Помоги проекту - поделись книгой:
— Занята она, госпожа Цвайринг?
— Когда человек не работает и ему нечего делать, он залезает во все дыры и щели и находит там вещи, от которых хотел уже избавиться, но начинает возиться с ними, лишь бы занять себя, — улыбнулась Соня.
— Уже сказал Толстой, что после грехопадения Адама не может человек сидеть без дела. Итак, штопает госпожа свои чулки? Прекрасно! Чулки — это такая вещь, что невозможно обойтись без них. Я пришла к госпоже Цвайринг спросить: быть может, госпожа сумеет прийти завтра в садик, я хочу устроить себе выходной.
— Идет госпожа встречать брата в порт?
Покраснела госпожа Гофенштейн и, запинаясь, сказала:
— Мой брат еще не прибыл, и кто знает, приедет ли он. Я, может быть, пойду завтра погулять… с Осипом.
Подумала Соня про себя: вряд ли все так просто — Пуа Гофенштейн, директор детского сада, оставляет детей из-за того, что захотелось ей погулять с Осипом…
Пуа Гофенштейн любит детей, и все ее существование связано с малышами в саду. И даже если бы дали ей все блага в мире, не оставила бы она своих нежных птенчиков. Однако произошло нечто исключительное. Осип собирается вернуться в Россию. Почему? Потому что он бежал от службы в армии, и отец его должен заплатить штраф. Но ведь отец — бедняк, и нет у него денег, чтобы заплатить штраф. Поэтому возвращается Осип в Россию, чтобы пойти в армию и освободить отца от выплат. И хочет Пуа Гофенштейн провести с ним день перед его отъездом.
Никогда в жизни не приходила в голову Пуе Гофенштейн мысль, что такой человек, как Осип, может понравиться ей, ведь ничто не связывает его с Эрец Исраэль — ни работа на земле, ни язык иврит. И она, Пуа, тоже ничего не значит для него. Но она не знает, что именно она побудила Осипа оставить страну: ведь с того времени, как она приблизила его к себе, ему кажется, что он скатывается в глубокое болото мелкой буржуазности. Дошло дело до того, что как-то раз он почистил свои ботинки ради нее. Но он отомстил ей: выйдя из ее дома, провел ботинком поверх другого и испачкал их.
Никогда прежде не видела Соня в Пуе Гофенштейн женщину, а в Осипе — пару ей. Оба они казались ей воплощением некоей идеи. Теперь, когда они отправляются на прогулку, они поднялись в ее глазах. И она мягко сказала: «Госпожа Гофенштейн может положиться на меня, я постараюсь заменить ее. Хотя и сомневаюсь я, что найдется тут кто-нибудь, достойный заменить ее».
Ицхак попрощался и ушел, а госпожа Гофенштейн протерла свои очки и посмотрела ему вслед тусклыми глазами.
Пройдя несколько шагов, он остановился вдруг, как человек, у которого пропала очень дорогая вещь, и необходимо найти ее. Он зажмурил глаза, и защипало у него в носу. И как защипало у него в носу, так защемило у него в сердце. Небо было полно мелких звезд, но ночь была темная, и в темноте светилась лампа Сони.
«Итак, — сказал Ицхак сам себе, — итак, пришел я к ней… пришел я к ней… ведь она не пришла ко мне… не пришла ко мне… И она сидела себе… сидела себе… и ее чулки лежали на ее коленях… на ее коленях… потому что чулки обычно рвутся, а раз они рвутся, нужно их штопать… штопать. И эта Гофенштейн ввалилась вдруг в дом именно в то время, что я сидел с Соней, и рассказывала всякое о грехе первого человека…»
И опять появились перед ним Сонины чулки, лежащие на ее коленях; и весь гнев, бывший в его душе, исчез, и вновь любовь охватила его душу.
«Зачем я зажал платок в руке? Или хотел я вытереть слезы? Но ведь я не плакал, просто показалось мне, что я хочу чихнуть. Показалось мне, но я не чихнул. Апчхи!.. Когда казалось мне, я не чихал, а теперь, когда не кажется, чихнул. Теперь… пойдем. Пойдем, ведь нет смысла стоять. И действительно, я не стою ведь, я иду. И я иду, потому что не стою. Это ясно каждому человеку, даже тому, кто не учил основы логики. Соня — образованная девушка, а я… если бы не познакомился я с Соней, тоже занимался бы самообразованием, ведь до знакомства с ней я обычно сидел дома и читал книги. С другой стороны, нельзя отрицать, что я приобрел от нее некоторые познания, да только не похожи знания, приобретенные человеком из беглых разговоров, на знания, полученные человеком от штудирования книг. Итак, из-за греха первого человека… Но ведь он согрешил из-за Хавы, почему же обвиняют в этом грехе Адама?»
Ицхак подошел к своему дому, и вошел в комнату, и пошел к кровати, и заколебался, раздеваться или нет. «Она спит, — прошептал Ицхак. — А если даже не спит, невозможно вернуться к ней в такой час. Сейчас мне не остается ничего другого, как лечь в кровать. Засну ли? Вопрос».
Разделся Ицхак, и скинул башмаки, и вытряхнул из них песок, при этом надолго замирая от действия к действию. Потом — забрался в кровать и закутался в простыню, сомкнул глаза и прочел молитву на ночь, растягивая и повторяя каждое ее слово, подобно человеку, возвратившемуся в середине темной ночи в темный дом и пробующему все свои ключи в поисках того из них, что отомкнет замок. Потом — раскрыл глаза, как ребенок, ждущий маму; вот она придет и пожелает ему спокойной ночи. Наконец — сомкнулись его глаза сами собой, и он задремал.
Проснувшись утром — был поражен. Каким образом пришел ко мне сон этот? Не ждал я его, а он пришел. И даже не снилось мне ничего, ни плохих снов, приходящих, чтобы напугать, ни хороших, конец которых — разочарование. А может быть, я видел сны, да забыл их. Сколько их, чулок у Сони? Двадцать… тридцать… когда она починит их все — придет ко мне.
Слез он с кровати и приготовил себе завтрак. Пришел молочник и принес молоко. И хотя осталось у него все молоко со вчерашнего дня, взял он свою обычную порцию и доел то, что приготовил себе вчера на ужин с Соней, удивляясь сам себе при этом, что ест с аппетитом, и говорил себе: «Соня еще спит, спит. Или, может, уже встала, ведь она обещала Гофенштейн заменить ее». Когда он произнес «Гофенштейн», ощутил нечто вроде маленькой мести, так как не прибавил к ее имени «госпожа», как было принято называть ее. Машинально убрав посуду со стола, он осмотрел свои носки, нуждающиеся в починке, и вышел на работу.
С наступлением полудня оставил Ицхак свою работу и пошел бриться. Потом зашел в столовую пообедать. Потом вернулся к себе в комнату и привел себя в порядок перед встречей с Соней, напевая при этом что-то вроде куплета: «Сколько их, ее чулок? Двадцать, тридцать? Когда заштопает их все, придет ко мне». Ясно было ему, что она придет, и всякий раз проверял он комнату, поправляя что-нибудь, пока не прошел день и не начал он опасаться: вдруг она придет, а я еще не закончил все свои дела.
День прошел, но Соня не пришла.
Соня не пришла. Ицхак был уверен, что ей стыдно за то, что поступила с ним несправедливо; и пробудилась в нем жалость к ней, и он решил проявить к ней снисхождение. Решил пойти к ней и протянуть руку для примирения. И себя ему тоже стало жаль — ведь он так одинок.
Пуа и Осип уже возвращались с прогулки. Она была усталая, но счастливая. Осип шел впереди и так держал свою трость, будто лишь она одна осталась ему от их вояжа. Увидела госпожа Гофенштейн Ицхака и сказала чуть визгливо и ребяческим тоном: «Прогулку сегодняшнюю я никогда не забуду. Мы были в Кфар-Сабе и дошли до Антипатриды. Живем мы на нашей земле и не знаем ее. И арабы — совершенные джентльмены. Один эффенди пригласил нас к себе домой и принимал нас, как дорогих гостей. Что скажет он, господин Кумар, на это? Салат, которым он угостил нас, стоит всех деликатесов мира. И самовар у него есть, настоящий самовар, русский самовар. Дал ему самовар господин Айзенберг из Реховота. Жаль, что мы не умеем говорить по-арабски. Но мы поняли друг друга. Не так ли, Осип? Как он сказал тебе? „Харашо“, прямо как русский от рождения. До чего же здоровые зубы у их женщин! Я не верю в байку, что есть богатые арабки, которые вырывают себе здоровый зуб и вставляют золотой от зависти к нам, европейцам. Я была бы готова отдать все мои деньги и золото, лишь бы были у меня здоровые зубы, как у них. Правда, господин Кумар, между нами, нет у меня ни грамма золота, кроме золотого наполеондора, приготовленного на плату за квартиру. Испанская пословица гласит: здоровый зуб прекраснее любого драгоценного камня. Вижу я, что господин спешит, и не смею его задерживать. Пожалуйста, пусть передаст он привет от меня госпоже Цвайринг и, пожалуйста, пусть скажет он ей спасибо от меня за то, что согласилась она по доброте своей заменить меня в саду. Не знаю, как это случилось со мной, что я оставила этих милых деток и отправилась гулять. Но эта прогулка стоила того. Не так ли, Осип?»
Осип кивнул головой и сказал: «Гм…» И во время «гм…» поднял свои глаза и взглянул сердито на Ицхака. Показалось ему, что этот маленький палестинец смотрит на него с подозрением. «Куда?!»— спросила в испуге госпожа Гофенштейн Осипа, вознамерившегося идти. «Гм… — ответил Осип. — Но ведь нужно мне купить себе что-нибудь на ужин». — «Что это вдруг? Разве не решили мы вместе, что будем ужинать у меня дома?! Итак, господин Кумар… что это я сказала господину?..» — «Что?» — спросил Ицхак в панике. Улыбнулась Гофенштейн и сказала: «Уже забыл он, что я ему сказала. Разве не сказала я ему, чтобы передал он привет…» — «Да-да», — сказал Ицхак и отправился дальше.
Та же лампа, что освещала ему вчера дорогу к ее дому, светила ему и в эту ночь. Но в эту ночь он продвигался еле-еле. Поторопится — и сделает огромный шаг вперед, остановится — и на месте замрет.
Соня сидела, как и вчера, в кресле, купленном у княгини Миры, и маленькая подушка была подложена в изголовье кресла, прикрывая места, с которых слезла краска. При его появлении лицо ее вытянулось, и губы искривились дугой, и нечто вроде пухлой складки опоясало ее подбородок и сделало ее лицо более женственным. Потом складка спустилась на шею, а подбородок заострился по направлению к Ицхаку, и губы приоткрылись немного. Взглянула она на него без удивления. Хоть и не ждала она его — знала, что придет; а раз знала, что придет, то и не удивилась.
В тот час она не занималась чулками. Но занималась тем самым одеялом, про которое вчера подумал Ицхак. Протянула Соня Ицхаку кончики пальцев с иголкой между ними и вернулась к своему занятию.
Стоял Ицхак перед Соней и не смел взглянуть ей в лицо. Поэтому смотрел он на одеяло на ее коленях, а с одеяла сердито смотрела на него собака точно так, как сердитый Гриша, которого мы терпеть не можем. Повернул Ицхак голову в другую сторону, сдвинулось одеяло на Сониных коленях, и покачнулась палка в собачьей пасти. Передернул Ицхак плечами, снова повернулся к Соне, и снова уставилась на него собака сердитым взглядом. Встал перед ним образ Гриши, и переполнилось сердце Ицхака гневом и ревностью.
«Зачем я думаю о нем? Ведь тогда и Соня будет думать о нем. Такова сила телепатии». Тут он ужаснулся: так может быть, и он думает о Грише, потому что Соня думает о Грише? И снова наполнилось его сердце ревностью, хотя он понимал, что вряд ли в мыслях Сони есть что-нибудь хорошее о Грише.
Постепенно-постепенно ушла из его сердца ревность, но на смену ей опять в его душе запылал гнев. Будучи слабохарактерным человеком, понимал он, что гнев ни к чему не приведет, и подавил он его. Люди, подобные Ицхаку, не понимают, что нет в их характере твердости, поэтому он был очень доволен собой, что сумел подавить свой гнев. Начал он говорить размеренно и спокойно. Соня сидела с разгневанным видом. Ицхак был поражен: после всего, что было, она сердится?! Она обязана сейчас же признать свою вину и попросить у меня прощения! Но я не прощу ее.
Соня не пыталась помириться с Ицхаком. Наоборот, она продолжала злиться. Он стал опасаться, что она начнет говорить ему грубости. Опередил ее и заговорил с ней о любви. Взглянула на него Соня и почувствовала, что ей претит высокопарность его речей.
И тут мы должны заметить, что в чем-то она была права. Ицхак говорил тоном хозяина маленького дома в праздничный день. Праздничность эта вывела ее из себя, и она разозлилась. И так как не могла она от злости найти подходящие слова на иврите, стала говорить с ним по-русски. А он не понимал русского языка. Заметила это Соня и сказала: «Ах да, забыла я, что ты из Галиции», — и заговорила с ним на идише, как говорят с простыми людьми, не знающими языка образованных людей. Соня, не привыкшая к идишу, говорила наполовину на идише и наполовину по-русски, а он, не знающий русского, не понял большинства ее слов. Еще больше выросла преграда между ними, и он ощутил себя лишним.
В то время как Ицхак только почувствовал отдаление Сони, она уже в душе своей порвала с ним. Думала Соня: неужели из-за двух-трех поцелуев я ему обязана чем-нибудь? Или считает этот парень, что поцелуи девушки порабощают ее навечно? В любом случае я не принадлежу ему. Уже пришло время, чтобы он вырвал меня из своего сердца. До чего бы я дошла, если бы каждый молодой человек, которого я целовала, воображал бы о себе так, как этот галициец?!
Ицхак не знал, что на душе у Сони. И чем больше отталкивали его, тем сильнее он пытался к ней приблизиться. Он начал говорить то, что она раньше любила, но не понимал, что эти речи нравились ей не сами по себе, а оттого, что ей нравился тот, кто это говорил. Обрезала она его: «Пожалуйста, прошу тебя! Не наводи на меня скуку!» Ицхак пришел в замешательство: все, что он делал, он делал только потому, что знал — ей это нравится, а теперь она отворачивается от него.
Часть четырнадцатая
КРАТКИЕ ПОЯСНЕНИЯ К ПРЕДЫДУЩЕЙ ЧАСТИ
Перемена эта… с каких пор началась? Началось это, пожалуй, так. Как-то повстречала она его в новой одежде. Посмотрела на него, и казалось, что разглядывает она его с симпатией, но вдруг сказала: «Был у нас в городе учитель-еврей, круглый, как бочонок селедки, и носил он голубые носки, похожие на твои». До Ицхака не дошло, что она хотела посмеяться над ним — к чему насмехаться над голубыми носками, тем более в Эрец Исраэль, где вовсе не каждый уделяет внимание своей одежде, тем более — носкам под брюками. Когда же почувствовал он насмешку, был задет ее словами. И как только она это увидела, не упускала ни одного повода, чтобы спровоцировать его.
Но тогда все еще приходила Соня к нему, как обычно. Пока не пришел тот самый день, когда он ждал ее, а она не пришла. Пошел он тогда к ней. Изобразила она удивление. Ушел он от нее с обидой.
Ицхак был уверен, что Соня придет и попросит у него прощения — она ведь понимает, что вела себя недостойно. Сидел с сердитым видом, чтобы проучить ее и научить прилично себя вести. Что сделала она? Она не пришла и не дала ему повода поучить ее приличиям.
Решил уступить ей, только бы пришла. Что сделала она? Она не пришла и не дала ему повода выказать ей свою уступчивость. Сидел он, совершенно опустошенный, и ждал ее. И уже стал сладостен ему его гнев; и любовь, которой он не знал никогда в жизни, поднималась в нем; такая любовь… начало ее — волшебство, а конец — сумасшествие. Он сидел наедине с собой и перебирал в мельчайших подробностях каждое ее движение, доставлявшее ему радость при ее появлении; а теперь она не приходит, и горечь у него на душе. Как прелестна была Соня в те мгновения, когда она входила к нему, откидывала голову назад, и ее шляпка слетала с нее, а она стояла перед ним, полная любви. Если бы он не видел этого, не мог бы представить себе, что одно только присутствие ее радует душу. И как только вспоминал он эти минуты, как она стояла перед ним… вспоминал, как она откидывалась на его кровати, а он садился рядом с ней и погружал свои пальцы в ее волосы… вкалывал в непослушные пряди изящный гребешок… как пальцы его охватывала дрожь… — только одно воспоминание об этом вынимало из него всю душу, так сладко оно было.
Что тут можно добавить и о чем рассказывать? Ицхак сидел и ждал, а Соня не приходила — ни с закатом солнца и ни с появлением звезд, ни вчера и ни сегодня. Уже прибрал он в комнате и зажег лампу, расстелил скатерть и накрыл на стол. Все готово к трапезе, не хватает только Сони, которая придет к столу. Стоит коробка со сластями, купленная Ицхаком, чтобы украсить для Сони трапезу, и девушка, изображенная на крышке коробки, улыбается ему белозубой улыбкой. Неужели и сегодня Соня не придет? Соня не пришла ни сегодня и ни на следующий день; и они не ужинают вместе и не гуляют вместе — ни в саду барона, и ни по берегу моря, и ни на песчаном холме, который назван в честь влюбленных Холмом любви. Куда бы ты ни повернул там, ты встречаешь парочки влюбленных. Однако Ицхака и Соню ты не встретишь вместе. Ради воспоминаний ходит Ицхак во все эти места, где он гулял вместе с Соней, хотя и знает, что все его хождения — напрасный труд. Ах, Ицхак… товарищ наш… Ищет он Соню, но Соня не встречается ему.
Отчего Соня переменилась к Ицхаку? Нельзя сказать, что совесть замучила ее из-за Рабиновича, и нельзя сказать, что ей понравился кто-то другой. Правда, тот меняла, что сидит у входа в кафе «Хермон», присылал к ней свата. А что касается господина Оргелбренда — господин Оргелбренд не заявлял о себе, хотя и понимал, что она не пара господину Кумару. Может быть, она заинтересовалась Горышкиным, заглатывающим книги, как хину, и извергающим из себя то ли рассказы в форме воспоминаний, то ли воспоминания в форме рассказов? Насколько нам известно, Соня не обращала на него внимания. Есть еще и другие, ищущие ее руки, но она не замечает их. Известно Соне, что в Эрец Исраэль юношей — больше, чем девушек, и стоит ей поманить пальцем, явятся семеро молодых людей. Если бы Рабинович в свое время сделал ей предложение, она не отказала бы ему; но с тех пор, как он уехал из Эрец, он для нее уже как бы не существовал.
В отличие от нее, Ицхак вернулся к мыслям о Рабиновиче. Не проходило часа, чтобы он не думал о нем, и не проходило дня, чтобы совесть не укоряла его. Хотя уже кончилось все между Рабиновичем и Соней, Ицхак не считал, что он чист перед ним; ведь если бы он не привязался к Соне, Рабинович не отдалился бы от нее, ведь с того дня, как Ицхак сблизился с Соней, перестал Рабинович писать им. Когда страдания приходят к человеку, он начинает анализировать свои поступки и верить в Провидение, «глаза которого прикованы ко всей земле». Надо бы было ему оставить в покое Соню, но сказано: «Не добавляют к измене измену», и, женившись на ней, может быть, я искуплю эту вину. Если бы он подумал хорошенько, оставил бы Соню и пошел своей дорогой. Дела такие — весьма обыденны, и не должен человек чувствовать себя обязанным, тем более что Соня не просит у него ничего.
Соня не просит у него ничего, потому что девушке не пристало просить, тем более — такой гордячке, как Соня, у которой многие просят руки, а она отказывает им. Так считал Ицхак. И потому решил помочь ей. Он перестал размышлять о поведении Сони, а стал думать о том, что ему делать, и между делом снова вернулся к мечтам, которым предавался до ссоры, — о том, как он пишет своему отцу: «Обручился я с девушкой, зовут ее так-то и так-то, и вот такие-то у нее достоинства». Читает отец письмо и, конечно, удивляется, и вместе с ним удивляется весь город, девушка — из большого города, учившаяся в гимназии, согласилась выйти за Ицхака?! Что завистники говорят? Это — сила Эрец Исраэль. Тем не менее они признают, что удостоился Ицхак того, чего не удостоились они. Так Ицхак рисовал себе картины, постоянно жившие в его сердце до ссоры, только не было у него теперь той радости, которую он испытывал прежде, когда собирался известить своего отца. Но зато воображение его стало работать во много раз сильнее, чем прежде.
Ицхак твердо решил поговорить с ней об этом и был убежден по своей наивности, что обрадует ее. В те дни, когда пришел Ицхак к решению, что он должен предложить ей выйти за него замуж, он не встречал Соню. А если встречал ее, не находил предлога заговорить с ней — то ли оттого, что ее лицо было каменным, то ли оттого, что ее губы были поджаты; от такого лица и таких губ немеет язык и слова замирают на устах, в особенности если дело требует расположения и улыбки. Но тем не менее Ицхак был уверен, что наступит день, когда все изменится к лучшему. Своим простым умом он не мог понять, что всё уже кончено между ним и Соней. Его надежда на будущее цеплялась за мысль: неужели после того, как все видели в них пару, они разойдутся, как будто не было между ними ничего?
Часть пятнадцатая
ИСПЫТАНИЯ
Ицхак стал небрежным в своей работе. И чем дальше, чем больше. Вчера — увидел, что его кисти истрепались, а сегодня — забыл, куда он приглашен работать. Купил себе новую кисть и вспомнил, куда он должен идти красить, но отложил работу под каким-то предлогом. Все то время, что Соня бывала у него, он работал; как только перестала приходить, перестал работать. Как-то купил он себе новую одежду и пошел к Соне. Соня не пришла в восторг от его одежды, у Сони были уже другие интересы, и, даже если бы на нем были голубые носки, ей — все равно.
У Сони были уже другие интересы. Молодые люди не перестают мечтать о ней, но Соня их не замечает. Неужели только потому, что она одета в женское платье, она ниже некоторых своих товарищей? Неужели только потому, что иногда брала верх над ней природа и она увлекалась кем-нибудь, она приговорена к тому, чтобы не избавляться от него вовеки? Уже успела Соня выбросить многое из своего сердца, и, если вспоминала что-нибудь, это уже не оказывало на нее воздействия. Она даже пошла к парикмахеру и остригла волосы. Как был удивлен парикмахер, когда она стояла на своих длинных ногах, прямая, как юноша, и проводила рукой по голове. И мы тоже удивлялись, что она стала вести себя, как те стриженые, которых обделил Создатель женской прелестью.
Вот уже несколько лет живет Соня в стране. Тысячу вещей пыталась Соня сделать, и ничего не получалось у нее. До своего отъезда в Эрец Исраэль она увлекалась, как и некоторые ее друзья и подруги, гимназисты и гимназистки, крамольными идеями. Однажды нашла полиция у одного из ее друзей запрещенные бумаги и среди них письмо, написанное Соней, а в нем — резкие слова о властях. Отец ее перепугался и отослал ее в Эрец Исраэль, только чтобы не посадили ее в тюрьму.
Прибыла Соня в Эрец, и ее отец, господин Барух Цвайринг, старый сионист, надеялся, что раз она попала в Яффу, то поступит там в ивритскую гимназию и завершит учебу в атмосфере иврита, а это — страстное желание любого сиониста. Но прибыла она в Яффу и не поступила в гимназию. Уверены мы были, что все учителя будут в восторге от нее; она пришла из русской гимназии, которая намного выше этой еврейской гимназии в Яффе, ведь ее основатели никогда в жизни не видели гимназии. Когда же стали ее экзаменовать, выяснилось, что она не знает иврита. К следующему году она продвинулась немного в иврите и пришла на экзамены, но оказалось, что она забыла многое из того, что учила прежде. Хотели принять ее, но классом ниже, это было ниже ее достоинства. Отказалась она от гимназии и решила стать сестрой милосердия.
Похлопотал за нее господин Оргелбренд перед казначеем больницы господином Шимоном Рокеахом[31] и перед доктором Пикхиным, врачом больницы, и ее приняли. А в те времена еще не было в Яффе медсестер, кроме госпожи Темпельман, старшей сестры, присланной к нам из Гамбурга. Приблизила ее госпожа Темпельман к себе и к своей работе, приложив немало усилий, чтобы обучить Соню, — ведь госпожа Темпельман говорила, что больным требуются милосердные руки, и нет таких милосердных рук, как руки женщины, с момента своего создания предназначенной помогать людям. Соня расхаживала между кроватями в белоснежной одежде и в белой шапочке на голове, в руке — термометр, глаза прикованы к больным, и казалось, что создал ее Всевышний для этого одеяния. И нам тоже показалось, что выросла у нас, среди наших подруг, своя сестра милосердия. Все были довольны Соней, и нечего говорить о докторе Пикхине, всю свою жизнь жалевшем каждого человека, не нашедшего себе применения, и он надеялся, что другие девушки последуют Сониному примеру. Но не прошло и семи-восьми дней, как она начала пренебрегать своими обязанностями. Она говорила: «Больница создана для того, чтобы делать здоровыми больных, а не больными — здоровых!» Оставила она больницу и отправилась в Реховот работать в виноградниках. Поработала там немного, и не вышло из этого ничего, кроме куплета, сложенного о ней поэтом. Решилась и поехала в Иерусалим, чтобы поступить там в «Бецалель». Обрадовались ей все молодые художники. Одни хотели писать ее в образе Рут, другие — в образе Елены, и дело шло к тому, что она будет моделью для обеих, хотя она была скорее северного типа. Впрочем, можно предположить, что и в Рут, моавитянке, было что-то северное, ведь произошел от нее Давид, человек с рыжими волосами, и написал Чемберлен, что царь Давид был арийского типа. Соня гуляла с молодыми художниками по стенам Иерусалима ночами, а студенты учительской семинарии смотрели на нее в любовной тоске — ведь им никогда в жизни не доводилось гулять с девушкой по ночам. Провела Соня в Иерусалиме месяц-другой и… вернулась в Яффу. Говорила она: «Прекрасны ночи в Иерусалиме, зато дни — утомительны. Солнце пышет огнем, и пахнет гнилью, и печаль разлита над городом, а ты — сбиваешь себе ноги на ухабах дорог, и скачешь по холмам, и перепрыгиваешь со скалы на скалу, как эти козы, запах которых слышен отовсюду; и вода — по порциям, и куда бы ты ни повернулся — или мусор и грязь, или борода и пейсы. А если ты обратишься к кому-нибудь из них, он бежит от тебя, как от черта. И любое место там, в Иерусалиме, носит имя Моше: или „Шатер Моше“, или „Памяти Моше“, или „Десница Моше“, или „В честь Моше“. Хочешь ты попасть в одно из этих мест, забываешь слово, присоединенное к „Моше“, и ты бродишь от „Моше“ к „Моше“ и не попадаешь в то „Моше“, куда хотел. А Яффа — полна садами, виноградниками и апельсиновыми плантациями; есть там море, кафе и молодежь; и что ни день — новые лица: те, что приплывают на кораблях из-за границы, и те, что приходят из поселений; те, которых ты хочешь видеть, и те, что хотят видеть тебя; те, с кем ты встречаешься на собраниях, и те, с кем ты гуляешь по берегу моря и на Холме любви; и не говорят с тобой об Аполлоне, и о Венере, и о Беатриче, и обо всяких других созданиях, уже исчезнувших сотни и тысячи лет тому назад, а говорят о живых людях, которые близки тебе, они — твои современники и твои соседи, и не важно, любишь ты их или ненавидишь ты их. Даже доктор Шимельман в своих лекциях о Священном Писании приспосабливается к данному времени и месту. А если жители Иерусалима разговаривают с тобой, они не обращаются к тебе по имени и не говорят тебе — „ты“, но говорят — „она, госпожа, ее честь, ее превосходительство“. А если ты называешь человека по имени и говоришь ему — „ты“, он выкатывает на тебя глаза в ужасе — ты нарушила правила хорошего тона».
Итак, вернулась Соня в Яффу. Как-то раз ей понадобилось лечить зубы. Когда она побывала у зубного врача, то решила посвятить себя этому искусству. Как только убедилась, сколько трудностей есть в этом деле, отказалась и от него.
Жила Соня в Яффе подобно другим девушкам из хороших семей, получающим раз в месяц пособие от родителей. Посещала собрания, слушала лекции доктора Шимельмана и занималась общественными делами, а во время забастовки печатников в Иерусалиме собирала пожертвования для бастующих; и она справлялась со своими обязанностями превосходно, так что даже зажиточные люди, которые возмущались забастовщиками, жертвовали немалые деньги. Были среди них такие, что давали потихоньку, а были такие, что давали, потому что Соня их переубедила. Короче, Соня в Яффе — сидела и на деньги отца — ела.
Пошатнулся отцовский бизнес, и упали его доходы. Посылал он ей деньги на месяц и сопровождал их горестными письмами. Писал господин Барух Цвайринг: «Дорогая доченька! В этом месяце послал я причитающиеся тебе деньги, но Бог знает, смогу ли я в следующем месяце послать тебе что-то, так как время делает мне все наперекор, а пути коммерции скорбны, даже крупные и высокопоставленные коммерсанты, которым светило солнце удачи, потеряли почти все состояние, а что же я, бедный человек, в поте лица добывающий хлеб свой? Я только посредник между крупными коммерсантами и мелкими торговцами, ведь их товар проходит через мои руки, а если рухнут дубы, закачаются все деревья в лесу. Неужели твои таланты не в состоянии обеспечить тебе какую-нибудь должность, чтобы ты могла заработать себе на пропитание? Ведь все, приезжающие из Палестины агитировать за сионистскую идею, могут засвидетельствовать, что солнце удачи сияет в Эрец и вся Страна цветет, и каждому, кто не сидит сложа руки, воздастся сторицей за его труды. А ты, дорогая доченька, ведь Всевышний наградил тебя острым умом, если постараешься, то преуспеешь. Да поможет тебе Бог Сиона обрести благополучие по благословению отца твоего, не знающего, что будет с ним завтра!»
Еще более горестные, чем от отца, письма — от матери. Сонина мама не расточает ей похвал и не вспоминает о ее скрытых талантах, но сетует на нее и на ее братьев и сестер. «Увы! Разве слышали вы что-либо подобное, чтобы взрослые дети перекладывали все заботы о своем пропитании на старого и слабого отца и пальцем бы не пошевелили, дабы облегчить его ношу?! Если свалится ваш отец под тяжестью своего бремени, и вы упадете с ним. И ты, Соня, добавляешь скорбь к его скорби: всякий раз, когда приходит время посылать причитающиеся тебе деньги, вижу я лицо твоего отца, полное горя и муки, ведь нет у него денег. А деньги, высланные тебе сегодня, он взял из доверенных ему вкладов. И дай Бог, чтобы смог он их возвратить, пока не возьмут его за горло, говоря: заплати то, что ты должен! А ты, Соня, живешь себе на Земле Обетованной подобно птицам небесным, что не жнут, не сеют, но все имеют. А что же ты будешь делать, если выпадет град, ведь он может угодить и в птицу, и не будет у нее сил взлететь?!»
Приняла Соня все это близко к сердцу, расстроилась. Вполне может быть, что через месяц-два она останется без копейки, не будет у нее возможности заплатить за квартиру и питание, нечего уж говорить об одежде и обуви. Ничего не останется ей, как только броситься в море. А она жаждет жизни, а жизнь требует денег, а денег нет, а зарабатывать она не привыкла. Была у Сони одна подруга, воспитательница детского сада, которая работала в садике госпожи Гофенштейн. Как-то раз заболела эта воспитательница. Пришла Соня в детский сад и передала директору, что ее помощница не может прийти. Всплеснула госпожа Гофенштейн руками и воскликнула: «Что же мне делать с детьми, ведь у меня только два глаза! А разве можно одной паре глаз уследить за тремя дюжинами мокрых носов?» Поняла Соня, что та в беде, и пожалела ее. Сказала она ей: «Может, я помогу немного госпоже?» И тут же начала заниматься детьми. Привязались они к ней и не отпускали ее, пока не пообещала она им приходить еще. Увидела это директор и сказала ей: «Госпожа Цвайринг, великое предназначение, святое предназначение, высокое предназначение уготовано ей; поражает меня, что она до сих пор не приняла это на себя! Может быть, пожелает госпожа работать со мной — если не ради меня, так ради дорогих и любимых малюток?» Соня приняла предложение. И даже после того, как поправилась ее подруга, продолжала Соня приходить в детский сад. Разделила она свой день: половину — детям и половину — учебе, занятиям немецким языком, чтобы поехать в Берлин совершенствоваться в этой профессии. А так как она занята весь день, сердце ее не свободно для влюбленных.
Соня старается учиться, а учеба не лезет ей в голову. Годы безделья отучили ее держать в руках книгу. Но Соня упорствует в своем решении, и, если падает книга из ее рук, она встает и поднимает ее и семь раз, и десять раз. Жаль ее, Соню, что не дается ей учеба. Особенно тяжел этот немецкий язык. Боже Милосердный! Неужели для того, чтобы немножко с еврейским ребенком в Эрец Исраэль на иврите поговорить, должна воспитательница отправляться из Эрец Исраэль в Берлин и немецкий учить? Но со всеми остальными проблемами Соня справлялась замечательно. Тот, кто видел Соню, играющую с детьми, говорил: счастливы дети, что эта воспитательница занимается с ними. А какие игрушки она делала для них! Не зря хотела Соня поступать в «Бецалель». Есть у нее, у Сони, руки, которым может позавидовать любая воспитательница. Завидуют воспитательницы Соне и интригуют, и, если бы не присущий ей ум, не смогла бы она отстоять себя. Соня — разумная девушка и понимает, как себя вести, умеет приблизить и умеет отдалить, и все делает с умом, так что любой пострадавший от нее возлагает вину на себя, и подвергает себя самокритике, и снова ищет ее близости, но тем сильнее она отталкивает его от себя.
Уже прошло время дождей, и стоит убийственная жара. Солнце в небе плавится в своем собственном огне, и земля — желтая и горячая, а между небом и землей стелется воздух, желтый, как зеркало из начищенной меди, раскаленной в печи, и что-то вроде пришептывающего звука в поднебесной, убаюкивающего человека. Город в дремоте, и море лежит, как мертвое. Каждый, у кого есть возможность, сидит у себя дома, и пьет горячее и холодное, и утирает пот. Но Ицхак бродит, как всегда, между детским садом и домом Сони в надежде: а вдруг он встретит ее.
Дороги полны куч сухого песка, и желтое солнце лежит на них. Стекольщик идет и выкрикивает: «Стекло! Стекло!» А солнечные зайчики выпрыгивают из стекол в его руках и движутся вместе с ним, и йеменские дети бегут за этими сверкающими зайчиками и ловят их руками. Нагруженные ношей верблюды, лежащие на земле, поднимают шеи и встают на свои длинные ноги. Арабы прибывают, одни с фруктами, другие с овощами, и кричат благим матом. Женщины выходят из своих домов купить что-нибудь из овощей и фруктов. Напротив ревут ослы, и бродячая собака лает: гав, гав! Поодаль стоит ребенок, и ладошка его вымазана в саже, а он лупит ею себя по щекам и хохочет.
Идет себе Ицхак и загадывает на Соню. Иногда — выходит к добру, а иногда — выходит не к добру. Говорит Ицхак себе с досадой: кому мешает, если я ее встречу? И поднимает глаза и смотрит: не появилась ли она? Вдруг послышался визг тормозов поезда, очнулся Ицхак и подумал: пришел поезд из Иерусалима. И удивляется, что вспомнился ему Иерусалим, удивляется сам себе, что за все эти годы в Эрец Исраэль ни разу не поднялся он в Иерусалим. Снова принялся загадывать на Соню. Иногда — получается к добру, а иногда — не к добру. Сказал себе Ицхак: неужели даже сейчас я не увижу ее? Поднял глаза и увидел доктора Пикхина. Маленькая трубка у него во рту и врачебная сумка в руке. Стыдно стало Ицхаку, что он слоняется без дела. Повернулся и пошел. Прошел всю улицу Буструс до магазина готового платья, в котором работал Рабинович до своего отъезда из страны. Заглянул Ицхак в магазин и зашел.
Оба владельца магазина сидели за своими приходно-расходными книгами. Тот, что помоложе, поднял глаза и приветливо посмотрел на Ицхака. Но в этой его приветливости заметен был намек: хоть и известно мне, что ты друг Рабиновича, нет у тебя права заходить сюда просто так. Протянул Ицхак руку в сторону рядов с одеждой и сказал: «Мне нужен костюм». И повторил еще раз: «Костюм мне нужен», чтобы тот понял, что пришел он, только чтобы купить себе платье. Вытащил тот, что помоложе, костюм из кучи одежды и сказал: «Раздевайся и примерь!» Только собрался Ицхак примерить брюки, как сказал ему тот, что постарше: «Не стоит. Уж точно они не коротки. А если длинны, ты сможешь подвернуть их края, а когда истреплются, ты сделаешь из лишнего заплаты». Купил Ицхак костюм и нашел его весьма недурным. Пошел дальше и купил себе отглаженную рубашку, похожую на ту, что надевал в день своей алии в Эрец. Рубашка на нем пропотела, нужно было сменить ее на другую; так всегда получается с лишними вещами: мало того что они лишние, так они еще влекут за собой приобретение других лишних вещей. И вся остальная одежда Ицхака тоже неудобна. Новая она, и он еще не привык к ней, но зато она производит впечатление и поэтому он ее носит. Пошел дальше и зашел по пути к Соне, но не застал ее. Чтобы увидеть ее, пошел в садик. Видит его воспитательница и кивает ему, а один из малышей называет его дядей. Ицхак не замечает их, сердце его занято Соней.
И вечером Соня не попадается навстречу Ицхаку, потому что именно тогда приняли Соню в драматическую студию. Она репетирует свою роль в представлении, и нет у нее времени на пустяки. А раз на Ицхаке — нарядный костюм, то он ничего не делает — не занимаются ремеслом в красивой одежде. И в рабочий клуб не ходит, если бы он пришел туда в новом костюме, то вызвал бы недоумение; и у Сладкой Ноги не сидит — барак у того полон хлама и старой рухляди. А так как человек не может без общества, стал он навещать господина Оргелбренда.
Господин Оргелбренд кончает свою работу за час — за два до наступления темноты и возвращается к себе домой обедать. Чиновники обычно не работают больше положенного, в особенности чиновники банков в Эрец Исраэль, весь рабочий день которых шесть или семь часов, и даже в эти часы они частенько не ударяют палец о палец. Каждый час подают им чашку кофе, а между кофе и кофе приносят им лимонад. Итак, кончает господин Оргелбренд свою работу за час — за два до наступления темноты и возвращается к себе домой, и обедает, и сидит у окна, и смотрит на деревья в саду, и курит маленькую трубку. Когда обратился господин Оргелбренд к доктору Пикхину за советом по поводу своих нервов, сказал ему доктор Пикхин: «Ты просишь лекарств? Лекарство я тебе не пропишу, но купи маленькую трубку — когда ты сидишь один у себя в комнате, набей трубку табаком и дыми. И если сегодня ты не почувствуешь вкус курения, то назавтра ты точно получишь удовольствие от курения».
Когда Ицхак приходит, вынимает Оргелбренд трубку изо рта и говорит: «Разве это не чудо? Мой отец не курил, а я сижу и выпускаю дым. А почему я пускаю дым? Потому что доктор Пикхин приказал мне. Знаком ты с Пикхиным? Какова его фамилия[32] — таков он сам, умен и обаятелен. Из билуйцев[33] он. Еще придет поколение, когда будут смотреть на нас, как мы смотрим на билуйцев. Сколько тебе лет, господин Кумар? Двадцать четыре года? Я уверен был, что ты моложе. Тем не менее ты удостоишься того, что на тебя будут показывать пальцем и говорить: вот он, старик из оставшихся старожилов Эрец Исраэль. И все будут смотреть на тебя, как на что-то чудное, потому что каждый, у кого были деньги на билеты, уехал из страны. Не мешает дать нашей алие имя. Если мы покинем Эрец, имя наше останется после нас».
Сидит Ицхак у господина Оргелбренда, и, хотя господин Оргелбренд — чиновник, он ведет себя на равных с гостем и угощает Ицхака инжиром и финиками, прибывшими из-за границы. Господин Оргелбренд не любитель сластей, но любит, чтобы у него в доме было угощение для гостей; в прошлом, когда Рабинович и Соня приходили к нему, он доставлял им удовольствие и угощал их этими фруктами.
Хозяйка дома и ее дочери рады господину Кумару. Хотя он мало разговаривает с ними, потому что не привык бывать в обществе, любят они видеть его у себя в доме. И когда он приходит, говорят они друг дружке: «Смотрите, господин Кумар — из Австрии, а господин Оргелбренд — из России, несмотря на это — они друзья, и господин Кумар был другом господина Рабиновича, „русского“. Разве есть нация лучше этой, где все люди — друзья и братья? А вот мы, христианки, потомки христиан, живем среди христиан, и никому нет до нас дела. Уже прошли те давние времена, когда наши предки пели и проповедовали в церкви, а консулы и графы приходили их послушать. Как-то раз приехала группа епископов из Шотландии, и когда они услышали молитву нашего прадеда перед аналоем, то сказали, что, наверное, на такой напев молится Спаситель перед Создателем».
Оргелбренд слышит, о чем они говорят, и глядит своими печальными глазами в пустоту. И он тоже тоскует без Бога, и у него порой душа жаждет излиться в молитве перед Всевышним. В прошлом году в Новый год он решил действовать и пошел молиться вместе с учителями и администраторами в зале библиотеки «Врата Сиона». Один из учителей был кантором, другой учитель читал свиток Торы, администратор трубил в шофар, а Мордехай бен Гилель произносил драш. Нельзя сказать, что молитва велась не по правилам, и нельзя сказать, что в драше не было искры мысли, но сердце не утолило жажду. «Если люди верят, если человеку не приходит в голову мысль, что он может существовать без молитвы, молитва — это молитва. Теперь, когда ослабла вера и человек знает, что он может обойтись без молитвы, даже когда он молится, его молитва — не молитва. Боюсь я, господин Кумар, что ты не совсем понял меня, но я поясню. Любое дело, которое человек делает и при этом знает, что может не делать этого, не приносит пользы. Я не требую от тебя, чтобы ты молился целый день, но если есть у тебя необходимость в молитве, сделай свою молитву правилом, а не молись время от времени, ведь любое дело, для которого не выделено определенное время, откладывается ради чего-либо, более важного в данный момент, а если откладывается, так откладывается. Если ты признаешь, что должен банку деньги и иногда платишь, а иногда не платишь, я больше не доверяю тебе. Извини меня, господин Кумар, что я взял для примера тебя. На самом деле должен был я привести в пример себя и всех наших товарищей: чиновников и начальников, учителей и писателей, коммерсантов и общественных деятелей».
Ицхак не прибыл в Эрец Исраэль ради Торы и молитвы, как тот старик на корабле и другие старики, но он тоже сожалеет, что вера его ослабла. Если бы не ослабла его вера, он бы не делал того, что делал. А когда вспомнил, что он делал, то вспомнил Соню. На самом деле он не забывал Соню ни на минуту, но ошибался, считая, что думает о девушке только потому, что он хочет изменить свое поведение по отношению к ней. Если мы вдумаемся хорошенько, то увидим, что чувство Оргелбренда к Соне имеет больше прав на существование, чем чувство Ицхака; Ицхак думает о Соне якобы ради исправления своего «греха», а Оргелбренд тянется к ней ради нее самой, потому что он любит ее. Итак, сидят они вместе, Ицхак Кумар и Йонатан Оргелбренд, и не упоминают имя Сони, но каждый из них думает о ней, один — с застарелой надеждой, другой — с болью в сердце.
Тесно им становится в комнате — идут гулять в сад барона. А если у Оргелбренда хорошее настроение, приглашает он Ицхака в кафе Лоренца; Оргелбренд не ходит в кафе «Хермон», все там говорят о директоре банка, но ходит к Лоренцу, потому что большинство посетителей там немцы и нет у них дел с АПЕКом. И евреи, приходящие туда, тоже предпочитают отдых деловым разговорам. Заказывает Оргелбренд для своего гостя стакан пива или стакан пунша, а себе заказывает стакан чаю, отпивает два или три глотка и перестает, ведь немцы эти… специалисты в любом деле… не умеют готовить чай. А в субботу, в хорошую погоду, когда дорога удобна для пешеходных прогулок, они отправляются в Шарону и пьют парное молоко сразу после дойки. Оргелбренд пользуется большим уважением у жителей Шароны, и иногда выходит крестьянин ему навстречу, сидит с ним перед своим домом и рассказывает истории о первых поселенцах, о том, как они оставили Германию, и прибыли сюда, и как их потомки отошли от деяний своих отцов и ведут себя, как все народы. Обычно евреи говорят: как ведут себя христиане, так ведут себя и евреи, а мы говорим: как ведут себя евреи, так ведут себя христиане. И те и другие оставили Бога, а Бог оставил их, но виноваты в этом евреи: ведь все блага обещаны им, если они будут хранить Тору, а они не только не хранят Тору, но идут плохими путями и лишают себя доли в мире этом и в мире ином. Однажды встретился им старый крестьянин из Хайфы, тот самый, что возил барона Ротшильда, прибывшего посмотреть на Зихрон-Яаков. Спросил его барон: «Что ты скажешь о моей деятельности в Святой земле?» Сказал старик: «Пусть не разбрасывает барон свои миллионы даром. Не деньги создают ишув, а любовь к земле и любовь к труду, а эти евреи не понимают, что такое земля и что такое труд». Но еврейский барон упрям и не слушает других, миллионов потратил много, но получилось у него немного.
Раза два брал Оргелбренд Ицхака с собой в Петах-Тикву, заходил с ним к некоторым из хозяев, и в каждом доме встречали их чаем и угощением. Попадались дома, где бывал Ицхак сразу после своей алии. Хозяева домов не помнят Ицхака, ведь он не кто иной, как один из множества, просивших у них работу, и кто же может упомнить их всех. Но Ицхак помнит их, хозяев: этот сидит на веранде, и пьет чай, и посасывает сахар, и отпускает его ни с чем; а жена этого говорит ему, Ицхаку, чтобы он потрудился сходить к соседу, когда же он пришел к дому соседа, то нашел его запертым. Теперь накрывают для него стол, и после обеда дочери их играют пьесы Баха и Бетховена, Моцарта и Рубинштейна. Много раз слышал Ицхак о них, не понимая, что это за музыка, вдруг — сидит он за столом, полным еды, и красиво одетые девушки сидят и играют эту музыку. И если девушки приветливы с Оргелбрендом, Ицхак не завидует ему, потому что все мысли Ицхака лишь о Соне. Спустя час-два они прощаются и идут в гостиницу — поздно вечером нет отсюда дилижанса. Хозяин гостиницы сам из первых поселенцев, и дом его был открыт для гостей. Но когда те проели все плоды его труда и у него не осталось ничего, кроме дома, был вынужден брать за ночлег плату.
Сидят гости меж высокими кипарисами в саду, в их сладкой полутьме. И с ними сидит несколько местных жителей. Это — образованные молодые люди, владельцы полей и виноградников, еще не позабывшие старые идеалы, привезенные с собой из дома, и даже те из них, что на первый взгляд приводят к убыткам, как, например, предоставление работы еврейским рабочим. Будучи наивными людьми, они говорят: «Ведь не только для того, чтобы преуспеть, мы приехали — прибыли мы, чтобы строить свою страну; но нет страны без народа, и нет народа без рабочих». Насмехаются над ними умеющие хорошо считать и аргументированно доказывают, что те потеряют свои деньги и в конце концов останутся ни с чем. А некоторые из этих прагматиков еще и сердятся на них — ведь те вынуждают признать их правоту, когда говорят им: «Почему вы не нанимаете еврейских рабочих? Ведь есть у вас работы, выполненные еврейскими руками, и ваше состояние не погибло?» Но и сами эти молодые люди тоже иногда сомневаются, может быть, истина на стороне умеющих считать? Но пока что они живут на свои средства и кормят еще некоторое число евреев и обращаются со своими рабочими, как с ровней. Сидят они себе под кипарисами в саду и беседуют о каждодневных проблемах и о делах своей мошавы, о бароне и о Еврейском Колониальном обществе, о сподвижниках Ахад ха-Ама и о первых шагах Петах-Тиквы, о первопроходцах, что уже отправились в мир иной, и о тех, что отправились совсем в иные места. И только кипарисы, посаженные хозяином сада, растут и не двигаются с места.
И вот живет Ицхак в гостинице, в деревне, где он жил с Рабиновичем вскоре после своей алии. Если бы они удостоились, трудились бы на этой земле. Теперь, поскольку они не удостоились, один мотается по свету, а другой — гость здесь на одну ночь. Ведь человек, как дерево в поле, так написано в Торе. Достоин — он подобен дереву с глубокими корнями, недостоин — подобен листу, гонимому ветром.
Ицхак не вспоминает уже те дни, когда он обивал пороги здесь в этой мошаве от крестьянина к крестьянину в поисках работы. Сейчас живет он здесь в качестве постояльца, заплатившего за ночлег своими деньгами. И в качестве постояльца, деньги которого уплачены за место, он не беспокоится о ночлеге и столе. Как-то раз приехал один крестьянин из Эйн-Ганим покупать навоз и увидел, что сидят тут и беседуют люди; подсел к ним и рассказал, что в канун субботы был в Яффе и слышал там, что Бреннер[34] собирается приехать в Эрец Исраэль. Так написал Бреннер: «Нет для еврея места в мире, пойду и попробую, может, есть место для еврея в Эрец Исраэль». Как мы обрадовались этому известию, ведь из всех известных писателей не было тут в Эрец никого, кроме Шая Бен-Циона, а если приезжали один или двое повидать Эрец, то жили тут месяца три и возвращались назад, подобно тому, как обычно поступали наши вожди и руководители, говорившие: диаспора нуждается в нас. Диаспора не нуждалась в них, а если и нуждалась, то чтобы они служили примером, что можно быть сионистом и жить в Эрец Исраэль. Поэтому так обрадовались мы слуху, что Бреннер приедет к нам и будет жить с нами. Однако не все, слышавшие это, обрадовались, ведь не в обычае этого писателя закрывать глаза на то, что он видит.
Кипарисы закутались в тень, а люди сидят и беседуют о временах, что прошли, и о временах, что придут. Неизвестно, будут ли те времена, что придут, лучшими, чем те времена, что прошли; во всяком случае, час этот, который не является ни прошлым и ни будущим, прекрасен. Стало сладко Ицхаку на душе, и он подумал: жаль, что не привел я с собой Соню. И не понимает, глупец: даже если бы умолял, не пошла бы она. Разве не кончилось уже все между ним и Соней? Кончилось или не кончилось — беды его уж точно не кончились.
Часть шестнадцатая
РЕВНИТЕЛИ ЭРЕЦ ИСРАЭЛЬ
Ицхак и Оргелбренд решили утром возвратиться в Яффу, но увидели, что дилижанс переполнен. Из уважения к господину Оргелбренду, в услугах которого многие нуждались, согласились пассажиры потесниться и освободили для него место. Вернулся Оргелбренд в Яффу, а Ицхак вынужден был ждать до завтрашнего дня, потому что в те времена дилижанс отправлялся из Петах-Тиквы в Яффу только раз в день. Мог Ицхак вернуться в Яффу пешком, из Петах-Тиквы до Яффы времени пути для обычного человека три часа, а три часа ходьбы — что это для молодого человека вроде Ицхака? И даже арабов он не боялся: уже поняли арабы, что вовсе не каждый еврей подобен бессловесному младенцу. Но все же он решил подождать до завтрашнего дня, чтобы побывать в Эйн-Ганим. Это поселение, созданное рабочими в очень тяжелые времена, во времена, когда многие были вынуждены покинуть Эрец, так как не смогли найти работу, было дорого нам как живое и достоверное свидетельство возможности нашей жизни в Эрец Исраэль.
Собрался Ицхак и вышел из Петах-Тиквы и направился в Эйн-Ганим. Черно-красная земля, прежде рожавшая колючки и бурьян, ящериц и скорпионов, ныне выращивает плодовые деревья и овощи, птицу и скот; теперь на ней — фермы и дома, мужчины, женщины и дети. Днем мужчины работают в Петах-Тикве, кто — нанимается на длительный срок, а кто — на поденщину, но вечером возвращаются они с работы и отдают все свои силы своей деревне.
Какже это получилось, что место, где не было ни души, превратилось в сельскохозяйственное поселение? Просто в те времена, когда казалось, что мы ничего не можем сделать в Эрец, маленькая группа, накрепко привязанная к земле, решила: «Ни шагу отсюда!» Объединились они в товарищество, чтобы основать сельскохозяйственную колонию — приобрести совместно несколько дунамов земли и обрабатывать землю. Когда найдут работу, они будут работать на других, а вечером будут работать на себя; а в тот день, когда не найдут ничего, будут работать на себя весь день. Денег на пропитание не было у них, и нечего говорить о деньгах, чтобы купить клочок земли, ведь они были поденщиками, а поденную работу не всегда найдешь, но их страстное желание и воля к жизни прибавляли им сил, и они преодолели все препятствия.
Итак, приобрели они кусок земли и каждый день, возвращаясь к себе вечером с работы в Петах-Тикве, выходили с женами и детьми, выпалывали колючки и делали из глины кирпичи. А воды у них не было — источник был далеко от того места, где они поселились, путь к нему пролегал через пески, колючки и бурьян, а они ходили босиком, жалели свои башмаки. Однако они не жалели себя и таскали воду издалека, чтобы изготовить кирпичи и построить для себя хоть маленькие дома. И вот возле тех самых домов ты теперь видишь добрую землю, приветливую и щедрую к работающим на ней людям. И они пахали, и сеяли, и сажали. А воды у них не было — источник был далеко от того места, где они поселились. Но они не жалели своих трудов и таскали воду издалека, чтобы поливать свои сады. Принялись их посадки и выросли замечательные саженцы, которые прославились повсюду, и многие приезжали, чтобы купить их. Но они не продавали свои саженцы, а вырастили из них прекрасные деревья. Труженики эти, голодные и больные — им нужно было бы на заработанные деньги купить себе немного хины от мучающей их лихорадки, — преодолевали себя ради своей мечты. Подобно им — их жены. Даже самая нежная и слабая среди них отрывала от себя последнее и отдавала птицам. И как мать, так и дочь, и как отец, так и сын. Это — Эйн-Ганим, первая мошава еврейских рабочих в Эрец Исраэль, созданная их трудом.
Вернемся к Ицхаку. Прогуливается он среди маленьких домиков, окруженных нежными саженцами, в субботнем платье, как турист, и куда бы ни поворотился он, смотрит на него нежный саженец, маленький цыпленок, окошко дома; а в доме и в поле блестит красная косынка на голове женщины, властительницы и в доме и в поле. Наверняка вы слышали об основателях Петах-Тиквы, и об основателях Ришон ле-Циона, и о билуйцах, и о других наших братьях — поселенцах в Иудее и Галилее, в Шароне и в Самарии, в низинах и в горах. Сколько страданий пришлось перенести им! Но весь труд первопроходцев напоминает нам старые легенды, и их доблесть затмевает для нас их страдания. А здесь страдания тружеников еще свежи, как бы вы ни восхищались их мужеством, вы не забываете их мучений.
Но, несмотря на все это, чувствует себя Ицхак обделенным. Почему? Потому что не удостоился он быть подобным жителям Эйн-Ганим. Только теперь он винит не других за то, что те оттолкнули его, не допустили к работе на земле, а себя за то, что не выдержал испытаний и бежал в город. Не то что наши товарищи в Эйн-Ганим, они не отступились от земли, пока не достигли своей цели.
Смотрел Ицхак на то, что перед ним, но думал о себе и о тех, кто покинул страну и теперь мотается по свету. И Рабинович тоже скитается за пределами Эрец, и хотя он уехал с тем, чтоб вернуться, — вряд ли вернется. А как только вспомнил он Рабиновича, вспомнил Соню. А оттого, что вспомнил Соню, сердце его наполнилось печалью. Снова вернулся он к мыслям о себе и о тех, кто уехал, и о словах немецкого фермера: «Не деньги создают поселение, а любовь к стране и любовь к земле, но евреи не понимают, что такое земля и что такое труд».
Запищал вдруг один из цыплят, клюющих что-то в мусоре, и ответил ему другой цыпленок из передника женщины. Поднял Ицхак голову и увидел женщину; он видел ее на гумне в Петах-Тикве вскоре после своей алии, когда вместе с Рабиновичем искал работу; в те дни не было кафе в поселениях, и каждый, кто хотел рассеяться, шел на гумно. Молода и хороша была эта женщина в ту нашу первую встречу, а сейчас она похожа на старуху, как и большинство наших сестер — работа дома и в поле прорезает на их лицах множество глубоких морщин. Ицхак не был коротко знаком с ней, ведь до того, как он познакомился с Соней, он не разговаривал с женщинами. Взглянула на него эта женщина и узнала Ицхака. Сказала ему: «Не хочешь ли ты осмотреть мое хозяйство?» Опустил Ицхак голову и пробормотал что-то, как человек, признающий свою вину. И что это за вина? Это наша общая вина, ведь мы приехали обрабатывать землю, а не работаем на земле.
Улыбнулась эта женщина, повела его к себе и показала ему цыплят, высиженных ее курицей, и показала ему саженцы апельсиновых и лимонных деревьев, посаженных ее мужем. А потом показала ему двоих детей, которыми может гордиться любая мать. А после того как она показала ему все свои достижения и чудеса (не каждая женщина может ими похвастаться), принесла ему томатный сок и сопровождала доброжелательным взглядом каждый его глоток. Кончив пить, он зажал в руке сосуд, не было у того ножки, и не мог он стоять. Взяла она сосуд у него из руки и сказала: «Думаешь ты, ради удовольствия и баловства я приготовила этот сок? Нет, когда уродила земля отличные помидоры, сказал мой муж, что не будем мы их есть, а отнесет он эти помидоры на рынок; и он уже заранее подсчитал, на что он потратит выручку от их продажи, как та крестьянка из басни, что нашла яйцо и стала тешить себя в воображении всеми благами, которые ей это яйцо принесет в будущем, а тем временем яйцо выпало у нее из рук и разбилось. Так вот, принес муж мой помидоры на рынок в Петах-Тикву, но ни один человек не купил их, ведь арабские помидоры дешевле наших. Вернулся он к своему стыду с помидорами домой и поклялся закопать их в землю. Поспешила я и приготовила из них сок».
Тут подошла к ним Пнина. Увидела Ицхака и сказала: «Здесь — сделано что-то, не то что в нашей Яффе». И в словах ее было слышно восхищение перед Эйн-Ганим и сожаление о себе и о Яффе. Возделывать землю приехала Пнина в Эрец Исраэль, а в итоге она оказалась в городе, как Яэль Хают и как Соня Цвайринг, да только они обе — горожанки, чего нельзя сказать про нее, она — деревенская и должна была работать на земле. Виноват немного в этом Горышкин: всякий раз, как только она пыталась оставить город, он находил повод задержать ее. Так было, когда отправились товарищи наши на Кинерет и она хотела тоже присоединиться к ним, и так было, когда она хотела уйти в Бен-Шемен. Нехорошо, если девушка зависит от мнения мужчин, большинство из которых, если не все, думают больше о себе. Взглянула Пнина на Ицхака и подумала: этот парень наверняка не увлекается теориями — зачем же он сидит в городе? Конечно, Соня виновата в этом. Если бы не она со своими городскими понятиями, уже делал бы Ицхак то, что требуется для страны. Нехорошо, если парень следует во всем за девушками, ведь все они — эгоистки.
Подошли к ним два старожила Эйн-Ганим; они не пошли на заработки в тот день, потому что должны отправиться в Яффу — взять там ссуду, чтобы купить себе козу или корову. Заметили они Ицхака и уставились на него, как на бездельника, хотя и видели, что он — мастеровой; но работа в городе это совсем не то же самое, что работа в поле. Никакой доли в освоении земли нет в этой работе. А без земли мы лишены основы, мы — вечные странники.
Поделиться книгой: