Помоги проекту - поделись книгой:
Понемногу расположились наши товарищи к Ицхаку. Один пригласил его осмотреть свое хозяйство, а другой показал ему то, что не во всяком месте увидишь. И что же показал он ему? Яму, вырытую им у себя на дворе. Зачем он вырыл ее? Чтобы собирать навоз, удобрять им свою землю. Пока еще яма пуста, ведь нет у него ни лошади и ни коровы, дающих навоз. Но уже подготовил он хранилище для навоза и, если ему повезет, купит себе скотину. Стоял Ицхак и радовался хозяйству — одного и яме для навоза — другого, ведь в те добрые времена были мы всем сердцем с товарищами нашими и радовались за них, как за себя.
Часть семнадцатая
НЕБОЛЬШОЕ ОТСТУПЛЕНИЕ
Распрощавшись с обитателями Эйн-Ганим, гулял Ицхак в окрестностях мошавы, и мысли его были погружены во все увиденное и услышанное. И кажется ему, что он уже видел это и слышал. Вспомнил он одну из тех историй, что рассказывают про его деда реб Юделе-хасида; о том, как однажды реб Юдл отправился в дорогу, чтобы достать денег на приданое для дочери, и оказался в какой-то деревушке, и провел там субботу у одного из тридцати шести праведников, на которых мир стоит. Тот скрытый праведник копал глину для еврейских женщин и обмазывал у них в домах полы в честь субботы, а в субботу говорил не иначе как только на святом языке и не называл свое жилище домом, ведь жилище человека в этом лживом мире нельзя назвать домом. И когда вспомнил Ицхак эти истории, улыбнулся и подумал, а вот я, Ицхак, внук реб Юделе-хасида, провел будний день, и не с одним скрытым праведником, а с целой группой праведников, на которых мир стоит; и даже в будни они говорят на святом языке и роют ямы для навоза, чтобы удобрять землю Эрец Исраэль. А что касается их домов — дом, построенный собственными руками, конечно же может называться домом.
И так Ицхак шел и размышлял, пока не подошел к гумну. Это — то самое гумно, где сиживали мы, бывало, вечерами. Легко было на сердце Ицхака, как у человека, гуляющего в свое удовольствие. Запел он одну из тех песенок, что распевали мы там вечерами:
Обогнув гумно, зашел Ицхак в Рабочий клуб и заглянул там в объявления и в газеты. Но погода была прекрасная, от цитрусовых плантаций и кустов жасмина поднимался чудный аромат, оставил он Рабочий клуб и продолжил прогулку. Дошел до одной из руин Петах-Тиквы, где ужинал в первый вечер, когда пришел сюда искать работу. Велики были надежды Ицхака в тот день, когда он впервые пришел в Петах-Тикву, и велики были его страдания в тот день, когда он ушел из Петах-Тиквы. Прошло время, ушли в прошлое те страдания, другие страдания явились. Смотрел Ицхак на эту развалину, где жил он с Рабиновичем. Не были те дни хороши, но не было в его сердце и тени упрека.
Взглянул на него один из прохожих и спросил его: «Не ты ли тот самый галициец, которого я видел у Едидьи Рабиновича? Разве ты не уехал из Эрец Исраэль?» Ответил ему Ицхак: «Я — тот самый галициец, и, как видишь, я не уехал из Эрец Исраэль». Поздоровался с ним этот человек и пригласил к себе в комнату. Не успели они войти, как послышался удар колокола на цитрусовых плантациях. Сказал хозяин дома гостю: «Пришло время обедать. Садись и пообедаем». Достал несколько апельсинов и полбуханки хлеба, и они ели и пили чай из начищенного медного самовара.
Человек этот — два имени у него было, одно имя — Менахемке-раввин, а другое имя — Стоящий Менахем. Стоящий Менахем — потому что он все делал стоя. А Менахемом-раввином называли его оттого, что когда умер раввин, отец его, и оставил после себя дом полный сирот, а у общины не было денег, чтобы кормить сирот и платить содержание новому раввину, назначили Менахема раввином, пока не нашли для его старшей сестры жениха, подходящего на должность раввина; тогда оставил Менахем свою должность и уехал в Эрец Исраэль. Прибыл он в Эрец Исраэль, и направился в Петах-Тикву, и обивал там крестьянские пороги, как и остальные наши товарищи. Находил работу — брался за нее, не находил — не сетовал. Говорил: «Как я вправе просить работу, так вправе работодатель сказать, что я ему не нужен». Любая работа, какая бы ни попадалась ему в руки, была хороша для него, даже если труды были — велики, а плата — мала. Обычно он говорил: «Я не отказываюсь ни от какой работы и, если бы назначили меня турецким пашой, принял бы назначение». На самом деле, была должность, которую он ненавидел, это — должность раввина, и даже что-то, в чем есть только след этой должности, было ненавистно ему. Однажды хотели двое влиятельных людей в религиозном суде назначить его судьей, но — не захотел, хотя он очень нуждался в то время. Он понимал, что не в любую минуту предлагают работу, и экономил, на чем только мог. До чего дошла его бережливость? Как-то, переезжая на другую квартиру, он взял с собой солому от своей постели, хотя она была уже лежалая, ведь он на ней спал. Но при этом он следил, чтобы постельное белье было чистое и стирал его перед каждой субботой, а если находил в нем дырку, сам чинил его. И также старался он покупать чай лучших сортов, и был у него начищенный медный самовар, доставшийся ему по наследству в отцовском доме. Точно так же, как он следил за чистотой своей постели, следил он за чистотой своей квартиры. Книг не было у него, кроме одного томика Гемары, и он учил Гемару. А когда учил, то стоял, опираясь на стойку, изготовленную собственноручно. Тяжелели его ноги от бесконечного стояния, скидывал он башмаки, и подкладывал бутылку, и вставал на нее.
Рассказал Ицхак Менахему вкратце о том, что произошло с ним в Эрец Исраэль. Менахем стоял, по своему обыкновению, на ногах, дул на чай в своем стакане и внимательно слушал. Закончив рассказ о своих злоключениях, Ицхак улыбнулся и сказал: «Видишь ты, рабби Менахем, я прибыл в Эрец Исраэль обрабатывать землю и беречь ее — а в результате, кто я? Маляр, пачкун». Менахем дул на свой чай и молчал. Зажмурился Ицхак и начал говорить об Эрец и о труде. Под конец воспламенился и заговорил о религии труда.
Посмотрел на него Менахем сердито, покачал головой и сказал: «Религия труда!.. Религия труда!.. Люди, пренебрегающие основами веры, присвоили себе это драгоценное понятие, как эти современные поэты, упоминающие Святое Имя в своих стихах, несмотря на то что и они сами, и их читатели не знают Бога и не хотят знать Бога. Хочешь знать мое мнение? Так слушай! Человек вынужден работать — ведь если он не работает, что он будет есть? Что касается лично меня, нет для меня необходимости в идеях ни об Эрец, ни о труде. Довольно с человека, что удостоился он жить в Эрец Исраэль. И дай Бог, чтобы не пришлось нам стыдиться перед Эрец».
Опустил Менахем глаза и добавил: «Вообще-то должен человек вести себя скромнее по отношению к Эрец Исраэль. И пусть не считает человек, что он оказывает милость Эрец. Пока еще не увидел я всех великих деяний, которые эти мыслители сотворили здесь. А если и сделано что-то, то поневоле сделано. Земля, про которую написано, что глаза Всевышнего — всегда на ней, по справедливости, не будет такой, какой они хотят ее видеть, ведь глаза Всевышнего, естественно, иные, чем глаза изобретателей проектов и советов, старые ли эти люди, молодые или совсем юные, пишут ли они правду об Эрец Исраэль или лгут ради Эрец Исраэль. Однако главная беда не в идеях, а в казуистике, сопровождающей эти идеи. Еще большая напасть — это люди дела, стремящиеся претворить чепуху в реальность. Нечего говорить, что наше избавление не будет таким, каким они себе его представляют, но, когда удостоимся мы полного избавления, будут они первыми, кто станет гнушаться им. Уже многое я сказал, но еще и это скажу тебе: каждый еврей должен стараться изо всех сил, чтобы удостоиться жить в Эрец Исраэль, ибо источник жизни еврейского народа — Эрец Исраэль. А поскольку Эрец опустошена и безлюдна и трудно жить в пустынном месте, мы должны исправить это и заселить эту страну. Если так, если главное — это вдохнуть жизнь в эту землю, не все ли нам равно, если наша работа будет делаться руками иноверцев, как глупцы-крестьяне говорят?! Ответ на этот вопрос заключен в нем самом: с того времени, как пришли народы в землю наследия нашего, не отстроена страна, наоборот — все народы эти, один за другим, опустошали ее больше и больше. Воля Всевышнего видна в этом. Эрец ждала нас, детей своих, чтобы отстроили мы ее. Простые вещи, о которых свидетельствует сама действительность. Опять я наговорил много. Если ты хочешь доказать ничтожность чепухи, вынужден ты поневоле доказывать это речами. Вижу я, что ты сегодня не вернешься в Яффу, и потому — ночуй у меня. Не предложу я тебе кровать, а уложу тебя на полу. Принято, чтобы хозяин уступал свою кровать гостю, а сам спал на полу; а я… я — неженка и не уступаю своей кровати, пусть не случится так, что я пожалею своей кровати и стану уклоняться от долга гостеприимства. Если тебе надо идти по своим делам, возвращайся ко мне ужинать, есть свежий хлеб, и маслины, халва и, нечего говорить, чай из самовара».
Ицхак не вернулся к Менахему. Он пошел в Рабочий клуб послушать лекцию Фалка Шпалталдера о рассказах Переца[35]. А когда кончилась лекция и завершились споры, уже наступила полночь. Уступил ему незнакомый бондарь свое место на куче ячменя в погребе одного из крестьян в Петах-Тикве, а сам ушел к кому-то, потому что на двоих не хватало там места.
Но прежде чем привел его бондарь в свою «спальню», они зашли в столовую выпить стакан чая. Сидело там несколько наших товарищей, и они ели, и пили, и спорили друг с другом по поводу лекции Шпалталдера и по поводу самого Переца. Слово за слово, подошли они к теме языка в стране. Но были среди них те, что не принимали участия в споре, поскольку уже взяли себе за правило в Эрец Исраэль говорить только на иврите и строго следили за своими словами, дабы не вышло из их уст слово на другом языке. Особенно отличался этим Герцель Спивак, он же Нафтали Замир, тот, что утонул в скором времени в озере Кинерет: он заметил тонущего араба и бросился спасать его. Нафтали Замир был знатоком в сокровищнице языка, писал на нем небольшие песенки и сочинял к ним музыку, а под настроение говорил стихами. Он не был на лекции Шпалталдера, так как ненавидел его всеми силами души за то, что тот считал нашу любовь к земле устаревшим явлением. Почему Шпалталдер так считал? Потому что в большинстве передовых стран жители оставляют землю и уходят в города. И точно так же нашу преданность ивриту Шпалталдер считал ненужной. Говорил Шпалталдер: «В то время как крупные газеты выходят на идише, великая литература возникает на нем, писатели и журналисты кормятся им, вы хотите заменить его мертвым языком». Однако мы оказали ему честь, потому что мы великодушны и мы позволяем нашим противникам больше, чем любящим нас.
Вошел Шпалталдер с большим шумом, и швырнул шляпу на стол, и взъерошил свою шевелюру:
— Друзья, я голоден, как собака! Найдется тут что-нибудь поесть?
Увидел, что все увлечены спором и никто не спешит принести ему чего-нибудь поесть. Сказал им:
— К чему нам словопрение такое?
Ответил Нафтали:
— Да, лучше пусть принесут ему недожаренное или переваренное жаркое.
— И что же еще принесут мне?
— Козленка в материнском молоке.
— Но ведь на это в Торе запрет!
— У такого человека, как ты, перед Торой пиетет?
— Рифмы твои перекатываются, как помет.
— Дорогой господин, зевни пошире, и я наполню ими твой рот.
Спросил один из присутствующих:
— Кто знает слово, для которого рифмы не видно?
Ответил Нафтали:
— А тот, кто — не знает, пусть ему будет стыдно.
Сказал один:
— Я знаю одно слово такое, например, Фалк Шпалталдер.
Ухмыльнулся Нафтали:
— Пусть причешут ему голову и жопандер.
Сказал Шпалталдер:
— Твоя рифма — не рифма, дорогой Нафтали.
Ответил Нафтали:
— Если правда — твоя, то к чему все мои труды?
— Потому что слова такого нет.
— Ну так что ж, теперь оно выйдет в свет.
— Однако это слово по правилам грамматики так нельзя писать.
— Ага! Господин Жопандер и Шпалталдер уже пошли плясать!
— Рифму получше к имени моему ты не мог сочинить?
— От любой рифмы к твоему имени может стошнить.
— Ну а ты, господин имярек, как зовут тебя?
— Ой! Из-за грехов своих забыл я, как нарекли меня.
Спросил тут один:
— А допустим, ангел смерти тебя вопрошает?
Засмеялся Нафтали:
— Отвечу, что мертвые ничего не знают.
Сказал Шпалталдер:
— Поесть мне чего-нибудь дайте!
Подхватил Нафтали:
— Или падаль, или трефное ему подайте!
— Закрой свой рот, юнец! Чтобы я не слышал больше твои слова!
— Не я, а ты замолчи сперва.
Сказал Шпалталдер:
— Видели вы такого? Он не умеет вести себя!
Ответил Нафтали:
— Как ты поступил с Перецом, так поступил с тобой я.
Как бы то ни было, принесли Шпалталдеру мясо и вино; вмиг покончил он со всем, что стояло перед ним, и приказал принести ему еще, ведь он был ужасно голоден; с того момента, как он поднялся на трибуну, не было у него ни крошки во рту, и живот его гудел, как барабан. Постучал он вилкой по тарелке, поторапливая официантку, и сказал: «Оттого, что евреи привыкли ожидать прихода Мессии, приучили они себя всюду ждать. Но я хочу получить свою порцию немедленно». Пока его собеседники наслаждались его мудростью, взглянул он на Нафтали. Сказал ему: «Теперь готов я забавляться твоими рифмами». Спрятал Нафтали свою злость в глубине сердца и принялся читать Шпалталдеру:
Менахем ждал своего гостя. Гудел самовар, а он стоял и учился до рассвета. А когда наступило утро, не пошел спать, потому что никогда в жизни не касался головой подушки днем. И так как не было у него работы вне дома, учился весь день и закончил трактат из Гемары. А так как другого трактата не было у него, вернулся к началу, говоря при этом: слова эти имеют отношение ко всем временам и к любому периоду в жизни человека, и иногда ты почувствуешь на сто первый раз то, что не почувствовал в предыдущие сто раз. И он пожалел тех, кто работает сейчас в поле и не понимает, до чего же хороша Гемара для тех, кто ее учит.
Часть восемнадцатая
СНОВА МЫ В ЯФФЕ
Назавтра встал Ицхак рано утром и поехал в Яффу. Вышло так, что в том же дилижансе, где сидел он, сидела Пнина. Глаза их встретились, но было похоже, что взгляд ее недобр. На самом деле не было в сердце Пнины ничего против него, как не было в ее сердце ничего против любого человека в мире, просто огорчение, проглядывающее в ее глазах, делало ее взгляд тяжелым. Ведь она отправилась в Эйн-Ганим, потому что хотела вырваться из шумного города, и вдохнуть запах земли, и повидать свою лучшую подругу. Вырвалась она из Яффы, и вдохнула запах земли, и увиделась со своей подругой, а в итоге — возвращается она в Яффу, а ее подруга намерена вернуться в галут. Что сказала ей подруга? Заповедь для каждого человека — приехать в Эрец Исраэль, да, а вот погубить все свои годы здесь — нет такой заповеди от Бога. Думает Пнина, теперь, когда моя подруга собирается возвратиться за границу, должна я удвоить свои силы, но что такое — я и что такое — мои силы, даже помноженные на сто? И разве оттого, что я работала на сборе цветков герани или на сборе апельсинов, вправе я считать, что сделала что-то? И вновь промелькнула в ее прекрасных черных глазах боль, боль еврейской женщины, желающей делать как можно больше добра, но не хватает у нее на все рук. Почувствовал Ицхак, что взгляд ее стал мягче и заговорил с ней. О чем он говорил и о чем не говорил! Об Эйн-Ганим и о его жителях, о Петах-Тикве и о ее Рабочем клубе; о тех наших товарищах, кого не устраивают поселения, основанные на деньги, собранные сионистским руководством — в любом учреждении, не созданном силами самих рабочих, они видят следы «халуки», от которой настоящий рабочий должен держаться как можно дальше. И когда рассказал Ицхак Пнине обо всем, что видел и слышал с того самого момента, как вышел из Яффы, захотелось ему пересказать ей немного из речей Менахема, но почувствовал он, что онемел у него язык, и тогда он замолк. Замолчав, он погрузился в размышления обо всем сказанном, пока не прибыли они в Яффу.
Вернулся Ицхак к своим делам, но, стоит сказать правду: не к делам возвратился, а к безделью. Только до его похода в Петах-Тикву Соня была причиной этого безделья, а после возвращения из Петах-Тиквы появились другие причины или, стоит сказать правду, он сам был причиной. Так ли, иначе ли — понял Ицхак, что плохо ему здесь и нужно ему отправиться в другое место.
В эти дни услышал Ицхак об одном сапожнике в Яффе, который оставил свое ремесло, и жену, и маленьких детей, уехал в Иерусалим и остался там в бейт мидраше[37] бреславских хасидов. Простой сапожник, который шьет башмаки, поступил так, потому что душа его жаждала совершенства! Ицхак не был готов к этому, но он знал, что новое место — новое счастье. Есть люди, способные в любом месте жить своей жизнью согласно своей цели и желанию. Ицхак не принадлежал к этим людям. Он не был слабохарактерным человеком. Мы видели, что в то время, как для других сионистов достаточно произносить речи и собирать деньги, он совершает алию в Эрец Исраэль. А это ведь не такое простое дело. И если бы он нашел работу в полях и виноградниках, стоял бы прочно на земле — и мы все вместе пели бы гимн земле и труду. Но поневоле, не от хорошей жизни, сделался Ицхак тем, что он есть, то есть бродягой с кистями и ведерком, и мы тоже последуем за ним. Пока что живет Ицхак в Яффе и каждый день ждет каких-нибудь перемен. К добру или не к добру, но на середине пути мы не оставим его.
А что же Соня? Она днем работает в детском саду, а вечера проводит в театральной студии. И уже некоторые поклонники ивритоязычного театра предсказывают ей, что она будет великой актрисой. Великой актрисой она не стала. Но на всякий случай записал Горышкин в своем блокноте то, что говорили о ней. Горышкин не упускает случая, чтобы не записать в своем блокноте что-либо. На данный момент эти вещи кажутся не столь важными, но в будущие времена, думает он, увидят в его записях памятник истории Эрец Исраэль. И поскольку Соня не интересуется делами Ицхака, не знает Ицхак, как ему поступить, что делать и чего не делать.
Часть девятнадцатая
ИЦХАК ПРОЩАЕТСЯ С СОНЕЙ И ЕДЕТ В ИЕРУСАЛИМ
Много раз Ицхак хотел поехать в Иерусалим — и не ехал. Когда он был без работы, не было у него денег на дорогу. Когда начал работать и зарабатывать, боялся оставить работу, чтобы не наняли вместо него других. Тем временем познакомился он с Соней. Познакомившись с Соней, опасался расстаться с ней и уехать в другое место. Когда она стала чуждаться его, вернулся он к мысли об Иерусалиме.
Как-то раз встретил он Соню. Пошел провожать ее. По дороге заговорили они об Иерусалиме. Сказал Ицхак: «Я еще не был там». Сказала Соня: «Каждый, в ком есть капля крови, а не цветная водичка, едет и смотрит». И добавила Соня: «Нет места в Иерусалиме, где бы я не побывала. Что только я видела и чего не видела! „Бецалель“ и профессора Шаца, кабинет Бен Йегуды[38] и стол, на котором он писал большой словарь в тюрьме. И все дни, что я провела в Иерусалиме, я не спала. Днем осматривала древности, а по ночам гуляла со студентами „Бецалеля“ по стенам города и мы танцевали при свете луны».
Нежный румянец покрыл вдруг ее лицо, как в ту ночь, когда отдал ей Ицхак свой первый поцелуй. Увидел это Ицхак, и сердце его задрожало, как золотые волоски на ее верхней губе. Протянул он руку погладить ее по голове. Отдернула она голову и сказала: «Идем!» У своего дома она протянула ему руку и сказала: «Прощай!» Не успел он ответить, как она исчезла.
В те дни душа его была полна противоречий. Хотел он поехать в Иерусалим — и хотел остаться в Яффе. Оставил он свое ремесло и целыми днями бродил по городу. Однажды встретила его Соня на улице и была поражена, что он бродит без дела. Сказал он ей: «Уезжаю я в Иерусалим, а работу оставил». Кивнула ему Соня головой и сказала: «Наконец-то», — как человек, которому надоел его друг, беспокоящий его больше, чем надо, и он говорит: наконец-то ты понял, что пора исчезнуть; и не спросила она его, когда он вернется, а спросила, когда он едет. Сказал Ицхак: «Я еду в Иерусалим искать работу». Улыбнулась Соня: «Ты придешь попрощаться со мной?» Протянула ему руку и ушла.
Ицхак отправил свои вещи на вокзал и пришел к Соне проститься. «Уезжаешь?» — сказала Соня. «Уезжаю», — сказал Ицхак. Сказала Соня: «Раз так, не буду задерживать тебя». Почувствовала, что нехорошо так говорить, смягчилось ее лицо, и она спросила: «Когда отходит поезд?» Прошептал Ицхак в ответ: «Через час». Сказала Соня: «Переоденусь и провожу тебя на вокзал». Надела лучшее из своей одежды и пошла с ним.
По дороге снова спросила: «Когда отходит твой поезд на Иерусалим?» Сказал Ицхак, запинаясь: «Через час он отходит отсюда». Сказала Соня: «Если так, к чему торопиться? Зайдем в кафе и попрощаемся за порцией мороженого. Согласен?» Кивнул он ей головой в знак согласия. Сделала Соня вид, будто не видит, и сказала: «Почему ты молчишь, скажи: да». Сказал Ицхак: «Хорошо, зайдем в кафе».
Зашли они в кафе и заказали мороженое. Не успели попробовать, как оно растаяло. Съев свою порцию, взглянула Соня на Ицхака, и перед ее внутренним взором прошли все ее поклонники. Иногда они — такие, иногда — другие, но Ицхак всегда с ней один и тот же и ни разу не согрешил перед ней. Взяла она его руку и попросила у него прощения. Подумала и сказала: «После этого растаявшего мороженого не мешает нам выпить крепкий кофе. Хочешь?» Ответил Ицхак: «Да». Сказала Соня: «Твой голос слаб, как будто нет у тебя воли. Никогда, Ицхак, не просил ты у меня хоть что-нибудь». Очнулся Ицхак и сказал: «Никогда я не просил у тебя хоть что-нибудь, потому что казалось мне: с тобой мне ничего не нужно». Подняла Соня глаза и оглядела его, и он тоже взглянул на нее. С того самого дня, как он познакомился с ней, не казалась она ему такой красивой, как в это мгновение. Взял он ее за руку и попросил ее: «Соня, напиши мне!» Сказала Соня: «Напишу тебе, напишу тебе». Закрыл Ицхак глаза. Посмотрела Соня на него и спросила: «Почему ты закрыл глаза, Ицхак?» Прошептал он в ответ: «Я читаю твое письмо». Сказала Соня: «С закрытыми глазами?» Открыл он глаза и сказал: «Никогда в жизни не видел я письма от девушки». Спросила Соня: «Никогда в жизни не видел ты письма от девушки?» Закрыл он снова глаза. Сказала Соня: «Ненаписанные письма ты читаешь». Кивнул Ицхак головой, и печальный свет блеснул из-под его сомкнутых век.
Хозяин кафе принес две чашки кофе. Засмеялась Соня и сказала: «Хотела я выпить с тобой крепкий напиток, а он принес нам кофе с молоком. Если хочешь ты попробовать настоящий кофе, иди к арабам, как делали мы с Рабиновичем. Опять ты грустишь? Порцию печали ты хочешь оставить мне перед своим отъездом? Когда отходит твой поезд?» Сказал Ицхак: «Уже пришло время вставать». Сказала Соня: «Ну так вставай, и пойдем, но с высоко поднятой головой». — «Да-да, — подхватил Ицхак, — с высоко поднятой головой». Сказала Соня: «Ты повторяешь мои слова». — «Да-да», — сказал Ицхак. Рассмеялась Соня и сказала: «Оставь свои поддакивания и дай мне руку». Взяла его за руку и подняла со стула. Быстро-быстро расплатилась, купила плитку шоколада и зашла к немцу-кондитеру, купила разного печенья и дала Ицхаку с собой в дорогу. Взяла его под руку и пошла с ним. Замедлил Ицхак свой шаг, чтобы растянуть дорогу. Но дорога коротка. Не прошло и четверти часа, как они пришли на вокзал.
Поезд опаздывал. Те, что прибыли и боялись, не опоздали ли, начинали злиться на турок: как это те не понимают время — пишут в расписании, что в такой-то и такой час прибывает поезд в Яффу, а на деле — его нет. Ицхак не огорчается и не злится. Наоборот, прекрасно делает поезд, что опаздывает, и хорошо бы — не пришел вовсе. Начал он воображать себе, как он возвращается с Соней в город и снимает себе комнату в немецком квартале вроде комнаты Рабиновича, а там… Не успел Ицхак закончить, как послышался резкий гудок и тарахтение подходящего поезда. Ицхак протиснулся внутрь вагона, а Соня помахала ему платком и крикнула: «Прощай, прощай, прощай!»
Вздрогнул поезд и тронулся с места. Тот, кто занял себе место, сидит, будто боится, что вытянут из-под него сиденье. Тот, кто не нашел себе свободное место, бродит с сердитым и умоляющим выражением лица. Как только все пассажиры нашли себе места и расположили свои вещи, они принялись знакомиться друг с другом и говорить о турецком паше, споры о котором еще не утихли, и о всяких других проблемах, число которых все возрастает. Потом оставили общие проблемы и перешли к собственным делам; потом заговорили о комитете ешив и о халуке, про то, что касается всех и каждого.
Ицхак сидел на занятом им месте. Временами чудилось ему, что все еще идет он с Соней, а временами чудилось ему, что он все бредет и бредет и не знает, зачем он бродит и куда он идет. Приподнял он голову и огляделся вокруг. Все до одного люди — чужие ему, и даже он будто чужой сам себе. Вспомнил он, как провожал Рабиновича, своего друга, и сравнил его отъезд со своим отъездом. Как это было? Друг его Рабинович отправился за границу, а он пошел провожать его и встретил Соню. Погруженный в свои размышления, он вытащил шоколад, который дала ему Соня, и отломил себе кусочек. Увидел, что смотрит на него ребенок, и отдал ему этот кусок. Вскочил отец ребенка, и выхватил шоколад из детских рук, и выбросил в окно, и заорал на мать ребенка: «Корова! Где твои глаза? Ты что, не видишь, что „этот“ дает нашему ребенку?» Почувствовали соседи Ицхака его обиду и решили отвлечь его беседой от этого глупого фанатика, не понимающего, что шоколад — кошерный продукт.
В ходе беседы спросил их Ицхак: где можно остановиться? Начали обсуждать, какая гостиница хороша: Талесмана или Рабиновича? А если Рабиновича, то какого Рабиновича? Рабиновича из Варшавы или Рабиновича из Гродно? И принялись рассказывать о том, что, если один из Рабиновичей переезжает, тут же переезжает его соперник, другой Рабинович, и снимает дом для своей гостиницы напротив.
А поскольку заговорили они о гостиничном бизнесе, припомнили старые времена, когда не было во всем Иерусалиме гостиниц. Одни считали, что это было плохо, другие считали, что это было хорошо, ведь заповедь гостеприимства была дорога для еврейского народа, и не приходило в голову ни одному еврею извлекать из этого выгоду; наоборот, каждый, кто встречал путника, богатый ли, бедный ли, приводил его к себе домой, и кормил, и поил его, и укладывал спать, и заботился о нем не для того, чтобы получить плату; и делал это гораздо лучше, чем заботятся о своих постояльцах все хозяева отелей, у которых даже глазом моргнуть стоит денег.
«К чему упомянули тут Рабиновича, — спросил себя Ицхак, — и если шоколад — кошерная еда, что увидел в нем тот хасид? Почему выбросил его? Итак, советуют мне остановиться у Рабиновича». Поднял Ицхак глаза, чтобы спросить, к какому Рабиновичу советуют они ему пойти? Понял это один из попутчиков и намекнул ему, как приятелю, чтобы тот послушал, о чем говорят.
Сидели себе пассажиры в поезде и вспоминали прежние времена и прекрасные качества, которыми прославился еврейский народ. Был там, в поезде один знаток Торы, из старых иерусалимцев. Сказал он им, своим попутчикам: «Слышу я, что вы говорите о гостиницах, раз так, расскажу вам про один случай со мной в связи с этим. Однажды отправился я собирать пожертвования для ешивы „Эц Хаим“[39] и приехал в Ришон ле-Цион. Встретил я там рабби Хаима-Дова, моего друга. Спросил он меня: „Что ты здесь делаешь?“ Сказал я ему: „А ты?“ Он ответил мне: „Я назначен сюда резником“. Спросил я его: „Как у тебя с заработком?“ Сказал он мне: „Слава Богу, часть заработка я получаю от моего ремесла, а остальное дает мне другое занятие“. — „Что это?“ Сказал он мне: „Я открыл нечто вроде постоялого двора, что зовется отелем, и тебя я прошу тоже остановиться у меня. Ведь известно тебе, что мой дом, слава Богу, кошерный для самых строгих блюстителей закона“. Тотчас взял он мои вещи, и привел меня к себе домой, и накрыл для меня стол с самыми лучшими кушаньями, и постелил мне свежую постель, и уделил мне много времени. Спустя три дня, когда подошло мне время уезжать, хотел я расплатиться с ним. Улыбнулся он и сказал: „Разве я хозяин гостиницы, чтобы брать плату? Просто я понял, что тебе нужна гостиница, и предоставил тебе гостиницу“».
Ицхак сидел и потирал большим пальцем правой руки мизинец левой руки. Итак, думал, итак… еду я в Иерусалим. Во всяком случае, должен я поблагодарить Соню за то, что она обошлась со мной хорошо и даже дала мне с собой припасы в дорогу. Правда, если бы не дала она мне шоколад, я бы не опозорился. Итак, через час я прибуду в Иерусалим, ведь я еду в поезде в Иерусалим, и это я понимаю, хотя и не изучал логику.
Дернулся поезд, как обычно, замедляя ход. Тут постоял немного и там постоял немного, пока не прибыл к заходу солнца в Иерусалим. Похватали все свои вещи, пробегая мимо своих попутчиков и не замечая их. Остался Ицхак на вокзале и не знал, куда пойти, подобно многим, прибывающим на новое место. Подошел к нему возчик и взял его вещи. Потащился Ицхак за ним следом и поднялся на его повозку.
Книга вторая
ИЕРУСАЛИМ
Часть первая
ПРИБЫТИЕ В ГОРОД
Катится повозка меж утесами и скалами, отвесными кручами и горными пиками. Эти — смотрят сердито, а эти — наводят ужас. И те и другие грозятся рухнуть на истертую землю под их ногами, а истертая земля эта петляет и обвивается как змея вокруг повозки. Не успевает земля проглотить ее, как выносят лошади повозку и комья земли осыпаются с нее.
Оглянулся возчик назад. Увидел он кучку людей; бредут они от холма к холму и стонут под тяжким бременем дороги. Придержал он лошадей и, показывая на пальцах, крикнул: «За столько-то и столько-то грошей я доставлю вас в город». Но эти скряги — деньги для них дороже собственного здоровья — отказались они ехать и предпочли идти пешком. Разозлился возчик на самого себя: добра он желал этим неблагодарным, а те из-за платы в три-четыре гроша готовы застрять в пути, не поспеть на утреннюю молитву в синагоге и не услышать кантора, распевающего «Благословите Господа Благословенного!». Поднял он кнут и засвистел им в воздухе. Рванули лошади и подняли такую пыль, что она накрыла и их самих, и всех этих «двуногих» вместе с их поклажей. И снова покатилась повозка, как и прежде, поднимаясь в горы и спускаясь в долины.
Подул ветер. Поднял пыль и швырнул ее скалам в лицо. Все вокруг изменилось и «послышался тонкий, едва различимый звук»[40], как будто оплакивают тут кого-то в горах. Молчаливая грусть окутала вдруг сердце Ицхака; так бывает с человеком, к которому приходят с известием, и он не знает, к добру ли это. Придержал возчик лошадей, пустил их шагом, и запел тихонько молитвенный напев.
Посмотрел Ицхак вперед, и сердце его забилось, как у человека, приближающегося к своей заветной цели. И от утешения, пришедшего к нему от голоса старика, сидевшего и напевавшего нигуны молитвы, ушла грусть из его сердца. Открылась перед ним вдруг стена Иерусалима, увенчанная огненной короной, алой с золотом, окутанная серо-голубыми облаками; и облака вырезают на ней фигуры золотые и зеленые, цвета старинного серебра, и раскаленной меди, и сиреневого олова. Приподнялся Ицхак и хотел сказать что-то, но застыл у него язык во рту, как у немого певца. Сел он снова и замер, как бы плывя в молчаливом танце.
Поделиться книгой: