Помоги проекту - поделись книгой:
11 мая на разведку погоды вылетел самолет, на борту которого находились летчик Крузе, штурман Рубинштейн и синоптик Дзердзеевский. Самолет достиг широты 85 градусов 20 минут, затем повернул обратно. Подходя к острову Рудольфа, экипаж обнаружил, что архипелаг закрыт сплошной облачностью. По расчету времени внизу скоро должен был появиться остров Рудольфа. Крузе начал пробивать облачность — самолет обледенел, затем мелькнуло что-то, напоминающее скалу. Пришлось уйти опять за облака. Обледенение прекратилось. Однако положение продолжало оставаться очень напряженным: запасы бензина кончались, а точное местонахождение самолета было неизвестно. Летчик решил сесть на лед, точно определиться, установить связь с Рудольфом и затем продолжать путь. Пилот снова ринулся вниз, [97] самолет снова обледенел, но Крузе продолжал пробивать облака до тех пор, пока не увидел море. Внизу мела пурга, видимость была отвратительной. С огромным трудом летчику удалось найти подходящую льдину и сесть. Посадка прошла благополучно, машина не пострадала На следующий день Рубинштейн на несколько минут поймал солнце в объектив секстанта. Сделав вычисления, штурман определил, что посадка произошла, примерно, в ста километрах к северо-западу от острова Рудольфа. Самолет находился на одной из льдин Ледовитого океана. Высказыванию Амундсена был нанесен первый удар: оказалось, что на льдине центрального Полярного бассейна садиться можно.
Семь дней пробыли товарищи на этой льдине. С первого же дня они установили регулярную радиосвязь с островом и сообщали нам обо всех своих жизненных невзгодах и нуждах. Почти все дни мела пурга. Теплых вещей у них с собой не было, и товарищи мерзли весьма основательно. Перед стартом они забыли захватить примус и остались без горячей пищи. В исключительно нервных тонах Крузе давал оценку качеству аварийного продуктового фонда. Главное место в нем занимал пеммикан — традиционная пища всех полярных исследователей с давних времен. Сей пеммикан представляет очень питательный высококалорийный, но на редкость безвкусный экстракт мяса. Организации, конструировавшие нам аварийный запас, постарались (из самых лучших, видимо, побуждений) дать нам то, что проверено опытом арктических путешествий, не позаботившись, однако, попробовать на вкус это снадобье. Узнав о том, что товарищи нуждаются в теплых вещах, [98] а особенно в бензине, Шевелев приказал немедленно готовить самолет Головина. Первый полет окончился неудачно: Головин не нашел лагеря. Затем на остров нагрянула пурга. Двое суток экипаж провел на аэродроме, карауля просветы небосвода. Лишь 15 мая Головину удалось стартовать. В его обязанности входило сбросить товарищам на льдину на парашютах бензин, продукты, теплые вещи, инструменты и хозяйственные принадлежности. Через 1 час 40 минут полета Головин прошел низко над льдиной Крузе. Последовательно и методично сбросив весь причитающийся груз, экипаж Головина вернулся обратно.
17 мая погода в районе льдины несколько улучшилась, но зато самую льдину начало корежить. В результате подвижки льдов под самолетом появилась трещина, у хвоста выступила вода. Товарищи немедленно начали готовиться к бегству. Разогрели мотор, собрали все свое имущество, наспех сунули его в кабину самолета и, нырнув в окно нависшей облачности, взлетели. Через час мы крепко жали им руки на островном аэродроме.
Вот выдержки из дневника участника этого первого длительного пребывания на льдине — синоптика экспедиции Бориса Львовича Дзердзеевского, дополненные воспоминаниями штурмана Рубинштейна:
«
— Ищу площадку — буду садиться! — кричит Крузе.
Порядочной льдины нет, всюду молодой лед, покрытый сетью трещин. Наконец, как будто нашли ровное поле. Крузе идет на посадку. Самолет мягко касается поверхности льда, затем делает гигантский прыжок, ударяется о лед и замирает. Мы немедленно выскакиваем, осматриваем шасси, динамомашину. Все цело. Осмотр площадки обнаруживает, что сразу после посадки мы наскочили на скрытый торос, послуживший трамплином. Не будь его, мы бы врезались в находящийся на пути высокий ледяной барьер. С помощью трамплина самолет, сделав двадцатиметровый прыжок, перескочил через барьер. Льдина оказалась довольно большой, смерзшейся из нескольких полей. Сбоку тянулось большое разводье. Прежде всего мы занялись установлением радиосвязи с островом Рудольфа. Неожиданно выяснилось, что управление моторчиком, приводящим в движение динамо, [100] известно только штурману, а штурман должен сидеть у передатчика. Тогда на льдине были организованы самые краткосрочные в мире курсы мотористов. Крузе и Дзердзеевский «окружили» Рубинштейна, и в течение пятнадцати минут штурман прочитал лекцию по теории двигателя и провел практические занятия. Ученики оказались способными. Когда мотор был запущен, Рубинштейн целиком посвятил свою деятельность установлению связи с островом. Остальные начали выгружать продовольствие, разбили палатку. Не обошлось без курьезов. Много неприятностей нам доставило отсутствие примуса. Вместо него мы пытались приспособить лампу, употребляющуюся для подогрева мотора. «С этой лампой, — вспоминал после штурман, — у Дзердзеевского сразу установились враждебные отношения. При прикосновении друг к другу оба начинали шипеть, причем Дзердзеевский пылал, а лампа гасла».
— Летит, летит! — закричал Рубинштейн.
Мы увидели примерно в двадцати километрах от нас движущуюся точку на высоте 1000 метров. Самолет приближался, но шел стороною. Штурман быстро сообщил об этом Рудольфу и стал слушать самолет. Самолет звал нас. Несколько секунд — и связь с Головиным установлена. Началась команда со льда и маневры в воздухе. «Поверните направо… теперь налево… Так держите… Вы над нами!!!» Самолет резко развернулся вправо. Нас увидели. Головин начал делать заход для сбрасывания парашютов. Удалившись от нас и снизившись до 400 метров, самолет шел прямо на нашу льдину. Вот открывается люк в фюзеляже, оттуда выпадает темный предмет. Раскрывшийся оранжевый купол парашюта, играющий в ярких лучах солнца, медленно кладет ценный груз почти рядом с нами. За три захода Головин сбросил нам двести килограммов бензина, кирки, лопаты, теплые вещи, примус, посуду — все, что нам требовалось. Сброшенные грузы ложились в одно место. Попрощавшись с нами (покачав крыльями), Головин взял курс на Рудольф. Погода немедленно испортилась.
Благодать, теперь можем выбраться собственными силами. Выйдя из палатки, я увидел недалеко медведя, возможно того самого, некультурного. Я выстрелил, он подскочил и бросился бежать. Послав вдогонку еще две пули, мы кинулись за ним. Он исчез за торосами. Следы, покрытые кровью, кончились у разводья. Значит, медведь утонул. Обидно!..
Полюс взят
Облакам, туманам, шквалам, казалось, не будет конца. Но участники экспедиции не унывали. «Подождем еще, — говорил Водопьянов. — после плохой погоды всегда бывает хорошая». И вот утром 20 мая ветер перешел к норд-весту, ударил легкий морозец, появилось солнце. Днем Дзердзеевский сделал на самолете очередной вертикальный разрез атмосферы.
— Даль такая, что глазам больно, — сказал, снизившись, синоптик.
Шмидт приказал послать в дальнюю разведку самолет Крузе, а всем остальным ехать на аэродром купола и готовить к старту флагманский корабль Водопьянова. Прошедшая накануне пурга покрыла все самолеты сплошной ледяной коркой. Этот лед надо было снять, выскребывая его из бесчисленных желобков стальными стамесками. Работа оказалась страшно кропотливой. Вот когда мы по-настоящему почувствовали величину наших самолетов! Очистка флагмана от льда заняла около шести часов. Вечером он стоял чистенький и новенький, как будто только что вышел из ворот завода. Наступила ночь, тревожная ночь перед стартом флагмана. От зимовки к аэродрому протянулось несколько линий сообщения. Люди ехали на вездеходе, тракторах, собачьих упряжках. [104]
Между двумя пунктами непрерывно курсировал самолет. Это была, пожалуй, самая короткая воздушная линия в мире. Движение по ней открыл Водопьянов, доставивший на самолете Шмидта. Затем он привез ужин участникам экспедиции, потом повара. Водопьянова сменил Мазурук, Мазурука — Козлов. Они возили людей, грузы, запасные части, радиограммы, метеосводки. Лишь Молоков несколько опасливо посматривал на учебный самолет. Кто-то предложил ему слетать, но он, к общему недоумению, категорически отказался.
— Никогда на таком самолете не летал и не знаю, как это делается, — ответил он.
В маленьком штабном домике аэродрома было тесно. Шмидт стоял у окна, опершись на верстак, и задумчиво смотрел вдаль. На лавке курил Молоков. Водопьянов сушил у печки меховой чулок. Спирин инструктировал штурманов о плане полета остальных кораблей.
— Ну, улетайте скорее! — сказал вошедший Шевелев.
— Да, похоже, что скоро улетим, — ответил Шмидт.
— А когда нам вылетать? — спросил Молоков.
— Мы сядем, осмотримся, дадим вам знать. Тогда летите. Не исключена возможность, что на самом полюсе сесть будет нельзя, тогда мы выберем место где-нибудь поблизости. Наконец, мы можем перевернуться.
— Если перевернемся, им все равно лететь, — рассмеялся Водопьянов.
— Да, но тогда характер операции меняется, — возразил Шмидт. — Надо будет нас спасать. Следовательно, они должны будут сбросить груз станции.
— Почему? — быстро удивился Шевелев. — [105] Мы просто сольем часть бензина, а на полюсе воспользуемся вашим. Очень даже хорошо!
Все рассмеялись.
— К самолету! — попросил вошедший Бабушкин.
Все вышли на поле. Моторы уже крутились, два трактора тянули флагмана на старт. Водопьянов поднял руку — экипаж занял свои места. Летело тринадцать человек: Шмидт, Водопьянов, Бабушкин, Спирин, Бассейн, Морозов, Петенин, Иванов, Папанин, Кренкель, Ширшов, Федоров и Трояновский. Мы тепло простились с отлетающими.
— До завтра! — кричали они, пожимая нам руки.
Тракторы тронули с места. Водопьянов дал полный газ, машина зарулила на старт. «Оторвется или не оторвется?» — думал каждый из участников экспедиции. Развернувшись на старте, Водопьянов направил самолет под гору. Он бежал все быстрее и быстрее и вот, наконец, взлетел. Выше, выше, самолет делает круг и уходит на север. Было 4 часа 52 минуты утра 21 мая.
— Ура! — разнеслось по полю.
Флагман шел к полюсу…
Проводив самолет, мы легли спать. Однако никто уснуть не мог. Всех волновала мысль, как они летят, что видят, в каких условиях совершается смелый рейс. Махнув рукой на сон, все столпились в радиорубке, напряженно следя за сообщениями с корабля. Они поступали не часто, но были исчерпывающи. В 6 часов утра самолет достиг широты 83 градуса 7 минут. Высота — 1000 метров. Над самолетом — тонкий слой облаков с разрывами. Внизу — крупнобитый лед. В 7 часов самолет был на широте 84 [106] градуса 25 минут. Полет шел над облаками. В 8 часов 04 минуты самолет подходил к 86 градусу. Полет совершался попрежнему над облаками. Высота достигла 2000 метров. В разрывы видны ледяные поля с частыми трещинами. Сильный встречный ветер. Температура опустилась до 23 градусов мороза. В 10 часов 34 минуты самолет достиг широты 89 градусов. Штурман Спирин и астроном Федоров непрерывно измеряют высоту солнца и вычисляют местонахождение корабля.
В 11 часов 12 минут Стромилов начал записывать очередную радиограмму с борта флагмана. Он успел принять только «№-34-1…», и на этом связь оборвалась. Сколько радисты ни вслушивались в эфир, сколько ни лазили по всему диапозону своих приемников, никаких сигналов не поступало. Флагман молчал. Очевидно, на корабле что-то случилось. Настроение у всех стало тревожное. Погода испортилась. Туман, облачность, снегопад. Участники экспедиции строили самые различные предположения. Может быть, корабль при посадке подломался? Может быть, случилась авария в воздухе? Может быть, произошел пожар на корабле? Самые мрачные мысли приходили в голову. Все время резко и усиленно нажимала Москва. Она требовала точного ответа — где флагман? Что мы делаем? Когда предполагаем вылететь на поиски? Мы чувствовали, как волнуется страна и правительство за судьбу своих смелых сынов, но были бессильны что-нибудь немедленно предпринять. Все наши корабли стояли наготове, но погода окончательно испортилась и лететь было бессмысленно. Это привело бы к аварии на взлете. Кроме того, куда лететь? Отыскивать в Полярном бассейне самолет [107] не зная его точного местонахождения почти безнадежно.
В невероятном напряжении прошло десять часов. И вдруг всю зимовку потряс нечеловеческий крик Стромилова:
— Моя! Моя! Моя! — кричал он.
Мы вбежали в рубку. Стромилов размахивал руками и без конца повторял это слово. Лишь спустя некоторое время мы поняли, что он, наконец, услышал и опознал звук радиостанции Кренкеля, которую делал своими руками.
— Сели черти! — крикнул Стромилов и уткнулся в приемник. Рубка была набита доотказа. В этой маленькой комнатке сгрудились все участники экспедиции. Молоков, перегнувшись через плечо радиста, шопотом читал вслух каждое слово кренкелевской передачи. Эрнст радировал:
«88 Коля(на языке радистов — любовь и поцелуи) тчк все живы самолет цел тчк у Симы сгорела его основная машинка (как потом выяснилось — умформер) а у меня садились аккумуляторы тчк если связь прервется то вызывайте в полночь тчк будет служебная радиограмма».
Через минуту Кренкель выстукивал:
«Отто Юльевич еще пишет тчк слова его радиограммы подсчитай сам — мне некогда тчк сели в 11.35 хорошо тчк на прощальной радиограмме Сима потерял машинку тчк я быстро развернулся но подвели аккумуляторы тчк мировой лед восклицательный даю служебную радиограмму № 1».
Дальше шла радиограмма № 1 с Северного полюса, облетевшая весь мир: [108]
«В 11 часов 10 минут самолет под управлением Водопьянова зпт Бабушкина зпт Спирина зпт старшего механика Бассейна пролетел над Северным полюсом тчк для страховки прошли еще несколько дальше тчк затем Водопьянов снизился с 1750 метров до 200 зпт пробив сплошную облачность зпт стали искать льдину для посадки и устройства научной станции тчк в 11 часов 35 минут Водопьянов блестяще совершил посадку тчк к сожалению зпт при отправке телеграммы о достижении полюса внезапно произошло короткое замыкание тчк выбыл умформер рации зпт прекратилась радиосвязь зпт возобновившаяся только сейчас после установки рации на новой полярной станции тчк льдина зпт на которой мы остановились зпт расположена зпт примерно зпт в 20 километрах за полюсом по ту сторону и несколько на запад от меридиана Рудольфа тчк положение уточним тчк льдина вполне годится для научной станции зпт остающейся в дрейфе в центре Полярного бассейна тчк здесь можно сделать прекрасный аэродром для приемки остальных самолетов с грузом станции тчк чувствуем зпт что перерывом связи невольно причинили вам много беспокойства тчк очень жалеем тчк сердечный привет тчк прошу доложить партии и правительству о выполнении первой части задания тчк.
Начальник экспедиции
Радиограмму немедленно передали в Москву, сами гурьбой повалили ужинать. Настроение было праздничное, возбужденное. На радостях качали Шевелева, Дзердзеевского и Алексеева. Хотели качнуть Молокова, но он сбежал. Легли спать в 2 часа ночи. Спали плохо. То один, то другой заходил в радиорубку узнавать, нет ли свежих вестей со льдины. Утром в 9 часов полюс передал первые сведения о погоде: давление — 761, температура минус 12, ветер западный от Гринвича, порывистый, туман, солнце чуть просвечивает, видимость один километр, слабый снег. Погода — явно нелетная. Дзердзеевский сделал карту № 1 с полярной станцией Северный полюс в центре, торжественно ее разукрасил и расписался.
Вечером Шевелев собрал совещание пилотов и штурманов, на котором тщательно обсудили план предстоящего полета к полюсу остальных кораблей.
Задача предстояла исключительно сложная. Нужно было не только достигнуть Северного полюса, но и найти где-то за ним точку размером 45 на 25 метров. Достаточно сравнить площадь Ледовитого океана с величиной самолета Водопьянова, чтобы понять всю трудность задачи. Особенно усложнял ее выход из строя радиостанции Иванова. Это значило, что радиокомпас для поисков бесполезен: диапазон кренкелевской радиостанции в приемные волны радиокомпаса не укладывался. На совещании выработали основные методы ориентировки, связи в полете, порядок старта, правила поведения каждого корабля в тумане, облаках, при аварии. Командиром летного отряда назначался Молоков, флагштурманом Ритсланд. [110]
Днем Шмидт передал новую радиограмму о жизни первых советских людей на полюсе.
«Прожили первые сутки на советской полярной станции у Северного полюса тчк на дрейфующей льдине зпт рядом с самолетом зпт выросло пять палаток тчк высятся две мачты радиостанции со связывающей их антенной тчк установлена метеобудка зпт на треноге стоит теодолит для наблюдения высоты солнца зпт определения места стоянки и ее перемещения от дрейфа льдов тчк впервые метеорологические наблюдения в установленные сроки пошли в Москву и вошли в общую сводку зпт резко усиливая наши знания зпт необходимые для предсказания погоды тчк у нас сравнительно тепло скб минус 12 градусов скб солнце зпт мелкая поземка тчк четверо зимовщиков вместе с экипажем самолета выгрузили и развернули доставленную этим самолетом часть имущества экспедиции зпт в основном радиостанцию и научное оборудование тчк остальные 8 тонн зпт в том числе ветряной двигатель зпт годичный страховой запас продовольствия зпт горючее и зимняя палатка зпт находятся на борту трех остальных самолетов зпт готовых к вылету с острова Рудольфа при первой летной погоде тчк все чувствуем себя великолепно тчк после суток непрерывной работы выспались в теплых спальных мешках тчк входящие и состав нашей группы пять челюскинцев невольно вспоминают жизнь на дрейфующей льдине тчк сейчас мы отомстили стихии за гибель Челюскина тчк рады сообщить зпт [111] что смогли выполнить задание товарища Сталина и создать на полюсе прочную базу для науки и авиации тчк наши мысли тире с нашей великой родиной тчк.
День 23 мая прошел в ожидании погоды. Все выходили из зданий и подолгу стояли, смотрели вверх. Небо было хмурое, неприветливое, дул сильный восточный ветер. Механики, не хуже синоптика чувствующие погоду, вернулись с аэродрома на зимовку. Несколько раз переговаривались с полюсом. Погода у них также была скучная, невеселая. Вечером, когда мы ужинали, пришел начальник зимовки. Он отозвал в сторону Шевелева, что-то взволнованно ему сообщил, и они вышли из кают-компании. Спустя несколько минут они вернулись торжественные и радостные. Шевелев поднял руку и сказал: — Товарищи, на имя участников экспедиции получено приветствие от руководителей партии и правительства. Оно подписано членами Политбюро ЦК ВКП(б) и первая подпись — товарища Сталина. Затем следуют подписи товарищей Молотова, Ворошилова, Кагановича, Калинина, Ежова.
Медленно отчеканивая каждое слово, Шевелев читал:
«Начальнику экспедиции на Северный полюс товарищу О. Ю. Шмидту.
Командиру летного отряда товарищу М. В. Водопьянову.
Всем участникам экспедиции на Северный полюс.
Партия и правительство горячо приветствуют славных участников полярной экспедиции на Северный полюс и поздравляют [112] их с выполнением намеченной задачи — завоевания Северного полюса.
Эта победа советской авиации и науки подводит итог блестящему периоду работы по освоению Арктики и северных путей, столь необходимых для Советского Союза.
Первый этап пройден, преодолены величайшие трудности. Мы уверены, что героические зимовщики, остающиеся на Северном полюсе, с честью выполнят порученную им задачу по изучению Северного полюса.
Большевистский привет отважным завоевателям Северного полюса!»
Стены кают-компании задрожали от возгласов «ура». И в то время, когда радисты Рудольфа передавали эту радиограмму на Северный полюс, у нас открылся летучий митинг. С горячими взволнованными речами выступали Молоков, Мазурук, Алексеев, Козлов, Шевелев. Они говорили об огромной радости, великой ответственности, возлагаемой этим приветствием и доверием партии и правительства на каждого участника экспедиции. Чтобы оправдать это доверие, задание нужно выполнить не только быстро, но и по-большевистски четко, точно.
Зимовщики в своей радиограмме с полюса сообщали, что уже приступили к научным работам. Начато изучение дрейфа. Ведутся астрономические наблюдения. Четыре раза в день наблюдается погода.
Наступило 24 мая. Но положение не изменилось. Погоды нет ни на Рудольфе, ни на полюсе. Небо беспрерывно заволакивалось облаками, [113] по горизонту стлался туман, видимость резко уменьшилась. Полюс сообщил, что у них погода еще хуже, сплошная низкая облачность, пурга. Ночью мы разогрели и опробовали моторы всех кораблей. Все оказалось в порядке.
В адрес Северного полюса передается нескончаемый поток радиограмм и поздравлений. Они поступали со всех концов нашей далекой, но столь близкой родины, из всех столиц мира. Отважных полярников и летчиков приветствовали родные, друзья, ученые, деятели авиации, полярные исследователи. Мы снова и снова чувствовали, как пристально и заботливо следит страна за каждым отрядом своих людей, куда бы она их ни послала, как крепка советская связь товарищества, дружбы и заботы. Полюс усиленно бомбардировался европейскими и американскими газетами. В частности редакция «Дейли мейль», высказав наилучшие пожелания, просила Шмидта дать прогноз погоды на ближайшую неделю. Неплохой газетный трюк!
В очередной радиограмме Шмидт сообщил:
«Необычайную картину представляло вчера вечером собрание тринадцати членов передового отряда экспедиции на льдине у полюса зпт слушавших чтение приветственной телеграммы руководителей партии и правительства тчк собрались под открытым небом зпт в пургу зпт но не чувствовали холода зпт согретые яркими словами зпт волнующей заботой великого Сталина зпт чувствуя горячее дыхание любимой родины зпт пославшей нас тчк продолжаем работать тчк измерили толщину льдины зпт [114] сделав прорубь тчк оказалось тире три метра тчк льдина надежная зпт выдержала продолжительный дрейф тчк несет нас пока по ветру на запад зпт считая от меридиана Рудольфа зпт со скоростью до полумили в час тчк сели мы за полюсом зпт но уже к вечеру дня посадки зпт 21 мая зпт оказались на 87 градусе западной долготы зпт 89 градусе 41 минуте широты тчк в ночь на 23 мая западная долгота тире 58 градусов зпт широта тире 89 градусов 35 минут тчк с тех пор не определялись за отсутствием солнца тчк погода пока не позволяет прилететь остальным самолетам тчк.
Выяснился ряд интересных подробностей полета флагмана к полюсу. Вначале погода была относительно сносной. Светило солнце, и полет осложнялся лишь порывистым встречно-боковым ветром, дующим со скоростью около 40 километров в час. Вскоре корабль уже шел над облаками. Но вот впереди обрисовался новый мощный облачный слой. Верхний край этих облаков был значительно выше линии полета корабля, нижний опускался почти до моря. Солнце постепенно закрылось облачной пеленой. Самолет шел между двумя слоями облаков. Сильно болтало. Подходя к 86 параллели, экипаж с большой радостью увидел просветы в верхнем слое облаков, затем ненадолго появилось солнце. Однако через несколько минут погода вновь испортилась. Облачный коридор, в котором летел флагман, постепенно сужался. Еще немного — и самолет вошел в облака. Пришлось лететь вслепую, ведя машину по приборам. [115] Впереди еле заметно вырисовывался слабый просвет, обещавший некоторое улучшение погоды. Оно наступило лишь на подступах к полюсу. Дальше корабль летел при ясном небе, но весь район полюса был закрыт сплошными облаками.
В 10 часов 50 минут утра самолет достиг Северного полюса. Тщательные вычисления, произведенные Спириным, подтвердили место. Спирин подошел к Шмидту, доложил, что цель достигнута, и попросил его разрешения пройти десять минут за полюс тем же курсом. Шмидт согласился. Корабль продолжал свой путь. В 11 часов 02 минуты Водопьянов повернул машину и повел ее вниз, в облака. Через три минуты слой облаков был пробит. Тринадцать человек увидели ледяные поля с разводьями. По предложению Шмидта, решили не возвращаться к полюсу, а найти здесь же льдину для посадки. Она была найдена довольно скоро. Сделав несколько кругов и убедившись по внешнему виду в надежности льдины, Водопьянов мягко и осторожно совершил посадку. Раздалось дружное «ура», возгласы в честь родины, товарища Сталина. Все бросились в объятия друг другу, расцеловались. Первым на лед Северного полюса сошел начальник экспедиции Шмидт. За ним спустились остальные. Папанин, салютуя, выстрелил несколько раз из нагана. В заключение праздника достали бутылку коньяку и торжественно распили.
Затем все немедленно принялись за установку палатки радиостанции Кренкеля, поставили радиомачты, натянули антенну. До тех пор, пока не установилась связь с Рудольфом, никто даже не присел.
Лишь сейчас мы узнали, что во время полета [116] на полюс товарищам пришлось пережить несколько часов большой тревоги. Через час после старта Бассейн заметил пар, идущий от левого среднего мотора. Полагая, что он идет из дренажной трубки, механик решил проверить, в чем дело. Он закрыл рукой дренажную трубку, но пар продолжал поступать. Подошедший Морозов приложил руку к нижней обшивке крыла, рука сразу стала влажной. Морозов опознал, что это жидкость, применяющаяся для охлаждения моторов; видимо, где-то повреждена магистраль. Положение было угрожающим. Если жидкость вытечет, мотор немедленно перестанет работать.
Механики торопливо забегали по самолету. Бассейн подошел к Шмидту:
— Разрешите доложить: через час, а может быть и раньше, один мотор выйдет из строя. Придется лететь на трех.
— А исправить можно? — спросил Шмидт.
— Для этого нужно садиться, — ответил механик.
Отто Юльевич посмотрел в окно.
— Куда садиться? — сказал он. — Все закрыто облаками, ничего не видно. Полетим, сколько сможем, ближе к полюсу. А Водопьянову доложили?
— Нет, — ответил Бассейн. — Я заранее знаю, что он скажет: будем лететь на трех, но не возвращаться.
Шмидт рассмеялся:
— Все-таки доложите командиру.
Бассейн направился к Водопьянову. Шмидт внимательно следил за ним. Сообщение Бассейна ошарашило пилота. Он посмотрел на моторы, прислушался, они работали ровно, без перебоев. [117]
— Пойдем вперед, Флегонт, — сказал Водопьянов и, указывая на облака, добавил: — эта мура, может быть, скоро кончится, тогда легко выберем ровное поле и сядем. Спирину и зимовщикам — ни слова, пусть не беспокоятся. (К слову сказать, Спирин знал обо всем и в свою очередь предупредил Бассейна, чтобы тот не докладывал Водопьянову, дабы командир корабля не тревожился.)
Пока шел разговор, Морозов и Петенин прорезали обшивку крыла и увидели в верхней части радиатора течь во флянце. Они замотали трубу флянца лентой, затем тесьмой, но жидкость продолжала сочиться. Тогда они стали прикладывать мокрую тряпку, которая впитывала жидкость, выжимали тряпку в ведро, а из ведра насосом перекачивали в бачок мотора. Благодаря этому потеря жидкости была незначительной. Эту трудную операцию механикам приходилось проводить, высовывая голые руки из крыла при двадцатиградусном морозе и стремительном ветре от движения самолета. Обмораживая и раздирая до крови руки, Бассейн, Морозов и Петенин спасали драгоценную жидкость, а тем самым и мотор. Механики продолжали свою самоотверженную работу до самой посадки на полюсе.
Утром 25 мая полюс сообщил: погода изумительная, солнце, безоблачное небо, рекомендуем лететь. А над нами тянулись низкие облака, по острову перекатывался семибалльный ветер. Это, впрочем, мало смущало командиров. Посланный в высотную разведку Дзердзеевский выяснил, что толщина облаков небольшая и они кончаются на высоте 1400 метров. Тогда отправили в дальнюю разведку к северу самолет Крузе. Пилот долетел до 84 градуса и, вернувшись, [118] сообщил, что примерно в 200 километрах от острова облачный слой кончается, дальше — чисто, золотая погода. Механики радостно и оживленно готовили самолеты к старту. К 10 часам вечера все было готово. Северный ветер гнал облака к архипелагу, приближая хорошую погоду. С купола мы видели далеко на норде золотую веселящую полоску. И вдруг аэродром закрыло туманом. Молоков внимательно осмотрел линию флажков стартовой дорожки. Было видно только два ближайших.
— Я думаю, надо лететь, — сказал он остальным командирам, — тут как-нибудь пробьемся. Нельзя терять хорошую погоду на трассе. Местом сбора назначаю кромку облаков. Кружить над аэродромом опасно: при такой перегрузке можно поломать самолеты в болтанке.
Каждая наша машина весила немало. Перегрузка уменьшала запас прочности в несколько раз, и малейшая воздушная яма могла повлечь за собой тяжелые последствия и поломку самолетов в воздухе. Первым стартовал Молоков. Даль была закрыта туманом, самолет бежал в неизвестность. Впереди ничего не видно, и мы лишь чувствовали, что скоро будет обрыв. Значит, если машина не успеет набрать скорости, она свалится в море. Все моторы работали на полную мощность. Скорость росла медленно, лениво, неохотно, но все же росла. Не добежав всего двухсот метров до обрыва, самолет взлетел. Без круга командир повел корабль прямо на север. Немножко подбалтывало. Через полчаса облака кончились. Над нами простиралось голубое небо. Внизу — море, почти открытое от льда, лишь изредка встречались небольшие льдины. Здесь, у кромки облаков, мы кружили, [119] ожидая остальных. Минут через пятнадцать из облачной гряды вынырнул Алексеев. Увидев нас, он подстроился и стал ходить следом. Мы ждали Мазурука. Прошло еще пятнадцать минут, полчаса, час. Мазурука не было. По радио запросили Рудольф: где третий корабль? Нам ответили: вылетел через 35 минут после вас. Где же он? Мы кружимся, бензин расходуется, а его так мало! Нужно или возвращаться, или лететь к полюсу без Мазурука. Иначе мы сами подрубим сук, на котором сидим: бензина на обратный путь с полюса нам не хватит. Посовещавшись с Шевелевым, Молоков взял курс на север. Алексеев двинулся за нами. Мазуруку по радио передали распоряжение: лететь на норд, достигнув полюса, недолго поискать лагерь и, ежели он сразу не будет обнаружен, сесть, определиться, установить связь и только после этого лететь дальше.
Самолет набит битком. Трудно передвигаться. Всюду грузы дрейфующей станции — приборы, продукты, оборудование, снаряжение. Помимо того, мы везли свой собственный неприкосновенный запас продовольствия, палатки, спальные мешки, запасы меховой одежды, запасные части. В уголке штурманской рубки покоилось оружие — две винтовки, пятьсот патронов.
Подходим к 84-й параллели. Высота 1800 метров. Скорость хорошая — 180 километров в час. Ярко светит солнце. Внизу большие поля, опушенные торосами, много разводий и трещин. Термометр показывает минус 17, но в кабине было довольно тепло. Мы летели в меховых костюмах, не надевая шуб. Стромилов вел по радио непрерывную связь с Диксоном. Он всеми мерами допытывался у него, где Мазурук, но [120] Мазурук молчал, и никто не знал, куда он делся. Прошли 86-ю параллель. Впереди легкая дымка. Лед почему-то стал мельче, больше разводий, очень много мелких битых льдин. Все разводья затянуты салом или молодым льдом. Льдины покрыты снегом. Алеша Ритсланд непрерывно вел наблюдения и вычисления. Каждая минута у него на строгом учете. То он измерял секстантом высоту солнца, то определял снос ветром, то высчитывал путевую скорость. Его движения быстры, но не торопливы. Не оборачиваясь, он протягивал руку назад и, не глядя, но безошибочно, доставал различные карты, циркули, линейки. Изредка он просил меня:
— Скажи Василию Сергеевичу, чтобы вел для промера.
Я передавал его просьбу Молокову, и тот вел самолет так бережно, как молодая мамаша катает в коляске своего грудного младенца; Ритсланд в это время измерял угол сноса. Алексеев почему-то отстал. Мазурук прислал радиограмму: прошли 85-й градус, просим уменьшить скорость, догоним. Молоков убавил скорость на 30 километров. Прошел час, но Мазурука все же не видно. Лишь потом мы узнали, что Мазурук проскочил вперед еще тогда, когда мы кружились у кромки облаков. Следовательно, он шел впереди нас. Мы сбавили скорость, он, «догоняя», увеличил, и, таким образом, расстояние между нами все время росло.
Во время полета ходить по самолету запрещено: нарушается центровка, и пилотам все время приходится подкручивать стабилизатор. Но слишком сильно хотелось узнать, что делают остальные товарищи в необычном полете. Не каждый же день они летают к полюсу! Я попросил [121] разрешения у Молокова и прошел вдоль всего корабля. Под бензиновым баком, свернувшись калачиком, спал Сережа Фрутецкий, утомленный жаркой подготовкой. Гутовский непрерывно фотографировал лед, используя в качестве светофильтра цветные очки. Стромилов без шапки, с мокрыми волосами переписывался по радио с Диксоном. Шевелев не отходил от него ни на минуту, читая из-под карандаша донесения и немедленно отвечая на них. Ивашина следил за мотором, Молоков и Орлов вели машину, Ритсланд определял курс.
Как мало нас было в этом громадном самолете! Какое-то гордое волнение охватывало при этой мысли. Вот летят девять человек над ледяной пустыней. Их самолет — песчинка. Но люди уверены, спокойны, знают мощь и силу своей техники. Это волновало не меньше, чем сопоставление размеров Ледовитого океана и нашего самолета.
Широта 88 градусов 30 минут. Внизу бесконечные поля. Некоторые из них величиной, пожалуй, с Москву. Трещин мало, разводий почти нет. По ровной глади льдин тянулись морщины торосов. Поля покрыты снегом и нестерпимо сверкают на солнце. Ритсланд попробовал уловить кренкелевскую станцию радиокомпасом, но это ему не удалось. Алеша с сожалением выключил радиокомпас и возвратился к своим обычным приборам.
Подошел Шевелев.
— Смотри в окно, — сказал он мне. — Неровен час, увидим самолет!
Я смотрел во все глаза, но самолета не было. Нередко мне казалось, что вдалеке чернеет корпус машины, но, приблизившись, неизменно [122] убеждался в зрительном обмане — это или ропак, или трещина, или небольшая полынья.
Поделиться книгой: