Помоги проекту - поделись книгой:
Самолеты парили над белым островом. Видны игрушечные мачты радиостанции, малюсенькие домики зимовки. Один за другим корабли пошли на посадку. Нас восторженно встретило все население (24 человека!) самой северной в мире полярной станции на острове Рудольфа. А спустя сутки прилетел и Головин с мыса Желания.
На линии огня
Все последующие дни были заняты лихорадочной и кропотливой подготовкой к старту на полюс. Работа началась немедленно по прилете. [72]
Едва самолеты успели приземлиться, как к нам медленно подползли тракторы и оттащили на заранее размеченные места. Участники экспедиции высыпали на поле и с любопытством осматривали долгожданный аэродром 82-й параллели. Стоял чудесный безоблачный день. Ветер почти стих, ярко светило солнце, рыхлый снег шурша рассыпался под ногами. Термометр отмечал двадцатитрехградусный мороз. Готовясь к прилету гостей, зимовщики сколотили из бревен и досок просторный домик, поставили его на гигантские сани и тракторами отбуксировали к аэродрому. Это был первый опыт передвижки зданий в Арктике. Над домиком развеваются красный флаг и конус, указывающий направление ветра. В домике — мастерские, нары, спальные мешки и телефон, связывающий аэродром с зимовкой, расположенной в четырех километрах к западу на берегу бухты Теплитц. У домика — гусеничные тракторы, вездеходы и два водомаслозаправщика. Далеко на юге недвижно стынут скалистые мысы острова Карла Александра, блестят остроконечные айсберги и синеет почти свободное ото льдов море королевы Виктории.
— Хороший остров, — одобрительно заметил Шмидт и скомандовал: — по машинам! Немедленно начать разгрузку всех самолетов!
Начинался аврал, бесконечный по счету. Стояла глубокая ночь. На Большой Земле лишь недавно опустели театры, но здесь нестерпимо светило солнце, и люди работали, забыв о сне и отдыхе. Последний раз они спали тридцать шесть часов тому назад, последний раз торопливо ели накануне в полдень, но никто не ушел с аэродрома даже в маленький штабной домик. Лихорадочно мы выгружали из машин [73] продовольствие, инвентарь, запасные части, снаряжение. Недра наших гигантских кораблей были неисчерпаемы. На снежном поле вырастали горы продуктов, инструментов, оружия, лыж, палаток, всевозможных ящиков, мешков и металлических банок. Сосредоточенно и быстро работала группа Папанина. Еще в воздухе, распознав знакомые контуры острова Рудольфа, Папанин начал волноваться. Как только лыжи самолетов коснулись аэродрома, он выпрыгнул из машины и, проваливаясь в глубоком снегу, побежал к встречающим.
— Где брезенты? — кричал он. — Куда сгружать вещи? Мы очень торопимся.
Наскоро расцеловавшись с друзьями-зимовщиками, которых он сам привез сюда в прошлом году, Папанин ринулся в атаку на грузы. За ним неслись его верные товарищи. Самолеты привезли с собой около трех тонн вещей дрейфующей зимовки (остальное было заброшено сюда ледоколом еще в прошлом году). Ученые никому не доверяли разгрузку своего имущества. Они ходили от самолета к самолету, бережно принимая банки провианта, трубы палаток, аварийные детали, точные приборы, аккумуляторы, запасы меховой одежды, перевезли все это на тракторах к домику штаба, аккуратно рассортировали и укрыли брезентом.
К восьми часам утра аврал был закончен. Вездеходы и тракторы доставили нас на зимовку. Она открылась издали, со склона купола, своими небольшими приземистыми зданиями, напоминающими дома степной заимки, и стрелами радиомачт. У входа в главный дом, согнувшись в низком приветственном поклоне, [74] стоял белый медведь, убитый накануне и целиком замороженный. Он держал в своих лапах обрамленный вышитым полотенцем поднос с хлебом и солью. С могучей шеи медведя свисала толстая железная цепь, заканчивающаяся здоровенным «ключом от полюса». Шмидт подошел, взвесил этот ключ на руке и задумчиво произнес:
— Если такой большой ключ, то какой же прочный должен быть замок…
Столы в кают-компании ломились от яств: колбасы, ветчины, сала, грудинки, фаршмака, паштета, различных консервов, водки, вина и коньяка. Стены украшены приветственными лозунгами и портретами. Во всю ширь перегородки распростерлась стенная газета: «Широта 82 градуса». Бортмеханик Ваня Шмандин подошел к газете и карандашом расширил ее название «Широта 82–90 градусов».
Мы, закончив аврал, утомленные двухсуточным бодрствованием, уже давно спали мертвым сном, а ученые продолжали свою кипучую деятельность. Они проверяли упаковку продуктов, осматривали научную аппаратуру, собирали нарты.
— Мы будем работать дотемна, — объявил Папанин.
Один из зимовщиков недоуменно напомнил ему, что темнота в этих широтах наступит лишь в октябре. Иван Дмитриевич рассмеялся и поправился:
— Ну, тогда до вечера!
Они легли спать в восемь часов утра следующего дня, отстояв на ногах трое суток. Для нас следующий день начался новым авралом. Нужно было заправить все машины горючим. Путь предстоял немалый, тяжелый и опасный. [75]
Сколько летных часов займет дорога до полюса и обратно — никто не знал, и поэтому решено было залить все баки по пробку. Это был поистине сизифов труд. На аэродроме мела пурга. Свирепый ветер больно хлестал лицо и заставлял людей передвигаться спиной вперед. Одетые с головы до ног в меха, мы мерзли, однако, нещадно. Экипажи во главе с командирами кораблей отрывали из-под снега бочки с бензином, грузили их на тракторные сани и затем катили с саней к самолетам. Дальше начинался самый тяжелый этап: заливка горючего в баки. Весь бензин нужно было перекачать ручным альвеером (насосом). Тяжелая и крайне утомительная работа! Руки сразу начинали ныть, с непривычки даже пальцы деревянели. К полуночи экипаж нашего самолета закончил заливку, остальные корабли — лишь на следующий день.
Отоспавшись, механики немедленно приступили к тщательному осмотру моторов. Они придирчиво проверяли все цилиндры, компрессоры, свечи, трубки, краны, тросы управления. Повреждений почти не было. Лишь на самолете Алексеева немного деформировался кабан подкоса шасси. Механики самолета Сугробов, Шмандин и Гинкин с помощью зимовщиков, проработав тридцать шесть часов, привели лыжу в первоначальный вид.
А дальше вновь потянулись дни напряженнейшей, интенсивнейшей работы. Особенно много работали папанинцы. В любой час этих людей можно было, видеть за делом. То они сидели на электростанции, заряжая аккумуляторы полюсного передатчика, то надували резиновые лодки, то везли на собаках к аэродрому какие-нибудь детали. Ни частые шквалы, ни [76] пурга, ни морозы не могли охладить их пыла. Они подвергли генеральной проверке все оборудование и аппаратуру своей дрейфующей станции. В течение двух дней Евгений Федоров терпеливо наблюдал и сличал величину магнитного склонения на острове Рудольфа, экзаменуя точность приборов и методику исследования. Проверяя теодолиты и секстанты, он определял астрономическим методом местонахождение острова Рудольфа и удовлетворенно отметил совпадение своих вычислений с утверждением географических карт. С неменьшей тщательностью была собрана и испытана радиостанция Северного полюса. Варьируя условия, Эрнст Кренкель просиживал у аппарата и яркие солнечные ночи и дни, забитые бешеной пургой. Радиостанция работала прекрасно. Кренкель слушал бой часов Спасской башни Кремля, посевные сводки Новосибирска, истерические выкрики германских радиостанций, фокстроты далекой Бразилии. Уединившись в механической мастерской, Ширшов переделывал глубоководную лебедку и проверял механизмы батометров и подводных вертушек. Тем временем Папанин занялся подгонкой снаряжения. Вблизи зимовки вырос целый городок палаток дрейфующей северной станции: жилая, гидрологическая, гравитационная, продуктовая, палатка-мастерская и много других.
Наиболее хлопотливой оказалась заготовка керосина — основного топлива полюсного лагеря. Тарой для керосина служили особые резиновые баллоны, емкостью в сорок восемь литров. Для заливки требовалось предварительно отсосать керосин из шланга, после чего он плавно переливался в баллон. И так шестьдесят раз! [77]
— Тьфу! — плевался после операции Кренкель. — Напился керосину на всю жизнь. Не подходи с папиросой — вспыхну!
Проверив, испытав и рассортировав свое хозяйство, зимовщики снова перевезли все вещи на аэродром. Там каждый сверток был положен на весы. Взвешивали с предельной точностью, ибо грузоподъемность самолетов была ограничена, и каждый килограмм подвергался строжайшему учету. Все запасные части и детали были выгружены из машин. Участники экспедиции пошли на это с тяжелым сердцем. Путь предстоял дальний, в дороге могли произойти всякие неожиданности. Полярные летчики и механики привыкли всегда иметь все под рукой. Но поднять весь обильный запас самолеты были не в состоянии. Выгруженные вещи лежали огромными кучами около машин, возбуждая хозяйственные вожделения бортмехаников. Потерю запасных частей наиболее тяжело переживал старший механик корабля Василий Лукич Ивашина. Он беспокойно ходил вокруг этого богатства, вздыхая, старался незаметно всунуть какую-нибудь деталь в самолет, но, застигнутый укоризненным взглядом Молокова, сконфуженно клал деталь на место, продолжая, однако, как лунатик свои виражи.
Через неделю после прилета вновь была объявлена трудовая мобилизация всего населения острова Рудольфа. На этот раз мы не разгружали, а грузили имущество Папанина и его друзей. Каждому самолету полагалось взять на борт сотни килограммов вещей станции. И снова в недрах гигантских машин исчезали палатки, приборы, одежда, клипперботы, движки, нарты. Объемистые банки с продовольствием полюсной [78] станции были распределены равномерно по всем машинам. Во время полета к полюсу один из кораблей мог оказаться в бедственном положении. Тогда продукты станции дали бы возможность экипажу пострадавшего корабля продержаться до прибытия спасательной группы. С этой же целью на каждый самолет было погружено по 80 килограммов продовольствия, упакованного в особые парашютные мешки. Узрев товарищей в беде, другие самолеты либо сядут и сразу заберут их со льдины, либо сбросят им на парашюте продукты, если посадка в этот момент будет невозможной.
Зимовщики забирали с собой только самое необходимое. Они рассчитывали при прилете на полюс конфисковать кое-что из самолетного инвентаря.
— Сниму шапку и пойду по кораблям, — смеясь, говорил Иван Дмитриевич — один даст чайник, второй — примус, третий — лишнее ведро. Обратно всех в трусах отпущу. Все равно вам на юг лететь!
Пробивая дорогу на Северный полюс, руководство экспедицией мобилизовало все силы и средства. На юге архипелага, в бухте Тихой, зимовали два легких самолета. 28 апреля Головин вылетел в Тихую. На борту его самолета находились два летчика. В тот же день Головин вернулся обратно. Через несколько дней на аэродром острова Рудольфа опустился и второй, находившийся в бухте Тихой, самолет. Легкие самолеты были немедленно использованы для связи и ближней разведки.
Наконец, все готово к штурму. На аэродроме далекого полярного острова стоял, пригнувшись перед гигантским прыжком, целый воздушный флот: четыре тяжелых четырехмоторных [79] корабля, мощный двухмоторный самолет и два воздушных автомобиля.
— Назидательное зрелище! — задумчиво произнес Отто Юльевич Шмидт, осматривая свою воздушную армию. — Если большевики смогли выставить здесь, на восемьдесят второй параллели, такую грозную армаду, то что же они сделают при тревоге в более южных широтах!
Так шли дни. Мы трудились, отдыхали, веселились. Вместе со всеми работали ученые, делая свое дело, помогая другим. В иные вечера Ширшов и Федоров пытались устраивать прогулки на лыжах. Но вскоре им это было строжайше запрещено.
— Разве можно поступать так неосмотрительно? — журил их Папанин, — каждый из вас обошелся государству очень дорого. А вдруг кто-нибудь нечаянно сломает руку или ногу? Зимовка будет сорвана — государству убыток.
— Иван Дмитриевич, я когда вижу ямку, падаю, — оправдывался Ширшов. Но под укоризненным взглядом начальника тушевался и конфузливо заключал: — Хорошо, я больше не буду.
Часто они по очереди заходили в комнаты участников перелета, жадно слушая неиссякаемые рассказы летчиков и полярников о различных, кажущихся фантастическими случаях жизни.
— Нам вместе ходить нельзя, невыгодно, — объяснял Кренкель. — Гораздо рентабельней слушать вас по одиночке. На полюсе пополнять свой запас не придется. Но если каждый из нас расскажет то, что слышал, хватит на целый год.
Иногда за ужином они обсуждали перспективы [80] своей работы, намечали, куда их может вынести дрейф льда. Законы дрейфа ледовых массивов центрального Полярного бассейна неизвестны. Может быть, льды вынесут отважную четверку к берегам Канады, может быть, к Чукотке, а может быть, и к берегам Гренландии.
— Эх, — мечтал Папанин, — если бы нас занесло в район недоступности! Как бы много получила советская наука.
— А не страшно? — спросил, улыбаясь, Водопьянов. — Снимать-то оттуда будет трудно.
Папанин приготовился отвечать, но его опередил бортмеханик Гинкин.
— Меня сюда направили из военной части, — сказал он. — Помню, вызвал меня командир и спросил, хочу ли я отправиться в большую экспедицию, но предупредил, что ее участники рискуют головой. Тут я пришел в полное недоумение. Что это за место в Советском Союзе, где можно голову потерять? Нет такого места!
Мы настороженно ждали хорошей погоды. Радист зимовки фактически лишился сна. Круглые сутки он принимал метеосводки советских, европейских и американских станций. Здесь, в маленькой рубке, учитывалась погода арктической полосы Советского Союза, ветра Скандинавии и Англии, температура среднеевропейских стран, метеообстановка Северной Америки. Каждодневно синоптик Дзердзеевский собирал воедино разрозненные данные трехсот двадцати станций, анализировал пути и взаимодействие циклонов и антициклонов. Как назло, мимо нас ползли бесконечной чехардой только циклоны. Антициклоны, несущие хорошую летную погоду, притаились на северных [81] уступах Канады. Но жизнь, невзирая на плохую погоду, шла своим чередом. 28 апреля произошло первое летное происшествие. Флагштурман Спирин вместе с магнитологом Федоровым и радистом Ивановым вылетели на самолете проверять работу радиомаяка. Они взяли с собой аварийную радиостанцию, винтовку с патронами и десять плиток шоколада, полкило сала и каравай хлеба.
Спирин полетел в своей шубе, Сима Иванов — в меховой рубашке и кожаном реглане, Федоров предусмотрительно надел малицу. Они должны были отлететь километров на 70–80, приземлиться, проверить слышимость и правильность сигналов радиомаяка и затем, примерно к десяти часам вечера, вернуться обратно. Проводив товарищей, мы уехали на главный аэродром готовить к разведывательному полету самолет Головина. В полночь бортмеханики самолета Кекушев и Терентьев разлеглись на нарах, собираясь проспать не меньше суток после изнурительной работы.
— Аврал — это не страшно, — сквозь сон бормотал Кекушев, — лишь бы не полундра.
В это время зазвонил телефон. Шевелев просил прислать к зимовке трактор. Шмидт и Шевелев собираются приехать на аэродром. Зачем такая спешка в час ночи? На всякий случай решили поскорее уснуть. Новый звонок.
— Николай Львович, с вами говорит Шевелев. Нужно немедленно лететь на поиски самолета Спирина. Ставьте лампы, разогревайте моторы. Торопитесь, так как погода быстро испортится.
Кекушев молча, не отвечая, положил телефонную трубку на полевой аппарат. Затем он [82] обернулся к нам и каким-то виноватым голосом произнес:
— Ну, вот и полундра!
Улететь Головину не удалось. Пока сливали излишек бензина, пока разогревали моторы, погода испортилась. Купол покрылся туманом, стартовать было нельзя. Полет временно отложили. Радисты дежурили всю ночь, но от самолета Спирина попрежнему не поступало никаких сведений. Утром на розыски пропавшего самолета выехали зимовщики станции на собачьих упряжках. Они взяли с собой продукты, медикаменты, теплые вещи, аккумуляторы для радиостанции. К вечеру погода чуть улучшилась. Головин, взяв на борт Шевелева, улетел на поиски. Сплошная облачная стена в двадцати километрах от Рудольфа заставила его вернуться обратно. Командование решило не покидать аэродрома до тех пор, пока не улучшится погода. Мы развалились кто где. Люди спали вповалку на полу, на верстаках, на столах и скамейках. Картина напоминала частную квартиру после встречи нового года. Каждые пять-десять минут кто-нибудь выходил на поле и критически осматривал горизонт: не посветлел ли? Остальные догадывались о виденном по выражению лица разведчика. Так прошла еще одна ночь. А ранним утром 30 апреля, распахнув настежь двери, вбежал Петенин и дико заорал:
— Прилетел!
Все выскочили на поле. Над нами кружился самолет Спирина, едва различимый в тумане. Опознав чутьем летчика знакомые места, Спирин бережно повел машину на посадку и аккуратно приземлился. Довольные и радостные члены его экипажа вылезали из кабины. Мы бросились к ним, засыпали вопросами. [83]
— Ничего особенного, — рассказывал Спирин, — отлетели восемьдесят километров от Рудольфа и сели в проливе Бака. Сделали все наблюдения, начали заводить мотор, а он, оказывается, тем временем остыл. Никак не заводится. Несколько раз мы пытались его запустить с помощью амортизатора — не получается, нас слишком мало, чтобы натянуть резину как следует. Тогда мы выбрали здоровенный ропак, к которому решили прикрепить один конец амортизатора. Ропак был в расстоянии нескольких сот метров. И вот мы втроем почти сутки тащили самолет к этому ропаку. Когда дотащили, завели мотор и улетели. Вот и все.
— Голодали?
— Что вы! — удивился штурман. — Нам этих продуктов хватило бы еще на несколько дней.
Радость великого пролетарского праздника не была омрачена: Первое мая мы встречали вместе с товарищами. Ранним утром шестьдесят девять советских людей, заброшенных на самую северную обитаемую точку земного шара, вышли из зданий, построились в колонну и, демонстрируя свою солидарность и неразрывную связь с великим Советским Союзом, с трудящимися всего мира, устроили первомайскую демонстрацию. С флагами и знаменами нашей могучей родины, пославшей нас на Север, мы прошли к берегу моря, туда, где пять лет назад была основана первая советская зимовка и где до сих пор сохранились балки зимовья американской экспедиции Циглера 1904 года, тщетно пытавшейся пробиться отсюда к Северу. Шмидт сказал речь, раздался троекратный винтовочный салют, отдавшийся в наших сердцах пушечными выстрелами с далеких башен Кремля. Мысленно мы видели сотни тысяч радостных [84] счастливых москвичей, с песнями вступающих на Красную площадь, мавзолей и Сталина с его верными соратниками…
Разведчик над полюсом
Вечером 4 мая сильный ветер разметал тучи и стих. Установилась чудесная солнечная погода. Она дразнила, сердца летчиков и полярников, изголодавшихся по ясному небу. Наступала полночь, но никто не ложился спать. Люди оживленно обсуждали возможности полета на полюс, строили предположения о ветрах и облаках последних параллелей. Общее настроение охлаждал лишь Борис Львович Дзердзеевский. По его мнению, район Северного полюса был закрыт облаками. Следовательно, сесть там нельзя, а раз так, то и лететь нет смысла. Но ожидание хорошей погоды было слишком длительным, солнце — заманчиво ярким, и никто не хотел расстаться с мыслью о полете. Чувствуя общее возбуждение, Отто Юльевич предложил сделать вертикальный разрез атмосферы на учебном самолете. Десятки рук помогли механикам самолета запустить мотор. В пассажирскую кабину сел синоптик Дзердзеевский. Самолет легко оторвался и пошел ввысь. Через час самолет подрулил обратно к домику. Впервые в этих широтах была достигнута высота в 3350 метров. Результаты полета говорили о сравнительно благоприятной метеорологической обстановке на значительном протяжении.
И тогда Шмидт распорядился отправить в глубокую разведку самолет Головина.
— Ложитесь спать, — сказал Шевелев летчику. — Через полтора часа подъем. [85]
И ровно в 6 часов, вежливо извиняясь, Шевелев разбудил Головина и его товарищей. Спустя несколько минут вездеход уже вез их на центральный аэродром купола. Пока механики Кекушев и Терентьев прогревали моторы, Головин проверил самолетный груз. Все было на месте. В крыльях и центроплане покоился полуторамесячный запас продовольствия, палатка, нарты, клиппербот, лыжи, оружие. Запели моторы. Штурман Волков, механики Кекушев и Терентьев, радист Стромилов заняли свои места. Все они были с головы до ног одеты в меха, на шлемах — темные очки, защищающие глаза от ослепительного снежного сияния. Головин окинул внимательным взглядом светлый горизонт, пожал руку остающимся друзьям и вскарабкался по крылу в кабину. Подошедший трактор вывел самолет на стартовую линию, летчик дал полный газ, машина медленно двинулась вперед и остановилась. Она была перегружена почти на полторы тонны, и снежный наст держал ее цепко и упорно. Посоветовавшись с Водопьяновым, летчик решил стартовать под уклон. Он развернул машину и бросил ее вниз. Стремительно набирая скорость, она покатилась под горку и в 11 часов 23 минуты повисла в воздухе. Красиво развернувшись, Головин пронесся низко над аэродромом, затем пролетел к зимовке, сделал над ней круг и лег на курс. Через несколько минут самолет исчез на севере.
— По машинам! — прогремела команда Водопьянова. — Ставь лампы!
Все с трепетом ожидали донесений разведчика. Сразу после вылета Стромилов установил связь с островом Рудольфа. Шмидт, Молоков, Шевелев и Спирин почти не покидали радиорубки, [86] читая радиограммы из-под карандаша возбужденного оператора. Головин эпически спокойно сообщил о пересечении параллелей. Вот они на 84-й, 85-й, 86-й… «Погода ясная, видимость хорошая, лед торосистый, много полей, все в порядке», — таково было содержание всех его радиограмм. Ободренные замечательными вестями, механики тяжелых самолетов в рекордный срок закончили всю подготовку. Один за другим рванулись пропеллеры. Открылись лыжи, занесенные метровым слоем снега.
— Отставить! — разнеслась по аэродрому команда. — Полюс закрыт облаками. Головин идет на высоте без единого окна.
На широте 88 градусов самолет Головина встретил облачную стену, набрал высоту и пошел над облаками дальше к северу. Вот он уже на рубеже 89-й параллели. До Северного полюса осталось немного больше ста километров. С огромным напряжением все мы следили за блестящим рейсом отважной пятерки. И вместе с чувством искреннего восхищения их храбростью росла тревога: а хватит ли у них бензина на обратный путь? Шевелев, Водопьянов и Спирин с карандашом в руках высчитывали расход и запас горючего. Получалось в обрез.
— Пусть возвращаются, — сказал Шмидт после некоторого колебания. — Мы не можем рисковать их жизнью. Но составьте радиограмму так, чтобы Головин, если уверен в обратном пути, мог рискнуть дойти до полюса.
Через минуту оператор выстукивал в эфир:
«Наберите максимальную высоту зпт посмотрите что впереди и возвращайтесь Рудольф тчк Шевелев». [87]
Головин продолжал полет. В 16 часов 32 минуты от него пришла лаконичная радиограмма.
«Широта 90 тчк под нами полюс зпт но закрыт сплошным слоем облаков тчк пробиться не удастся тчк легли обратный курс тчк Головин».
Все зааплодировали. Победа! Советские летчики на советском самолете достигли Северного полюса. Они доказали, что могут летать куда угодно, выполняя волю пославшей их партии и своего правительства. Чувство гордости за свою родину и великого патриотизма наполнило всех участников экспедиции. Мы все немедленно кинулись на аэродром. Но сколь переменчива погода Арктики! На купол ледника, где находится главный аэродром, наполз туман. Сначала он был редким, прозрачным, но постепенно плотнел, сгущался, закрыл солнце, и скоро уже нельзя было различить самолет в ста шагах. Затем наплыли облака. А на севере, в десяти километрах от острова, попрежнему светило солнце, на зимовке тумана не было. Мы разложили костры по углам аэродрома, но все понимали, что в таком тумане самолет благополучно приземлиться не может. Тогда Шевелев предложил принять Головина на маленькую площадку около зимовки, с которой обычно взлетал самолет Спирина. Иного выхода не было. Мы быстро разметили границы этого импровизированного аэродрома, выложили посадочное «Т» и приготовили дымовые шашки. Сообщили Головину план посадки. Но Головина не было, хотя срок его возвращения уже прошел. Самолет все время летел к острову по [88] маяку и вдруг как-то выпрыгнул из ведущей зоны и потерялся. По его сигналам можно было понять, что самолет где-то недалеко и кружит в районе Рудольфа, но не в силах найти его из-за облачности и тумана. Горючее в баках было на исходе, и положение экипажа могло стать трагическим. Все молча вглядывались в мутный горизонт. На розыски вылетел Мазурук. Он вскоре вернулся, не найдя ничего.
— Самолет! — закричал Ваня Шмандин.
Раздался общий вздох облегчения. С запада низко над открытой водой к острову несся самолет. Он со свистом промчался над домами зимовки и с ходу пошел на посадку. 22 часа 45 минут. Мягко коснувшись снега у буквы «Т», самолет побежал по аэродрому; неожиданно левый мотор остановился, и машина исчезла за горкой. Все опрометью бросились вперед. Вбежав на горку, мы увидели самолет. Он стоял на самом краю крутого спуска к морю. Понимая опасность положения, Кекушев и Терентьев на ходу выпрыгнули из машины и, вцепившись в стойки шасси, сколь могли, тормозили движение. Из кабины самолета вылез Головин. С трудом разминая затекшие руки и ноги, он устало и несколько деревянно поздоровался с восторженно встретившими его товарищами и сразу же прошел под фюзеляж. Отвернув краник бензинового бака, он долго смотрел на стекавшую вниз тонкую струйку горючего.
— Да, в притык, — тихо сказал он и, обернувшись, пояснил: — мотор заглох из-за недостатка горючего. Львович лежал у меня в ногах и помпой качал остатки.
Подошел Шмидт. Радостно обняв Головина, он горячо поздравил смелого летчика и его [89] экипаж — первых советских людей, побывавших в районе северного полюса. Головин охотно, но кратко отвечал на вопросы. Видно было, что он очень утомлен непрерывным одиннадцатичасовым полетом, усугубленным бессонной ночью.
Рассказ летчика Головина
— Пройдя над зимовкой, я взял курс прямо на север. Сразу за Рудольфом самолет попал в небольшую рваную трехярусную облачность Пришлось набирать высоту. Машину я вел по солнечному указателю курса, контролируя себя сигналами радиомаяка острова Рудольфа. Эти сигналы мы слышали до самого конца и по ним же шли обратно. Штурман Волков определял снос самолета ветром, вносил некоторые коррективы в курс. Время от времени он просовывал голову ко мне в кабину и передавал написанные им сообщения о ходе полета. Я просматривал их и передавал Кекушеву, тот — Терентьеву, потом — Стромилову, а последний — в эфир. Сложный путь.
Полоса чистой воды, окружающей остров Рудольфа, кончилась очень быстро. Дальше пошел битый лед, затем торосистые поля с большими разводьями. У 84-го градуса встретили первый настоящий паковый многолетний лед. Гораздо чаще, начали попадаться крупные невзломленные поля. Даже с высоты 1500 метров можно было заметить в трещинах торец льда. Это свидетельствовало о большей его толщине. Покров льда стал более одноцветным, лед был покрыт толстым слоем снега, встречались огромные льдины, на которые, в случае нужды, можно [90] посадить целую армаду тяжелых кораблей. Айсберги попадались только в начале пути, затем исчезли. Никаких признаков земли, сколько мы ни вглядывались, не обнаружили. А обнаружить, понятно, очень хотели! Приятно было бы найти в этом районе землю. Полет протекал ровно, без болтанки. Скорость колебалась от 160 до 186 километров в час.
Вскоре облака кончились. Миновали 83-ю, 84-ю, 85-ю параллели. Мы находились в местах, где никогда еще не летали советские корабли, но впечатление было такое, словно выполняли нормальную ледовую разведку где-нибудь в устье Енисея. Ветер почти не ощущался, было тепло: всего 10–12 градусов мороза. Когда пересекли 85-ю параллель, я заметил слева перистую высокую облачность. Она нас сопровождала на протяжении двухсот километров. Лед все время был одинаковый — девяти и десятибалльный. Моторы работали отлично, я спокойно летел дальше. На 88-м градусе левый мотор внезапно сдал. Инстинктивно выбрав место посадки, я уже хотел снижаться, но мотор опять заработал нормально. Оказалось, что при переключении баков немного заело подачу бензина. Лишь после я спохватился, что это происшествие в данную минуту меня не испугало. Подумав, сообразил: просто не успел. За 88-й параллелью наткнулся на облачную стену. Решил узнать, как далеко она простирается, и ее характер. К этому времени мы летели на высоте около 2000 метров. Пошли над облаками. Вначале попадались окна, потом они исчезли. Самолет шел над сплошным морем облаков — нигде никакого просвета. Так мы долетели до 89-й параллели. Вдруг Кекушев дернул меня за воротник и передал записку радиста. Шевелев [91] предлагал набрать высоту, осмотреться и повернуть обратно.
Я спросил запиской Кекушева:
— Сколько осталось бензина?
Оказалось, немного больше половины. Хорошо. Тогда послал записку Волкову: сколько километров осталось до полюса. Он ответил: 90.
— Эх, — решил я. — Долетим! В кои-то веки человек бывает в таких районах!
Полет продолжался. Скоро Волков встал на своем месте и начал возбужденно махать руками. Я понял: полюс! Посмотрел вниз. Вот эта точка, о которой столько лет мечтало человечество. Под нами расстилалась волнистая пелена белых облаков, ровная, без единого просвета. Светило солнце, термометр показывал минус 9 градусов, альтиметр — 1800 метров. Все так просто, обычно. Я дал радиограмму Шмидту о достижении полюса, развернулся и полным ходом понесся домой. Хотел сделать над полюсом несколько кругов, да жалко стало бензина. Стромилов и Терентьев сбросили вниз в облака масленку, на которой выцарапали название нашего самолета и дату. В масленке было достаточно масла, чтобы «смазать» один раз заржавевшую земную ось. Обратный полет протекал в тех же условиях. На широте 88 градусов облачность кончилась. Внизу опять тянулись ледяные поля, пересеченные трещинами. Шли по солнечному указателю курса, затем по сигналам отлично действовавшего маяка Рудольфа. Иногда он прекращал сигналы и передавал нам радиограммы. Вообще связь с землей у нас не прерывалась ни разу.
Градус за градусом оставались позади. И тут нас охватило беспокойство — достаточно ли бензина. Кекушев все чаще и чаще поглядывал [92] на литромер. С Рудольфа сообщили, что аэродром и остров закрыты облаками. Внизу стали появляться большие разводья чистой воды. Кекушев тревожно подтянул поближе к люку клиппербот на случай вынужденной посадки на воду. Терентьев достал два ящика с продуктами. Километров за сто до острова Рудольфа я заметил впереди по курсу предсказанные нам облака. Подлетев ближе, мы неожиданно вышли из зоны маяка. Переменили курс, попробовали вновь найти маяк — не слышно. Потребовали пеленг, нам его дали. Тогда мы изменили курс на десять градусов.
Понятно, сквозь облака острова не найдешь. Снизились, пошли под облаками, высота — сто метров над водой. По нашим расчетам, бензина оставалось очень мало. Вдруг впереди показались ледниковые обрывы. Мы прикинули по карте — остров Карла Александра. Значит, остров Рудольфа слева. С полного хода развернулся и понесся над водой на восток. Через несколько минут увидел знакомые очертания острова.
Наконец-то под нами твердая земля! Вижу: дома зимовки, костры, люди. С ходу, без круга иду на посадку. Вот самолет уже бежит по снегу. Скорость уменьшается. Машина замирает на гребне крутого спуска в море…
Полет окончился. И только тут я впервые почувствовал усталость. Но все это покрывалось чувством огромной радости и гордости от сознания выполненного долга перед родиной.
Седьмого мая в 0 часов 30 минут Шмидт созвал совещание командиров. Привожу журналистскую запись всех выступлений.
После непродолжительного обмена мнениями, совещание приняло предложение Шмидта, Дальше начались споры о том, какой корабль посылать. Каждый хотел лететь первым. Здесь в экспедиции собрались люди, которые не мыслили авиационную работу без известного риска [96] и для которых благородное и мужественное дело авиации стало профессией. Конец спорам положил Шмидт. По его приказу в полет назначался флагманский корабль, а командование операцией Шмидт взял лично на себя. Молоков заикнулся было о том, что нельзя посылать всю головку экспедиции в такой рискованный полет, Шмидт рассмеялся.
— Василий Сергеевич явно преувеличивает, — сказал он. — Здесь остается достаточное количество людей, могущих самостоятельно выполнить любую труднейшую операцию. О какой головке идет речь? Посмотрите, вот сидит Молоков — знаменитейший из знаменитых, знаменитее летчика быть не может на свете: Неужели он не сумеет выполнить задание, если флагман будет на севере? Конечно, сумеет!
На том обсуждение и кончилось.
Поделиться книгой: