Помоги проекту - поделись книгой:
— Извините, сэр, — откликнулся Конвей. — Я задумался. Мне бы хотелось проверить одну свою догадку. Вы мне не поможете — я имею ввиду, не рискнете ли вы уговорить полковника Скемптона?
До сих пор мы попусту тратили время и силы. Я хочу завести звездолет внутрь Госпиталя, причем не останавливая вращения. Грузовой шлюз номер тридцать достаточно вместителен и к тому же расположен близко от заполненного водой коридора, который ведет в палату, приготовленную нами для пациента. Я боюсь, что полковник заупрямится…
Полковник и в самом деле заупрямился и не желал прислушиваться ни к доводам Конвея, ни к просьбам О'Мары.
— Я понимаю, что нужно принимать неотложные меры, — заявил он после того, как отказал им в третий раз, — что от результатов лечения зависят наши дальнейшие отношения с Митболлом, что вы столкнулись в серьезными трудностями. Но вы не введете, слышите, не введете в шлюз Госпиталя звездолет с незаглушенным химическим двигателем! Стоит только ему заработать, как мы получим пробоину, которая приведет к катастрофическому падению давления на добром десятке уровней! Или, еще хлестче, корабль может врезаться в центральный компьютер или в отсек управления гравитацией!
— Прошу прощения, — буркнул Конвей и обернулся к Харрисону: — Вы можете запустить двигатель чужака со спасательного бота? Или хотя бы отсоединить его?
— Отсоединить будет сложно. Вы ведь не хотите, чтобы я изжарился заживо, правда? Но можно установить реле и… Да, мы сумеем запустить его из этой рубки.
— Тогда займитесь этим, лейтенант, — велел Конвей и спросил у глядящего на него с экрана Скемптона: — Если я правильно понял, вы не возражаете принять корабль, раз им можно управлять из бота, и снабдите меня необходимым оборудованием?
— Обратитесь к офицеру-интенданту нужного вам уровня, — ответил Скемптон. — Желаю удачи, доктор.
Пока Харрисон устанавливал свое реле, Приликла следил за состоянием пациента, а Маннен с Конвеем пытались определить приблизительные размеры и вес инопланетного больного, чтобы подготовить специальный транспортер и вращающуюся операционную.
— Доктор, я все еще здесь, — напомнил О'Мара. — Объясните-ка мне вот что. Вашу идею относительно того, что пациенту нужна гравитация, естественная или искусственная, я усвоил, но чего ради грузить его на карусель?..
— Не на карусель, сэр, — поправил Конвей, — а, скорее, на «чертово колесо».
— Надеюсь, доктор, вы отдаете себе отчет в своих действиях? — осведомился майор, шумно выдохнув через нос.
— Ну… — начал было Конвей.
— Виноват, — буркнул Главный психолог, — задал дурацкий вопрос. — Он отключился.
На установку реле лейтенанту понадобилось больше времени, чем он думал, и Приликла доложил, что состояние пациента быстро ухудшается. Но наконец из сопел звездолета вырвалось пламя, он сошел со своей орбиты и сопровождаемый спасательным ботом, который поддерживал его вращение силовыми лучами противоположного направления, поплыл к грузовому шлюзу Госпиталя.
Без осложнений обойтись не удалось: едва двигатель корабля заглох, из носового отсека вылетел тормозной парашют, который через несколько секунд обмотался вокруг корпуса судна. Вдобавок, короткое ускорение причинило дополнительный ущерб обшивке.
— Течет, как решето! — воскликнул Конвей. — Подведите к нему второй магнитный захват! Давайте, давайте! Как там больной?
— Пришел в себя, — отозвался, весь дрожа, Приликла. — Излучает панику…
Не перестававший вращаться звездолет осторожно завели в шлюз номер тридцать. Гравитационные решетки внутри шлюза, под палубой, были отключены, так что в нем царила невесомость. Головокружение, не покидавшее Конвея с той поры, когда он впервые увидел инопланетный корабль, стало еще сильнее от явившегося его глазам зрелища: чужое судно торжественно вращалось в замкнутом пространстве шлюза, время от времени выстреливая белыми струйками пара. Внезапно наружный люк шлюза с лязгом закрылся, силовые лучи остановили вращение зведолета, а гравитация в тот же миг была приведена в соответствие с митболлской. Корабль опустился на палубу.
— Как дела? — спросил Конвей встревоженно.
— Страх, — отозвался Приликла, — нет, крайняя обеспокоенность. Теперь излучение стало достаточно четким. Мне кажется, существу лучше, — похоже, эмпат не верил своим собственным словам.
Звездолет аккуратно подняли и подвели под него длинную и низкую тележку на надувных колесах. Затем в шлюз подали воду; она поступала из соседнего коридора. Приликла взбежал по стене, промчался по потолку и застыл в нескольких ярдах над носом звездолета. Конвей, Маннен и Харрисон направились к нему. Сперва они шагали, а потом вынуждены были пуститься вплавь. Добравшись до корабля, они сгрудились у носовой секции, не обращая внимания на монтажников, которые крепили ракету к тележке, чтобы вывезти ее в коридор отделения вододышащих, и одновременно снимали с корпуса обшивку, следя за тем, чтобы не повредить ненароком систему жизнеобеспечения. Постепенно от носовой секции остался один скелет, и тогда все смогли разглядеть пилота. Он напоминал бурую гусеницу, угодившую между шестеренками гигантских часов, и лежал, свернувшись кольцом. К тому времени корабль полностью погрузился в воду, которая была предварительно насыщена кислородом, и Приликла сообщил, что пациент беспокоится и испытывает замешательство.
— Он в замешательстве! — произнес знакомый голос. Обернувшись, Конвей увидел О'Мару, рядом с которым сидел в шлюпке полковник Скемптон. Заметив удивление Конвея, Главный психолог прибавил: —Не забывайте, доктор, задание срочное и важное, отсюда наш пристальный к нему интерес. Но почему бы вам не разобрать этот часовой механизм и не извлечь из него пациента? Вы доказали, что ему и впрямь нужна гравитация, и мы можем…
— Нет, сэр, — возразил Конвей, — пока рано…
— Очевидно, вращение существа внутри капсулы, — сказал Скемптон, — связано с вращением корабля и позволяет пилоту как бы оставаться в неподвижности относительно окружающего мира.
— Не знаю, — проговорил Конвей. — Параметры того и другого вращения совпадают не целиком. Мне кажется, мы должны подождать до тех пор, пока не сможем переместить больного на чертово колесо, которое почти в точности воспроизведет корабельные условия. По-моему, мы все же пока еще не вышли на правильный путь.
— Но зачем тащить в палату корабль, когда можно в несколько секунд доставить туда пациента?..
— Нет, — отрезал Конвей.
— Он врач, ему виднее, — произнес майор, не давая разгореться спору, и отвлек внимание полковника, переведя разговор на систему лопастей, которая обеспечивала циркуляцию «воздуха» пациента. Огромную тележку на надувных шинах Вручную выволокли в коридор и довезли до огромного резервуара — палаты-операционной для вододышащих. Здесь внезапно возникло новое осложнение.
— Доктор! Смотрите!
Кто-то из монтажников нажал, должно быть, кнопку катапультирования, ибо узкий входной люк раскрылся, а шестерни, звездочки и приводные ремни пришли в действие. К образовавшемуся в корпусе отверстию устремились три предмета) походившие на автомобильные шины пяти футов в диаметре. Средней шиной был пилот звездолета, а те, что катились по бокам от него, имели металлический отблеск. От них к пациенту тянулось множество трубок. Вероятно, пищевые баки, подумал Конвей. Это две шины остановились у люка, а пациент, из тела которого по-прежнему торчала одна из питательных трубок, вывалился из корабля и, не переставая кружиться, медленно пошел ко дну, вернее, к полу, что располагался восемью футами ниже. Харрисон, бывший к нему ближе всех, попытался поймать его, но не преуспел в своем намерении. Существо плашмя ударилось об пол, колыхнулось — и застыло.
— Оно снова без сознания! Оно умирает! Скорее, друг Конвей! — обычно вежливый и тихий Приликла включил коммуникатор своего скафандра на полную мощность. Конвей махнул рукой в знак того, что слышал, и, плывя к астронавту, крикнул Харрисону:
— Поставьте его! Переверните!
— Что… — Харрисон не договорил. Плюхнувшись в воду, подсунув под существо обе руки, он начал поднимать его. Маннен, О'Мара и Конвей подоспели к нему на помощь одновременно. Вчетвером они быстро поставили существо на, если можно так выразиться, ребро, но когда, по настоянию Конвея, попробовали покатить его, оно сразу как-то обмякло. Приликла совершил посадку рядом с ними и принялся во всеуслышание твердить об эмоциональном излучении пациента, которое в настоящий момент практически отсутствовало. Конвей велел остальным поднять существо над полом и вертеть его. Майор тянул, Маннен толкал, а Конвей с лейтенантом изо всех сил раскручивали громадное кольцеобразное тело.
— А ну тише, Приликла! — рявкнул О'Мара. Потом он раздраженно справился: — Кто-нибудь из нас знает, что тут происходит?
— Как будто, — отозвался Конвей. — Поднажмите, в своем корабле он вертелся куда быстрее. Приликла?
— Ему очень плохо, друг Конвей.
Стараясь всячески ускорить вращение существа, они повлекли его в предназначенную для него палату, где было установлено чертово колесо и где вода содержала синтетические организмы, точь-в-точь соответствовавшие кашице митболлских морей (разумеется, о соответствии можно было говорить только применительно к калорийности). Наконец он очутился там, куда его направляли; привязанный к «сиденью» колеса, он вращался в том же направлении и с той же скоростью, что и на звездолете. Маннен и Конвей с Приликлой расположились как можно ближе к центру колеса и пациенту и начали обследование, применяя специальные инструменты, диагностическое оборудование и «мыслескоп» с Митболла. Миновал час. Пациент по-прежнему находился без сознания.
О'Мара и Скемптон уступил свои места на колесе санитарам, поэтому Конвею пришлось через коммуникатор описывать им то, что остальные видели своими глазами.
— Даже на близком расстоянии эта плавучая гадость затрудняет наблюдение, однако, поскольку пациент в тяжелом состоянии и долго страдал от нехватки воздуха и пищи, я рад тому, что работаю не в чистой воде.
— Самое мое любимое лекарство, — заметил Маннен, — это еда.
— Интересно, как развилась подобная форма жизни? — продолжал Конвей. — Я полагаю, она возникла на мелководье, причем вода там под воздействием приливных сил двигалась не вперед-назад, а по кругу. Предки нашего-пациента кружились вместе с водой и попутно поглощали пищу. Постепенно у них сложилась особая мускулатура, появились, органы, которые позволяли им вертеться самостоятельно и не зависеть от приливов и течений, а также отростки в виде щупальцев, что выступают, как вы видите, из внутренней окружности тела между жабрами и глазами. Зрительный аппарат нашего пациента должен действовать по принципу силеостата, поскольку предметы, которые попадают в его поле зрения, постоянно вращаются. Размножение происходит, вероятно, путем деления клеток. Вращение же не прекращается никогда, ибо остановиться значит умереть.
— Но почему? — вмешался О'Мара. — Почему он должен вертеться, хотя мог бы есть и дышать в свое удовольствие в неподвижности?
— Вы знаете, чем болен пациент, доктор? — спросил Скемптон и прибавил озабоченно: — Его можно вылечить?
Маннен издал звук, напоминающий сразу презрительное фырканье, сдавленный смешок и приглушенный кашель.
— Да и нет, сэр, — ответил Конвей. — Вернее, да— на оба ваши вопроса. — Он искоса поглядел на Главного психолога. — Это существо должно кружиться для того, чтобы жить. Мы столкнулись с уникальным способом смещения центра тяжести при сохранении тела в вертикальном положении за счет надувания той его части, которая оказывается наверху в тот или иной момент. Постоянное вращение обеспечивает циркуляцию крови, то есть наше существо вместо мышечного насоса пользуется, да простится мне моя вольность, гравитационной системой подачи жидкости. У него нет и намека на сердце. Когда существо останавливается, кровь застаивается, и через несколько минут оно умирает. Вся беда в том, что мы, может статься, слегка переусердствовали в своем стремлении заставить его лежать спокойно.
— Я не согласен с вами, друг Конвей, — заявил вдруг Приликла, который, как правило, обычно соглашался с любым его мнением. По телу эмпата временами проходила дрожь, как то бывает у цинрусскинов, когда они воспринимают приятные эмоции. — Пациент быстро обретает сознание. Сейчас он полностью ожил. Я ощущаю тупую боль, которая почти наверняка является следствием голода, но она понемногу слабеет. Он чуть- чуть беспокоится, сильно взволнован и испытывает любопытство.
— Что? — удивился Конвей.
— Любопытство — одно из важнейших чувств, доктор.
— Наши первые космонавты, — заметил О'Мара, — тоже были людьми со странностями…
Примерно через час митболлский астронавт, кажется, полностью пришел в себя. Врачи выбрались из скафандров. Лингвист корпуса Мониторов взобрался на чертово колесо и присоединился к инопланетянину с намерением ввести в память главного транслятора Госпиталя новый язык. Полковник Скемптон отправился сочинять весьма занимательное по содержанию послание капитану «Декарта».
— Все не так уж страшно, — губы Конвея сами собой расползлись в усмешке. — Во-первых, наш пациент мучился всего-навсего, несварением желудка, да еще у него возникли незначительные трудности с дыханием. Пострадал он в основном из-за неправильного с ним обращения после того, как его спас, вернее, похитил «Декарт». Но, к сожалению, он, по-видимому, не имеет ни малейшего представления об управляемых мыслями медицинских инструментах. Отсюда мы, как мне кажется, вправе сделать вывод, что на Митболле, обитает вторая раса разумных существ. Когда наш друг заговорит, я думаю, мы сможем убедить его помочь нам отыскать эту расу — похоже, он отнюдь не в обиде на нас за то, что мы несколько раз чуть было его не прикончили. По крайней мере, так утверждает Приликла. Честно говоря, я не знаю, как мы выберемся из лужи, в которую сами себя посадили.
— Если вы рассчитываете добиться от меня похвалы за свои блестящие способности к логическому мышлению или, что вероятнее, за случайную удачную догадку, — произнес О'Мара, — то сильно заблуждаетесь.
— Пошли обедать, — сказал Маннен.
Поворачиваясь к двери, О'Мара прибавил:
— Вам известно, что я не ем на людях, поскольку иначе не замедлит сложиться впечатление, что я такой же простой смертный, как и все. Кроме того, я слишком занят: мне предстоит разработать тест для еще одного вида так называемых разумных существ.
Александр Громов,
член-корреспондент РАМН
МЕДИЦИНА СТАВИТ ВОПРОСЫ. КОМУ РЕШАТЬ?
Мир романов Джеймса Уайта, посвященных космическому госпиталю, связан не только и не столько темой разнообразия форм жизни во Вселенной, сколько вполне реальной мыслью об ответственности врача перед пациентом в любых, самых необычных ситуациях. Этот жесткий каркас, по сути, держит всю архитектуру романов.
Современная медицина все чаще встает перед выбором, который имеет уже не врачебный, а моральный или философский характер.
Об этом — беседа нашего корреспондента Ильи Борича с директором Института судебной медицины МЗ России А.Громовым.
— Александр Петрович, вы помните, Олдос Хаксли в книге «О дивный новый мир» нарисовал картину жизни в стране, где воспроизведение потомства человека осуществляется только искусственным путем. Кажется, мы уже на пороге этого «дивного мира». Искусственное оплодотворение яйцеклетки женщины — либо непосредственно в ее теле, либо слиянием половых клеток в лабораторной пробирке — стало реальностью. Уже не одно десятилетие хирурги пересаживают печень, легкие, сердце, открывают все новые тайны генные инженеры. Наше сознание, восприятие не поспевают за этим стремительным бегом. Тысячи вопросов, моральных коллизий, правовых казусов…
— И в самом деле вопросы эти чрезвычайно важны. Ими занимается биоэтика — наука, получившая признание в начале 70-х годов. Сфера ее интересов — взаимоотношения врача и пациента в проблемных ситуациях, вызванных применением новейших технологий в медицине. Оценивается не столько медицинский аспект — ситуация рассматривается с позиций морали, права, философии. Возьмем, например, одну из самых жгучих проблем — так называемое «суррогатное материнство». Расскажу вам историю, наделавшую во второй половине 80-х годов много шума в Америке. В штате Нью-Джерси судились Мэри Бэт Уайтхед, кстати, замужняя женщина, и супружеская пара Стернов. Мзри родила ребенка после того, как ее яйцеклетка была искусственно оплодотворена спермой Уильяма Стерна. Когда девочка появилась на свет, Мэри («заменяющая», или «суррогатная» мать), вопреки заключенному между сторонами договору, отказалась отдать дитя «заказчикам». Спорящие даже по-разному назвали девочку: одна семья — Сарой, другая — Мелиссой. Газеты же, сохраняя «нейтралитет», дали ей имя Бэби М.
Процесс породил множество вопросов. Кого наделить родительскими правами — Стернов, в соответствии с контрактом, или Мэри, как родившую ребенка? Можно ли признать суррогатное материнство нравственным? Ведь оно подразумевает, что женщина должна заведомо отказаться от своих материнских чувств. Это лишь малая часть проблем, которые предстояло решить судьям. Поначалу верх взяли Стерны: им передали родительские права, а Мэри лишили материнских прав, предоставив их Элизабет Стерн. Но Верховный суд штата своим решением от 3 февраля 1988 года, сохранив права Стернов на опекунство, отклонил прежнее решение о наделении Элизабет материнскими правами, а Мэри Уайтхед наделил правами «матери-визитера». Суррогатный контракт, как противоречащий законам и ведущий к деградации женщин, признали недействительным, а материнство в такой форме аморальным.
— Кажется, в судебной практике США это не единственное дело, когда «заменяющая» мать отказывалась отдать ребенка или, наоборот, «заказчик», нарушая договор, не хотел брать его потому, что у новорожденного имелась какая-то патология. Судьи всякий раз сталкиваются с массой трудноразрешимых проблем, идут как бы наощупь. Вероятно, биоэтика в силу новизны и сложности возникающих проблем тоже вынуждена выступать в роли сапера, прокладывающего путь в царстве случаев. В этой связи хотелось бы затронуть вопрос об эвтаназии, вокруг которой не утихают споры. Наше новое законодательство об охране здоровья граждан, принятое в июле 1993 года, запрещает любые формы безболезненного приведения к смерти неизлечимых больных. И пассивную эвтаназию, когда врач просто прекращает лечение, то есть дает умереть безнадежному больному или неизлечимо дефективному новорожденному. И активную эвтаназию, при которой он, скажем, вводит пациенту смертельную инъекцию какого-нибудь препарата. Вы оправдываете этот запрет?
— Несомненно! И это решение, с моей точки зрения, совершенно справедливо, особенно если учесть уровень нравственности в стране, обнищание граждан. Наше общество сегодня не готово к принятию эвтаназии. Достаточно высока вероятность диагностической ошибки при оценке состояния пациента и прогноза течения болезни. Велика и ноша, которую берет на себя врач, принявший решение об эвтаназии. Помню, на заседании круглого стола в журнале «Вопросы философии» один философ говорил о «кошмаре Раскольникова», который нависнет над медиком, совершившим «убийство из милосердия». Признание эвтаназии, как мне думается, может стать и тормозом в развитии медицины. Зачем искать способы избавления больного от боли, продления его жизни, когда все решается простым отключением респиратора? А ведь то, что медицина не может сегодня, завтра ей окажется по силам. Во время войны я служил на корабле, и меня контузило. Я все ощупывал себя и думал: если потеряю ногу — выброшусь за борт. Как можно жить без ноги? Так думал не один я. А сегодня сколько людей живут полноценной жизнью с протезами, колясками.
— Но вот наш известный детский хирург С.Я.Долецкий за эвтаназию! Естественно, с четко очерченными правовыми границами. Говорят, что знаменитый Кристиан Барнард, первым пересадивший сердце, использовал эвтаназию для облегчения последних минут жизни своей матери. Известный в США специалист по этике Дж. Рейчелс возражает против существующей в его стране практики, когда за активную эвтаназию врача могут привлечь к уголовной ответственности и строго наказать, пассивную же не запрещают. Он приводит довольно- таки смелое и острое доказательство морального «равенства» обоих видов эвтаназии. Некто Смит, стремясь получить большое наследство, хочет избавиться от своего шестилетнего кузена. Такая же ситуация у Джонса. Но Смит, зайдя в ванную комнату, утопил ребенка, инсценировав несчастный случай. А Джонс, войдя в ванную комнату с тем же намерением, вдруг увидел, что кузен поскользнулся, ударился головой и упал в воду. Ребенок утонул сам, в то время как Джонс наблюдал, но ничего не сделал, чтобы спасти мальчика. Итак, Смит убил ребенка, а Джонс «просто» дал ему умереть. Мотивы и цель у обоих одинаковые, и было бы нелепо говорить, что Смит «хуже» Джонса. Оба преступники. У врачей, прибегающих к эвтаназии, совсем иные мотивы и цели, они имеют дело со случаями, когда жизнь становится для пациента ужасным бременем. И надо дать врачу право, говорит Рейчелс, самому выбирать между пассивной и активной эвтаназией, поскольку морального различия между ними нет.
— И все равно отношение к эвтаназии за рубежом более чем осторожное. Заметьте, пассивную не запрещают, но и не формулируется право на нее. Восемь лет назад американский доктор Джон Краай покончил с собой, введя смертельную дозу лекарства. Уважаемый горожанами врач незадолго до этого решил облегчить уход из жизни своему другу, 80-летнему Фредерику Вагнеру, страдавшему очень тяжелой болезнью и уже никого не узнававшему. Краай ввел ему тройную дозу инсулина, после чего тот умер. Вскоре врач был арестован и через неделю выпущен под залог. Он предпочел смерть мукам защиты на суде и доказательствам правильности своего решения. Жесткость нашего закона в отношении эвтаназии продиктована реалиями жизни, в частности, и опасностью возможных злоупотреблений.
— Александр Петрович, биоэтика, судя по приведенным вами примерам, тесно связана с правом. Ученые и в первую очередь философы высказывают мнение, что эта наука не диктует врачу общеобязательных норм и правил поведения, как медицинская деонтология (наука об ответственности, долге). Биоэтика, считают они, лишь осмысливает случай, предельную ситуацию, сопряженную с риском для жизни, нередко на грани смерти. Рассмотрение, анализ этой ситуации с нравственных, правовых позиций как бы создает прецедент для разрешения похожей коллизии в будущем.
— Действительно, конфликты и проблемные ситуации, попадающие в поле зрения биоэтики, как правило, имеют уникальный характер и с юридической и моральной точек зрения представляются иногда трудноразрешимыми. Около семи лет назад мне довелось побывать в Чехословакии на Национальном конгрессе по медицинскому праву. Юрист из Германии рассказал участникам историю одного преуспевающего бизнесмена цветущего возраста. Избалованная роскошной жизнью жена лет 37, взрослый сын. Супруга однажды заявляет мужу: мол, хочет сделать операцию, чтобы стать мужчиной. Муж, будучи уверен, что это минутная прихоть, шутя дает согласие. И даже подписывает соответствующую бумагу. Жена операцию сделала, повергнув мужа в состояние шока. Когда «дым рассеялся», он начал бракоразводный процесс. Не тут-то было! Документ, который он подписал, закрыл ему путь к разводу: ведь он добровольно согласился на операцию. Попробуйте решить эту юридическую задачку…
— Во всяком случае, если взять моральную сторону дела, традиционная медицинская этика в этом случае тоже стала бы в тупик. Сейчас все чаще приходится слышать, что медицинская деонтология как профессиональная этика уходит в прошлое. Что клятва Гиппократа с ее торжественным стилем («в какой бы дом я ни вошел, я войду туда для пользы больного») выглядит устаревшей риторикой. Кажется, вы против такого отрицания…
— Да, не боясь прослыть старомодным, утверждаю, что клятва не потеряла своего значения. Она, как и раньше, обязывает врача честно, бескорыстно выполнять свой долг. Медицинская деонтология — учение о правильном поведении врача, его взаимоотношениях с пациентами и коллегами — возникла в самом начале развития медицины. В ведийскую эпоху в Индии, а это свыше трех тысячелетий назад, кодекс призывал врача быть терпеливым, внимательным, скромным, лечить больного, не требуя ни жертв, ни блага для себя. И заметьте, деонтология существует только в одной сфере деятельности — медицине, принципиально отличающейся от других. Врач лечит не болезнь, а больного, значит, при множестве разработанных схем и стандартов его подход в каждом конкретном случае остается сугубо индивидуальным (если, конечно, это хороший, знающий врач). В медицине все начинается не с научного озарения, а с практики, с отдельных случаев и наблюдений. В этой области деятельности утрата трудоспособности и смерть не противоестественны и в большинстве случае не противоправны, являясь результатом течения патологического процесса, которое врач по мере сил стремится скорректировать.
— Что же нового внесло недавно принятое законодательство об охране здоровья граждан России в отношения «врач-пациент»?
— Вводится принцип информированного согласия пациента. То есть, он вправе потребовать от врача, персонала разъяснения, зачем ему назначены такие-то таблетки, инъекции, процедуры и отказаться от любого медицинского вмешательства. При желании он имеет право получить доступ к медицинской документации, относящейся к его болезни. И даже пригласить со стороны любого специалиста, чтобы удостовериться в правильности лечения.
— Вам не кажется, что это может привести к своеобразному диктату пациентов? Ведь потребитель, придя на завод или в ремонтную мастерскую, не вмешивается а технологию мастера. Почему же профессиональное поведение врача должно вот таким образом контролироваться пациентом?
— Речь идет о сохранении здоровья, и это неоспоримое право каждого. Принятая ООН Всеобщая декларация прав человека, постановление Всемирной организации здравоохранения о «защите человеческой личности и ее физической и интеллектуальной целостности с учетом достижений биологии, медицины и биохимии» отстаивают право человека на жизнь, на здоровье, на ответственное и свободное самоопределение. Я люблю слова Сократа о том, что здоровье это еще не все, но все без здоровья — ничто.
Что касается опасений о «засилье» пациентов, то существующие в лечебных учреждениях внутренний распорядок, обязанности поступающих сюда больных не позволят конфликтным пациентам диктовать свою волю в ситуациях, где все решает компетенция врача и персонала. Но совершенно очевидно, что новый закон потребует серьезной психологической перестройки медиков. Раньше статья об ответственности за неблагоприятный исход лечения имелась лишь в Уголовном кодексе. Теперь в законе предусмотрена ответственность — материальная и моральная, что существенно именно сейчас, когда мы стоим на пороге медицинского страхования.
Недавно в наш институт обратился один известный хирург. Делай в прошлом году серьезную внутри- полостную операцию, он по небрежности зашил и салфетку. Обнаружилось это через год, когда пациент проходил обследование в другой больнице. Забывчивость профессора не имела никаких неблагоприятных последствий для здоровья пациента, однако его дочь предъявила хирургу иск на очень большую сумму. Дело будет решать суд.
— В своих книгах, выступлениях вы постоянно призываете к тому, чтобы в медицине гуманизм и безопасность для человека стояли на первом месте. Но гуманизм, оказывается, палка о двух концах. Аборт в отношении эмбриона не гуманен: убийство! Но запрет на аборт немилосерден к женщине, игнорирует ее право на свободное материнство. Гиппократ учил: не навреди. Но заповедь постоянно нарушается. Почка, взятая у родственника больного, спасает последнего, а как же быть с тем, кто ее дает? А в истории с Бэби М.? Гуманность по отношению к одной семье оборачивается ущербом для другой. Наконец, мы требуем сердобольного отношения к глубоко дефективным детям, безнадежным больным, запрещаем эвтаназию. Но каковы мучения родственников, матерей! И часто на всю жизнь. Благоговение перед жизнью вещь хорошая, каждому понятная и близкая, но вам не кажется, что эта этика несколько абстрактна и ради высокого принципа проходит мимо страданий конкретных людей, чья жизнь становится тяжким испытанием? Какой же подход выбрать: «кантианский», когда действия врача оцениваются, исходя из их соответствия долгу, нравственному императиву, или «утилитарный», признающий высшей ценностью реальное благополучие человека?
— Однозначного ответа нет и быть не может. Биоэтика побуждает нас заглядывать в такие бездны, где простые, ясные решения подчас невозможны. Но я исхожу из того, что побеждать все-таки должно гуманное начало.
—
—
—
—
Черри Уайлдер
ЛЕТО ДВОЙНИКОВ
1
От службы безопасности не было спасения даже в лаборатории. Только профессор собрался исследовать обломок горной породы, как из-за двери послышался голос его старшего помощника Кэртойса. Скрипя зубами, тот давал пояснения двум агентам СБ. Да, сам Хьюбри Холл построен был еще в средние века. Оранжерея появилась в девятнадцатом столетии, водопровод прочистили и подновили в двадцатом, а лаборатория — Кэртойс широко распахнул дверь — возникла совсем недавно.
Увиденное произвело на инспектора СБ Брюстера сильное впечатление. Особенно его поразило то, сколько тут всяких разных компьютеров, причем явно заокеанского производства. Он искоса поглядел на Адамсона, своего коллегу, которому поручено было оценить возможности профессорской аппаратуры.
— Нас ждали, — пробормотал Адамсон.
Брюстер огляделся и увидел камеру из разряда
тех, что до сих пор устанавливают в банках, и записывающее устройство. Проследив за взглядом агента, Кэртойс слабо усмехнулся.
У приборов возился молодой здоровяк в белом комбинезоне — должно быть, младший лаборант Эд Грей из Кальтека. Профессор, чье кресло стояло на помосте в дальнем конце комнаты, оторвался от работы и поднял голову.
— Доброе утро! — бросил он, ехидно ухмыльнувшись. — Чем обязан?
Брюстер вздохнул. Ему уже приходилось иметь дело со стариком, и он понял, что тот настроен весьма воинственно.
— Профессор Лэтэм…
— Он самый! — воскликнул профессор. — Он самый и есть. Сидни Иразмес Лэтэм… запомнили? А вы, верно, посланцы небес?
Брюстер предъявил удостоверение и сделал было шаг к помосту, но профессор замахал руками.
— Подождите! Мне нужен еще один свидетель. Она будет стенографировать наш разговор.
Он наклонился к интеркому. Эд Грей быстро подошел к стеклянной двери, которая выходила в сад. Агенты СБ и Кэртойс последовали его примеру.
Когда-то это был настоящий сад, а теперь буйно разросся и пришел в запустение. Под деревьями с книгой в руках сидела девушка. Она читала. Тени, которые отбрасывали ветви и листья, причудливым узором ложились на ее обнаженные руки и на раскрытые страницы книги.
— Верити! — позвал профессор. — Зайди, пожалуйста, сюда.
Девушка отложила книгу и направилась к лаборатории, отводя в сторону преграждающие путь ветки.
Брюстер был очарован. Верити Лэтэм, дочь профессора Лэтэма. Разумеется, он ознакомился с ее досье: из воинствующих «зеленых», свихнулась на защите окружающей среды, специалист то ли по современной английской литературе, то ли по классической. Защитила диссертацию во время шестимесячного пребывания за решеткой, потом для восстановления сил была отправлена в Кенийский заповедник. Вон, загар до сих пор не сошел, да и длинные светло-русые волосы выгорели. Пару раз ее допрашивали по поводу отца, но она упорно отмалчивалась. Интересно, что она на самом деле думает о папаше, который врезал интерком в ствол дуба?
Эд Грей отворил стеклянную дверь, и Верити вошла в комнату. Сняв с крючка на стене белую куртку, девушка набросила ее поверх зеленого сарафана. Перевоплотившись в стенографистку, она села, взяв в руки блокнот.
Поделиться книгой: