю, потому, что и я в его жизни значила и значу очень много, что и он был «заведен» на жизнь со мной. И еще потому, что мы с ним похоже думаем и чувствуем в таком символическом мире.
Я рассказала ему, что мне кажется, что собака, которая мне снится – это образ моей матери. Он согласился. Мы говорили про это, говорили о том, что это не надо оставлять просто так, что по этому поводу надо что-то сделать. Я не помню точно, кому в голову пришла идея, что мне надо убить собаку – мне кажется, ему. В любом случае, он эту идею стал очень развивать.
Еще я помню, что мне нравилась как бы красота и величие этой истории. Мне было тогда не важно, убью я собаку или нет, но это вносило в мою жизнь что-то запрещенное, необычное. Мне нравилось, что мы сидим и разговариваем не о покупке нового дивана, а на такие важные и необычные, мистические темы.
Мы оба сошлись на том, что если я убью собаку, не во сне, а в реальности, то это будет серьезный поступок против «детскости» и наивности, против «проклятия», шаг к освобождению и пробуждению от сна. И еще это будет жертвоприношением природным силам дикости, решительности, мудрости – тому, что я в себе давлю.
Помню, что тогда меня это возбудило. Митя сразу сказал, что обычно такие разговоры остаются только разговорами, и предложил назначить срок, до которого я это сделаю. Через два месяца в Вороне должна была произойти мистерия «Пробуждение Спящей Красавицы». Вот это он и предложил считать «сроком исполнения».
Но постепенно эта история как бы забылась. Сначала я очень активно об этом думала, а потом все само собой улеглось. Где-то за пару недель до мистерии разговоры об этом опять разгорелись. В них Митя очень сильно давил на меня. По его словам, если я этого не сделала бы, то я – трусиха, я не отвечаю за свои слова, никогда не вырвусь из плена своих комплексов, и – самое главное – я его не достойна. У нас получался такой расклад, что он – сильный, умный, авторитетный (он же еще и прилично старше меня), а я вот такая… У этих разговоров, как мне казалось, был подтекст: если я этого не делаю, не убиваю собаку, то постепенно могу потерять своего любимого, потому что нам как бы оказывается не по пути; я как бы получалась тогда не достойна его, не составляла ему пару, оказывалась бы и вправду спящей красавицей, а не «амазонкой». Пару раз я рассказывала ему о своих сомнениях, что, может, вовсе и не надо убивать живое существо, все можно было бы решить иначе. Но он был непреклонен. Мне кажется, что ему очень хотелось шоу, захватывающего действа на мистерии. Он вообще западает на нестандартные, запретные, асоциальные расклады.
Я совсем смешалась. Я очень чувствовала желание не делать этого – с одной стороны; с другой стороны, я боялась нарушить свой договор и тем самым нарушить наши отношения. Не будь эти отношения вплетены во всю эту историю, я не сомневалась бы, и об убийстве бы забыла. А тут я поехала на поиски собаки, и мой любимый пожелал мне на прощание удачи в моем героическом путешествии. Сразу же, у той же калитки, я подумала: хрен я тебе привезу собаку на мистерию, хрен ты это увидишь. Я все сделаю сама. И это тоже меня вдохновило.
Я уехала на поиски собаки в центр города. Это было не так легко: собаки как чувствовали, и не велись ни на какие куски жареного мяса. Я-то думала, что сманить дворняжку будет очень просто. Потом на рынке я увидела пса, который лениво валялся у прилавка. Я решила увести его. У меня был подготовлен самодельный ошейник, и я его накинула. Пес особо не сопротивлялся, но люди вокруг стали шуметь, что там я делаю, куда тащу их пса. Оказалось, это рыночный пес, его все тут кормят (кругом стояли мясные прилавки) и любят. У него есть имя и так далее. Я им тут же рассказала историю, что, дескать, уезжаю, мне нужен пес для охраны дома, я его буду любить и кормить не хуже их, и что хорошо, что у пса будет дом. Состояние у меня было такое притупленное, что мне уже даже и стыдно не было. Главное – поймала наконец собаку. Я ее потащила, и тут она начала сопротивляться, просто задыхаться от усилий. И по пути я тоже встречала людей, которые говорили: «Куда вы тянете нашего Тиму?» Я им говорила то же самое. Надо сказать, что я очень миловидная, мне верили сразу. Я даже была одета в белое. На полпути я встретила своего друга, человека очень странного и замечательного. В который раз он явился ниоткуда в трудный для меня момент, в переломный даже момент моей жизни. Мы сели на траву покурить. Он был первый, кому я все рассказала, хотя и в трех словах, что за собака у меня на поводке задыхается. Пока я рассказывала ему все это, на собаке, хотя она и не вырывалась, сам собой развязался поводок. Мой друг показал мне на это и закричал: «Смотри, это знак! Убей собаку у себя в голове, но не надо этого делать в реальности!» Будь я внимательна тогда к знакам, я отпустила бы этого пса и забыла бы о плане убийства. Поводок я перевязывать так и не стала, пес ушел не спеша.
А меня все это навело на мысль, что если убивать собаку, то я имею право убивать только свою. Тогда я поехала к бабушке за своей единственной собакой. Ему было 12 лет. Уже несколько лет он сидел у бабушки на метровой цепи, откуда его никогда не выпускали, боясь, что он кого-нибудь покусает. Когда-то он был любимцем семьи, а сейчас рычал даже на меня и на папу, которого считал хозяином. Это было оправданием для меня – лишить его такой хреновой собачьей жизни.
Состояние у меня уже было полу-трансовое. Я достала в аптеке шприц с раствором, замедляющим движения и реакции, и поехала в бабушкину деревню. Был день, светило солнце. Бабушка удивилась. Я рассказала ей, что забираю собаку к себе домой. Пока она не видела, я уколола пса. Это был страшный для меня момент: подойти к нему и схватить его за хвост, чтобы натянуть на цепи и сделать укол. Руки дрожали, иголка согнулась, я не была уверена, уколола ли я его. Был момент истерики. Потому я подождала. Когда я его отвязывала, он зашатался, и бабушка, заметив это, взволновалась. Еще сильнее она взволновалась, когда я повела его не в сторону вокзала, а в сторону леса. Я сказала, что хочу с ним погулять, чтобы он ко мне привык.
Подходя к лесу, я вспомнила, что недалеко, на речке, есть место, где когда-то, в 15 лет, я отказала своему любимому парню в сексе. Он очень настаивал, это длилось часами, и у меня хватило напора и выдержки, хотя я боялась, что он меня бросит, что я дура, что все в мои годы уже так делают и так далее. Это место символически для меня означало силу, решительность и все подобные темы, ради которых я и отправилась в это якобы героическое путешествие. Там я отстояла самое себя, свой центр – теперь же, идя с собакой по лесу, я совсем этого не чувствовала. Я не очень понимала, где я, кто я, чего хочу и чего не хочу. Я была заведена, как поставлена на программу.
Я пошла на то место, чтобы хоть как-то обрести себя. У собаки еле хватило сил туда дойти. Я долго там сидела, не решалась ничего делать. Потом, когда ждать стало уже глупо, я встала, как бы села на собаку сверху, взяла под голову и перерезала горло ножом. Хлынула кровь. А он не умер сразу, как я предполагала. Он был жив. Это привело меня в ужас. Я резанула еще сильнее, и он все равно был жив. Я отошла и села напротив, понимая, что мне не хватает моего маленького ножа дорезать его. И тут наши глаза встретились. Он смотрел на меня спокойно, совершенно понимая, что – конец. Я тогда еще отметила, как он похож на себя молодого, спокойного, когда он был любимцем семьи. Все бешенство с него спало, не было черт безумия. Он сложил лапы, положил на них голову и тихо умирал. Я сидела напротив и плакала и просила у него прощения. Потом я не выдержала, подошла к нему и еще два раза резанула ему горло. Кричала: «Умирай! Умирай же уже давай!» И он скоро умер.
План был такой: разрезать его и взять мясо на мистерию, и съесть его там, а останки закопать. Я взяла с собой перчатки, чтобы его разделывать, но они мне так и не пригодились, я все делала голыми руками. Чувство совершенного спокойствия пришло ко мне, когда я разделывала его тело. Я рассматривала внутренности, поражалась тому, что он был полчаса назад жив, а теперь я смотрю на его почки, кишки. Я даже выставила свою руку вперед – посмотрела, что она совершенно не дрожит. Все истерики, весь ужас куда-то делись. Это меня тоже поразило, я подумала, что это так может быть у докторов. Но скоро я поняла, что сижу в довольно людном месте. Я не учла, что люди приходят на речку даже весной. Они проходили мимо, и они были в шоке, конечно. Мое лицо было в крови, иногда я пела песни, что-то вроде песни провожания души по-индейски. Но периодическое появление людей меня выбило из колеи, и я не смогла достойно завершить свое дело. Я стала чувствовать себя гонимой, мне стало суетно, неспокойно, тревожно. Я решила не забирать все мясо, потому что взяла уже достаточно. Пришлось отказаться от идеи не оставить от трупа ничего, все использовать, что для меня было уважением к нему. Я достала мешок, чтобы унести его и закопать, но он оказался очень тяжелым. Я не смогла поднять его, да и мешок оказался мал. У меня уже не было сил, и это меня подкосило окончательно. Мысль о том, что мне придется оставить его здесь, оскверняло все мое действо, делало меня ничтожной в собственных глазах. Я затащила его под куст и закидала колючими ветками, чтобы до него не добрались хищники. Хотя это было глупо. Чувствовала я себя грязной тварью, когда делала это, потому что я оставила после себя такой омерзительный след.
Потом, упаковав мясо в рюкзак, я искупалась в речке, смыла кровь, оделась опять в белое и пошла на вокзал. Идя по дороге, я обернулась из-за странного чувства в спине. Вдоль речки километра на полтора, сколько хватало глаза, стояли люди, они повыходили отовсюду и смотрели мне вслед. Я тогда взмолилась: «Господи, что же я сделала? Дай мне знак – добро или зло?» Через минуту пошел дождь, такой приятный, теплый. Мне стало легче, но тревога росла. Потом, около вокзала, я встретила дедушку, такого веселого и довольно странного. В отличие от других деревенских стариков, он никогда не жаловался на жизнь, а наоборот, всегда веселился и шутил, хотя и немножко по-сумасшедшему. С самого детства у меня с ним какое-то особенное общение. Я не видела его давно, а тут он меня узнал и дал мне конфету. Хотелось его расцеловать. Тут пришел поезд, и я уехала.
Я не поехала сразу домой, а приехала к маме и позвонила друзьям, приглашая их на шашлыки. Мне очень нужна была поддержка, я чувствовала себя потерянной и обессиленной. Надо отметить, что мама как взбесилась. Я думала, что она чувствует, что я сделала некий акт против нее, против ее воздействия на меня, и потому так истерит, очень по-другому, чем обычно. Никаких шашлыков никто не делал. Мои друзья были потрясены. Один из самых близких потом рассказывал, что готов был прервать со мной отношения. Другие просто отошли. Я тут же поехала домой. Уже совсем не было сил, было тяжело тащить то мясо, которое я взяла. Никто не хотел мне помогать. Потом неожиданно один из друзей взял пакет у меня из рук и понес до автобуса. Я была ему благодарна за поддержку.
На следующий день начиналась мистерия. Мне показалось, что мой супруг не признал в этом поступке героического путешествия и соответственно не признал меня героиней. Он отнесся к этому как к чему-то обычному, типа «Ну, сделала – хорошо». Все мои стремления быть для него лучшей нейтрализовались. На этой мистерии он выбрал себе другую женщину, которой восхищался. И мысль о том, что я совершила ужасный поступок и глупость, не оставляет меня до сих пор.
Там, на мистерии, в один вечер мы пожарили мясо пса, и я рассказала всем эту историю. Я предложила отведать мясо тем, кто понял меня, а остальным воздержаться. Ели все, кроме одной женщины.
Я дорого заплатила за свой опыт.
Незнакомка
Мюнхгаузен . Уже находясь в Германии, я был приглашен ландграфом Бранденбургским на бал-маскарад, где танцевал с одной очаровательной особой в маске испанки. Там же я увлек ее в беседку, обольстил, после чего она сняла маску…
Как-то на одной мистерии мы устроили занятие в совершенно Темной Комнате. Вот как было дело: весь день мы гоняли народ по горам, занимая постоянно и не давая познакомиться; к вечеру разделили мужчин и женщин, я занимался с мужиками типа войной и охотой, Витка с женщинами лелеяли свои красоты; а потом разными тропами, уже поздно ночью, мы свели наши воинства в маленьком домике. Где была полнейшая темнота: я постарался, заделал окна и т.п. И там я объявил час знакомства – только без слов.
За этот час в комнате много чего напроисходило, но сконцентрируемся на наших героях. Они оба лазали по всей площади, стараясь облапать всех, кого встречали. В смысле, телесно познакомиться. Причем Витка – женщина чувствительная и наблюдательная – знала и идентифицировала практически всех, кто там был. А вот ваш покорный слуга, человек, витающий в облаках или черт знает где, наоборот, совершенно не знал, с кем имеет дело.
Но Витку-то он узнавал? Да, конечно, Витку он пару раз узнавал. Они встречались, мило трепали друг друга по загривку, целовались в щечки и расходились опять.
Кто-то трахался по углам, было слышно.
Кто-то одиноко сидел, никого не подпуская.
И вот я встретил девицу, которая мне просто очень понравилась. Такая ладная и нежная. С нею мы помиловались, потом разошлись, а потом как встретились, так уже почти до конца ласкали друг дружку. Очень она была хороша. Жалко мне было объявлять конец этого часа. Но объявил в конце концов и еще сказал, чтобы расходились мы по одному с интервалами, и что кто хочет, пусть поменяет одежду или прочую внешность, прежде чем сесть за ночной обед.
Выхожу я из Тёмной Комнаты – а девица из головы не идет. Хороша, как хороша! А ведь люди-то все – вот они! Где же ТА? Вожу я туда-сюда головой, вычисляю. Не получается. Измененка сознания. Невнимательность.
Мне не спится. Уже после еды все почти разошлись, а я гуляю по ночному саду и мечтаю. Подходит Виточка и зовет меня спать. «Что, – говорит, – тревожит тебя, добрый молодец?» «Ах, – отвечаю, – скажу тебе всю правду. Встретил я в темной комнате девушку, которая очень уж мне понравилась. А кто это – ума не приложу!» «Да ты что, – говорит заинтересованная Витка, – ну-ка, расскажи!» И я ей рассказываю. Помню я разве что одежду (которую со своей любезной немного снимал). Витка не верит своим ушам. Говорит «Подожди!» и уходит в дом. А возвращается – в той одежде!
То есть это что же получается, товарищи (мог бы написать Зощенко): свою жену не узнал! Да ведь еще хуже: когда узнавал свою жену, то никаких особых чувств. А вот незнакомка – нате, как разбередила! Ай-ай-ай!
Трудно было в это поверить, но факты-то налицо.
С другой стороны, как здорово – лучшая девица женой оказалась!
С третьей стороны, такой сюжет не раз встречался в итальянских комедиях и у самого барона Мюнхгаузена.
Никогда мне этого Витка не простила. «Это доказывает, – говорила она, – твои гнилые убеждения, что жена не может быть любовницей, что жена – это так себе, а вся прелесть – на стороне!»
А что возразишь?
Возразить-то можно, но жене – бессмысленно, а незнакомку, получается, жена съела.
Ревность
Пастор. При живой жене вы не можете жениться вторично.
Мюнхгаузен ( изумленно ). Вы предлагаете ее убить?
Ревность – это ворота в ад. На случай, если кто не знает.
Почетным членом нашей семьи является Анечка, первая Виткина Большая Ревность.
С Анечкой я сам познакомился в поезде. Она читала какую-то муру, я ей дал свою книжку. При этом она всю дорогу нежно миловалась со своим парнем. А после поезда они меня пригласили к себе домой, потому что было еще очень рано. Я позавтракал там и ушел. Все вроде бы было совершенно незаметно и прозаично.
А через три месяца Анечка появилась на моей группе, на второй, в сущности, группе, которая происходила в нашем новом доме, когда мы стали жить вместе с Виточкой, и которую Витка помогала мне готовить и проводить. Занятия уже начались, причем мы все ушли для этого в горы. Анечка опоздала и нашла нас в горах. Мы только что закончили дыхательную медитацию, при которой разделись, а потом все одежды были смешаны и обратно досталось кому что. Кому и вообще ничего. Анечка быстро вникла в обстановку и разделась. Когда я увидел ее сисечки, мир для меня изменился. Уж очень они были хороши и притягательны.
Но это затравка, а сказка впереди. Группа шла своим чередом. Я хотел Анечку, она хотела меня. Тому было много признаков, но вели мы себя вполне пристойно аж до самого конца – еще три дня.
Интересным мотивом было то, что внезапно к нам с гор сошел Павлик – очаровательный парень, который познакомился с Виткой совсем недавно в горах. Он был похож на Витку как ее брат – такая же крепкая смуглая кожа, густющие темно-рыжие волосы, фигура. Они очень явственно сошлись. И тоже хотели друг друга, как мы с Анечкой. И тоже явно в поведении, но без слов.
А меня перло. То есть мною на этой группе овладела такая силища, что, как говорят у нас, ховайся. Я был Большой Шаман. Я был силен и очень спокоен. И в конце группы, когда я ее закрывал, я позволил себе то, на что по жизни никогда бы не осмелился. Я сказал, что у меня остался сильный сексуальный драйв, и что я хочу после группы устроить оргию. И что обсуждать мы это не будем, а просто те, кто хотят присоединиться – пусть приходят в 9 вечера в комнату для занятий. А в 9-15 я дом изнутри запру.
И в 9 вечера там были: я, Витка, Анечка, Павлик, и еще две девицы, дай им Бог счастья. Очень спокойно я посыпал ковер розовыми лепестками, еще что-то такое наделал. Тут Анечка вдруг сказала: «Ну, пока не поздно!» – и шмыг в дверь.
И я тут же чувствую, что без Анечки вся эта затея для меня имеет резко меньше смысла. И – шмыг в ту же дверь. Иду к Анечке, а она уже залезла в постель, чтобы типа спать. Я беру ее на руки, голую, и так и несу в вожделенную комнату. Тогда уже закрываю дверь, и мы начинаем свою веселую оргию.
Но только, как говорится, «недолго музыка играла, недолго фрайер танцевал». Прошло может быть минут 15, мы еще ласкаемся поверху и не приступили к Безумным Сексуальным Актам. Располагаемся мы в комнате примерно так: в одной стороне Павлик и девицы с ним, а в другой – я, Витка и Анечка.
И вдруг Витка очень громко говорит: «Стоп!»
Она говорит: «Стоп, мне плохо. Я ревную. Давайте прекратим».
Конечно, все прекратилось.
Я нередко возвращался потом к этой минуте. Мне казалось, что жизнь меня и Витки от этого водораздела могла пойти по двум руслам. Одно, конечно, реальное, а другое, в сущности, придуманное, то есть совершенно неизвестно, могло ли бы оно на самом деле реализоваться. Мне кажется, что могло. Но Витка, вместо того, чтобы пойти к своему милому Павлику и зажить жизнью своих желаний в ладу с желаниями людей окрест, «выпала на измену», как говорят собратья-планокуры.
Все хотели сразу же разойтись, но я стал просить всех остаться. Я говорил, что давайте добудем эту ночь вместе до конца, раз уж начали. Я страшно ругал Витку – какой кайф испортила! Я буянил почти до утра, народ постепенно расслаблялся и заснул к рассвету. Потом Анечка ушла спать к себе.
Уже утром, когда все мы встали, я пошел к Ане. Она лежала на кровати и позвала меня лечь рядом. Я лег, и мы стали обниматься и целоваться. Она говорила, что хочет меня, но я сомневался и все не входил.
И тут в эту комнату зашла Витка.
Она стояла у двери и смотрела на нас, а мы лежали в кровати и смотрели на нее.
Потом она вышла. (Она рассказывала потом, что хотела облить нас ведром холодной воды, но не решилась – а зря! Эх, как жалко! (ей))
Через полчаса Анечка уехала.
Поделиться книгой: