– Когда это кончится, твою мать! – Торвард взвесил на руке свой «меч посвящения», будто хотел швырнуть его в толпу, и народ отшатнулся. – Тошнит меня уже от всех этих чудес! Ребята! – Он окинул дружину почти умоляющим взглядом. – А может, к троллям эти острова? Может, домой?

Фьялли загудели. Домой хотели все. Они уже набрали достаточно добычи, чтобы не стыдно было возвращаться, каждый мечтал о том, как порадует домочадцев подарками, одарит любимых женщин уладским льном и шелком, а то и золотыми колечками.

Сёльви пожал плечами:

– Это тебе решать, конунг.

– Короче, я… – Торвард встал и шагнул вниз со ступенек трона.

Перед ним стояла Элит – просто стояла, опустив руки, в своем зеленом шелке, с рассыпанными по плечам золотыми волосами похожая на молодое деревце, облитое солнечным светом. Она просто смотрела на него – и в ее глазах он видел нечто огромное, как небо и море. Из ее серых глаз под прямыми черными бровями на него смотрела земля Клионн. Земля, с которой через Элит он уже был связан теснейшими узами.

– Короче, я согласен! – Торвард махнул рукой и снова сел на ступеньку трона. – Ядрить твою налево! Где же вы еще найдете человека, которому бояться уже нечего?

Особой подготовки поход не требовал, и «Ушастый Дракон» отошел от берегов Клионна уже через день. Понимая, что на островах его могут подстерегать неожиданности и опасности не только со стороны Иного мира, Торвард взял с собой двести человек во главе с Халльмундом, который должен был охранять корабль и присматривать, чтобы в окрестностях Крепости Теней не болталось никого лишнего.

Переход по морю до острова Снатхи много времени не занял, и «Ушастый» приблизился к его берегам в тот же день, в первых сумерках. На прибрежной полосе было пусто – в этот раз через волны прибоя к кораблю не бежали фении в алых одеждах, испускающие геройские кличи, с развевающимися по ветру косичками и секирами в руках. У Брикрена, по его словам, оставалось в живых еще четверо сыновей, но старшему из них исполнилось всего шестнадцать. Теперь именно ему предстояло стать главой фианны острова Снатхи, и Торвард мысленно пожелал Эогану мак Брикрену как следует вырасти и окрепнуть, прежде чем к этим берегам подойдет очередной лохланнский вождь, жаждущий добычи.

А впрочем, разве в других землях как-то иначе? И разве в Морском Пути не бывает так, что дружину погибшего отца возглавляет тринадцатилетний ярл – старший мужчина в роду? И разве его собственный отец, Торбранд сын Тородда, родившийся и вовсе после смерти своего юного отца, не пошел в первый поход в возрасте девяти лет?

– Халле! – под влиянием нахлынувших мыслей Торвард оглянулся через плечо.

– Да, я здесь! – Халльмунд, внимательно оглядывавший берега, шагнул к нему и встал рядом, положив руку на борт. – Увидел что?

– Нет. Просто подумал. Если я оттуда не вернусь… или вообще со мной что-нибудь стрясется… Ну, ты понимаешь… Я думаю, что тот ребенок, которого родит Айнедиль, вполне может стать новым конунгом фьяллей. Для этого у него достаточно знатная мать. А для Фидхенна Хедлейв ей еще детей наделает.

– Да ну, Торд, ты что? – Халльмунд даже побледнел. У Торварда сейчас было какое-то странное лицо: с такими лицами обычно предвидят свою близкую смерть и предупреждают о ней. – Ты вернешься! А если что кажется, то не ходи. Тролли с ними, с уладами этими, ты правильно сказал. Пойдем домой, пусть они сами тут разбираются как хотят!

– Да не волнуйся, борода. Белые женщины или белые козлы мне пока не являлись. Я так просто… Деда Тородда вспомнил и подумал… Что хотя бы один знатный ребенок, годный в наследники, у меня есть. Но, само собой, я собираюсь прожить еще сорок лет и поучить своих внуков держать меч!

– Внуков ты не увидишь, – сказала Элит, неслышно подошедшая сзади. Теперь уже оба мужчины вздрогнули и посмотрели на нее, как на ту белую женщину-фюльгъю, явление которой предвещает скорую смерть. – Твои сыновья найдут себе жен уже после твоей смерти. Но к тому времени они уже будут совсем взрослыми.

– Кто? – внезапно севшим голосом уточнил Торвард. От вида хорошо знакомого лица Элит и от звука ее голоса его вдруг пробрала дрожь.

– Твои сыновья. Их будет двое – тех, что родятся в твоем доме, от женщины, которую ты изберешь и будешь любить больше жизни. Назвать тебе их имена?

– Я сам знаю. – Торвард с трудом оторвал от нее взгляд и покрутил головой. – Старший Торбранд, а второму тоже что-нибудь подберем. А ты чего такая странная – у тебя это… – Он покрутил в воздухе ладонью, будто хотел намекнуть на некие тайные женские обстоятельства, о которых мужчины не решаются говорить вслух. – Озарение светом?

– Можно сказать и так. – Элит улыбнулась. – Ибо богине острова ведомы все пути людей от рождения их и до смерти.

– Ой, ну я пошел, – пробурчал Халльмунд и удалился, поскольку больше всего на свете не любил и боялся всего, что как-то связано с колдовством и потусторонними явлениями.

– Но ты запомни, что я сказал! – крикнул Торвард, и Халльмунд, обернувшись, сделал успокаивающий знак рукой: все будет в порядке!

И Торвард почувствовал облегчение: Халльмунд сын Эрнольва из Пологого Холма – достаточно знатный и надежный свидетель, и тинг Аскефьорда поверит ему, если вдруг придется передавать посмертную волю невернувшегося конунга. Хотя… если верить тому, что сказала Элит… А верить хотелось. Да, кстати, а…

– Вижу Крепость Теней! – закричал Аринлейв, всматриваясь в очертания берегов впереди.

Торвард обернулся на его голос. Потом снова посмотрел на Элит – она уже выглядела такой, как всегда, и не напоминала пророчащую богиню. И он почему-то не решился задать ей не менее важный для него вопрос: а как будут звать ту женщину, которая наконец-то родит его детей в его собственном доме? И где, когда он ее найдет?

Волнение было умеренным, и высадка прошла без приключений – Торвард перенес на берег Элит, завернув ее в плащ и ухитрившись даже уберечь от брызг. Корабль вытащили, хирдманы расположились неподалеку – развели костры, повесили котлы, чтобы подкрепиться после перехода, стали готовиться к ночлегу. Им предстояло на этом берегу дождаться утра. Фьяллей ничуть не пугала необходимость еще раз переночевать под открытым небом, под свежими порывами морского ветра, но каждого пробирала дрожь при мысли о том, что им придется ждать , ждать всю эту бесконечно долгую ночь, вернется их конунг из-под кургана или нет. Сегодня им смешными казались собственные прежние страхи, когда они с факелами в руках всей толпой лазили внутрь – просто посмотреть, что там. Теперь же Торвард действительно собирался пройти в Иной мир, в который Крепость Теней служила лишь воротами. И ключ к этим воротам у него был с собой.

– Тебе лучше ничего не есть, – предупредила Элит, и Торвард пожал плечами: дескать, что же делать? Всякие посвящения, испытания и прочее обычно проводятся на голодный желудок, чтобы душа не так уж крепко держалась за не удовлетворенное жизнью тело.

– Тогда пошли, – сказал он.

До Крепости Теней их провожал Сёльви. Он нес две вещи, которые нужны были для этого путешествия. Одну из них, захваченную из бруга Айлестар, Халльмунд называл «эта чудовина», а Элит – Глас Дракона. «Чудовина» представляла собой три железных треугольника разной толщины, соединенных только вершинами. Кое-кто из фьяллей вспомнил, что уже видел нечто подобное в бруге Брикрена, но никто тогда не знал, для чего она предназначена. Второе, что нес Сёльви, был поддельный Каладболг – Торвардов «меч посвящения». Его взять с собой тоже велела Элит. Торвард слушался ее во всем: в таких делах, как путешествие в Иные миры, она разбиралась значительно лучше него.

– Нужно дождаться полуночи, – сказала она, когда они втроем приблизились к Крепости Теней. – А Глас Дракона следует повесить туда. – Она указала на ветку яблони перед входом.

Выполнив ее указание, Сёльви ушел, оставив их вдвоем возле кургана. Уже начинало темнеть.

– Садись тут и думай, – велела Элит, показывая на траву напротив входа.

– О чем?

– О чем хочется. Ни о чем. Твой дух сам найдет дорогу – просто отпусти его.

Торвард бросил на землю плащ из толстой шерсти, сел на него и устремил взгляд на спиральные завитки каменных плит, окружающих черный провал входа. Они были прочерчены чем-то белым и в густеющей тьме казались светящимися. Торвард смотрел, бездумно скользя взглядом по линиям узора, и его затягивало в такие дали, которым он даже не смог бы подобрать названия. Он думал разом о множестве вещей, как значительных, так и совсем пустяковых, и все они помещались в его голове одновременно, словно его разум вдруг стал необъятным, как у самого Одина. Он вспоминал, что сказал послам Брикрена, когда они в изумлении смотрели, как он подтягивается на ветке священного дуба, предназначенного для жертв, – как Один девять дней висел на Иггдрасиле, принеся себя в жертву себе же, и о том, что каждый человек вечно стремится вслед за Одином в его бесконечном познании вселенной. И для него, Торварда, последний год под грузом проклятия уже стал таким бесконечным жертвоприношением самого себя себе же. Жажда смерти делала его почти неуязвимым, ненависть приводила его к встрече с любовью, и ему порой не хватало силы, чтобы сдерживать свою мощь, – и он пытался выбросить ее из себя, сметая всех врагов и все преграды со своего пути. Так и что ему, такому, немного повисеть на ветке для жертв? Проливая свою и чужую кровь, сея зло и разрушение вокруг, стремясь разрушить самого себя, он, как гной из раны вместе с кровью, выдавливал из души проклятье – и теперь чувствовал, что у него получается, что он не дал себя сломить, что его усилия не остаются напрасными. Он сохранил достаточно сил и удачи, чтобы привлечь любовь женщин, способных восстановить его связь с Великой Богиней. Следуя за этим лучом, он потихоньку пробирался к свету через дремучий лес испытаний. До конца еще оставалось далеко, но был смысл идти.

А от Священного Ясеня его мысли перескакивали к тому ясеню, вокруг которого построена гридница усадьбы Аскегорд и чьи багряные листья осенью падают через отверстие в крыше прямо на столы, попадают в блюда и кубки пирующих, вызывают много смеха и шутливых «толкований» воли богов. Блеск огня, тени на резьбе столбов… Знакомые лица – домочадцы и гости, знатные ярлы и рыбаки… Вспомнилось, как однажды летом – лет пять назад, еще до смерти отца и всей этой саги с Эрхиной, – он шел через рощу возле хутора Хрута бонда, и вдруг полил дождь. До жилья было еще далеко, и он завернул в Хрутов сенной сарай, чью поросшую травой крышу было хорошо видно от тропинки. И не успел он войти и отряхнуться, как в сарай вбежала Альва, дочь рыбака Гилли. Ее тоже дождь застал на полпути к Хруту, у жены которого она хотела одолжить пару локтей полотна. Делать им было нечего, дождь так уютно шуршал по листьям, и так сладко пахла мокрая зелень через раскрытую дверь сарая. Смеясь и болтая, ничуть не надменный наследник конунга обнимал дочь рыбака, чтобы она не мерзла в промокшей рубахе, а эта влажная рубаха так плотно липла к маленькой девичьей груди, и сама Альва – с румяными щеками, блестящими глазами и мягкими волосами, которые от дождевой влаги, подсыхая, завивались на висках в кудряшки, – была так хороша, что они быстро от болтовни перешли к поцелуям и уже скоро лежали на Хрутовом сене, и его душистый запах еще усиливал их возбуждение. Торвард как сейчас помнил все это: шум и запах дождя, колючее сено – и нежную кожу Альвы, ее запрокинутое лицо с бессмысленно-блаженным выражением. И как они потом вдвоем смеясь выбирали сухие травинки из ее волос и стряхивали с рубашки – а не то каждый встречный тут же догадается, что с ней произошло по пути…

И от этих воспоминаний Торварда охватывала мучительная и сладкая тоска по дому – по Аскефьорду, где он был своим для всякого встречного, а не «королем Лохланна» и уж тем более не Драконом Восточного моря, где ему знакома каждая тропинка и каждое дерево и где его окружает привычный, безопасный мир. Даже если за безопасность этого мира иногда приходится драться – это не большая цена за то, чтобы он существовал…

– Уже пора, – прозвучал, казалось, в самих его мыслях незнакомый женский голос.

Торвард вздрогнул и очнулся. И в первый миг не понял, что же окружает его на самом деле, а что мерещится – тропинки Аскефьорда или эта равнина перед высоким округлым курганом с черным отверстием входа.

– Пора. Уже полночь, – повторила Элит, показывая на луну.

Луна была полной, и при ее ярком свете можно было разглядеть каждый камень.

– А я и не заметил, – пробормотал Торвард. Ему казалось, что он просидел здесь совсем недолго.

– Так и нужно. – Элит кивнула. – Но теперь пора.

Она приблизилась к яблоне у входа и ударила по железному треугольнику Гласа Дракона.

– Голос, взывающий к ветру, пусть он зазвучит вновь! – провозгласила она.

Гулкий звук раскатился по ночной равнине. Торвард слушал слова заклинания на языке круитне и чувствовал, что ничего не понимает – и в то же время понимает все. В том числе и то, каким дураком он был не так давно, вломившись сюда без понятия и уважения – из простого дурацкого любопытства, которое в нем всю жизнь было так сильно.

– Теперь идем. – Элит сделала ему знак и первой подошла к каменному порогу, украшенному белыми спиральными узорами.

Торвард не сразу решился сделать шаг вслед за ней. Фигура Элит, облитая белым лунным светом, выглядела совершенно призрачной – и он уже не был уверен, что его зовет за собой та девушка, с которой он прожил почти месяц. Лунный свет подменил ее – и теперь перед ним было то существо, та проводница из мира мертвых в мир живых и обратно, с которой никто из живых встречаться не хочет.

Но отступать было некуда. И Торвард, делая шаг, чувствовал, как из естественного ужаса перед бездной рождается ощущение собственной неуязвимости – чем более серьезная опасность ему грозила, тем крепче становился щит, откованный двойным проклятьем, сплетенный чарами Эрхины и Хёрдис, злой и доброй норн его судьбы.

Светлая тень исчезла в темном проеме, и Торвард пошел следом. Здесь, куда лунный свет уже не доставал, царила такая глухая тьма, что глаза с равным успехом можно было держать открытыми и закрытыми – и Торвард закрыл глаза. Он шел через какое-то неведомое пространство, не чувствуя земли под ногами и камня вокруг. Ему мельком вспомнился рассказ матери о том, как она, живя в пещере великана Свальнира, однажды ходила в Туманные Поля, где растет жизнь и смерть, – видимо, она переживала тогда нечто похожее. Она тогда еще не знала, что кровь древних жриц круитне наделила ее способностью не только ходить туда, но и возвращаться обратно. А Торвард теперь знал.

Вокруг стало как-то свободнее, и он открыл глаза. Перед ним раскинулось просторное помещение, в котором он уже бывал однажды. Посередине возвышался широкий камень, а вокруг него горели огни в чашах высоких светильников.

Некому было зажечь здесь эти огни. Приблизившись, Торвард протянул руку к одному из светильников – пламя не обжигало, и ладонь свободно проходила через него, ничего не ощущая. Это были лишь призраки огней. Лишь видения того, что находится очень далеко.

– Что дальше? – Торвард огляделся. Все выглядело почти как в тот раз. – Здесь есть какой-то проход… на Ту Сторону? Ты же умеешь его открывать?

– Проход есть. – Элит улыбнулась. – В Лет-Н-Айл ведет Пылающая Дверь – и она здесь!

Она накрыла широкий плоский камень своим плащом, потом потянула за кончик золоченого шнурка на груди. Как завороженный, Торвард наблюдал, как она развязывает один шнурок за другим, а потом сбрасывает платье на пол. До него постепенно доходило, почему одно из имен – или титулов – этой удивительной девы звучит как Пылающая Дверь. Почему она, соединяющая в себе кровь смертных людей и бессмертной богини, служит живой дверью, соединяющей миры, дверью, через которую Красный Король Холмов может пройти в мир людей, а он, смертный человек, – в мир Боадага.

Элит улыбнулась, и эта ее улыбка, нежная, лукавая и немного вызывающая, сразу оживила в его памяти их многочисленные вечера в грианане. Ощущение потусторонности и призрачности исчезло – словно очнувшись, Торвард увидел перед собой свою хорошо знакомую страстную подругу, и само это ночное путешествие вдруг показалось очень забавным – словно она затем и привела его сюда, чтобы заняться с ним любовью в таком месте, где подобное никому в голову не придет… Это тебе не какой-нибудь сенной сарай Хрута бонда!

Элит опустилась спиной на камень, покрытый плащом, Торвард подошел вплотную, и она обвила ногами его бедра. И Пылающая Дверь раскрылась перед ним сразу в нескольких смыслах – и в хорошо знакомом, и в совершенно новом.

Закрыв глаза, Торвард сразу как будто провалился в бездну, но уже знакомые ощущения от близости этой девы сейчас усилились многократно, и Торвард вдруг почти с ужасом осознал, что уже довольно давно живет с настоящей полубогиней. По коже словно струились потоки горячей воды вперемешку с ледяной, он падал в пропасть, испытывая смертный ужас и одновременно наслаждение от этого падения. Но теперь он не просто знал, но всем существом ощущал, что там, впереди, – или внизу, или наверху, ибо все привычные понятия утратили смысл, – его ждет не только смерть, но и новое рождение. Ибо та богиня, чей темный лик уводит смертных в смерть, светлым ликом живых снова выводит к новой жизни. Он уже видел это новое рождение, уже чувствовал себя не Торвардом сыном Торбранда, конунгом фьяллей, но кем-то, кого еще не знал…

И когда вся эта смесь чувств и ощущений стала нестерпимой, наслаждение и ужас достигли высшего предела и заставили его вскрикнуть, бездна закрылась, и Торвард очнулся.

Он находился в совершенно другом месте – не в мрачном подземелье, а в роще, вернее, в саду, состоявшем из одних только яблонь. И в этом саду царила тяжелая, мрачная осень – яблони скорбно опустили голые ветви, словно поломанные ураганом, под стволами лежали груды гнилой листвы, и лишь кое-где на ветвях задержалось несколько сморщенных, не созревших и уже гниющих яблок.

А перед ним стояла душа этого сада – сморщенная, сгорбленная старуха, одетая в черное. Глянув на нее, Торвард содрогнулся. Перед ним было лицо Элит – но тридцать лет спустя и после тяжелой болезни. Оплывшие черты, глубокие морщины, в которых почти спрятались прекрасные некогда глаза, огрубевшая темная кожа… И между тем это была она, Элит! Как будто тридцать лет пролетели для нее за один миг и она успела состариться, в то время как Торвард стоял перед ней такой же молодой и полный сил.

– Такой я стала теперь, – тихо, горестно произнесла старуха, и Торвард едва разобрал ее шепот. – Проклятье мое гнетет меня, и такой я останусь, пока не умру… Или пока не найдется сила, способная снять его с меня. Он здесь. Он ждет, что я приду умолять его снять проклятье Каладболга. Жди, я приведу его к тебе.

Старуха сделала несколько шагов в сторону, скрылась за яблоней… и из-за ствола выскочила белая лань. Торвард вздрогнул – а лань глянула на него человеческими глазами, горящими, как два красных граната на солнце, и исчезла за деревьями.

Он здесь! А кто – он? Красный Король Холмов? Торвард чувствовал себя более чем странно – каким-то невесомым и притом очень сильным. Во время давних воинских посвящений ему уже приходилось заглядывать в Иной мир, и после того в каждом бою, когда в него входил дух Тюра, делая бесстрашным и неуязвимым, он ощущал нечто подобное – но там это был стремительный поток ярости, боевое безумие, когда все видишь, даже то, что за спиной, все слышишь, но ничего не соображаешь. Когда время для тебя одного замедляется и успеваешь на каждый удар противника ответить тремя-четырьмя.

Но сейчас было нечто другое. Вокруг простирался спокойный, неторопливый, сонный мир. Здесь можно без скуки провести пять веков – и не заметить, как прошло время.

И тут Торвард испугался. Испугался так, как никогда в жизни – ни во время тех испытаний, когда тринадцатилетний мальчик был оставлен в глухом лесу на пути Всадников Ночи, ни в какой-либо из своих многочисленных битв. Даже когда он оказался прижат к корабельному носу, один против двоих вандров из дружины Безголового Улле – со стрелой в левом бедре, с рассеченным лбом и заливающей глаза кровью, с обломком меча в руке – видел, как несется к нему лопасть весла, от которой ему просто некуда было уклониться, кроме как упасть в воду безо всякой надежды выплыть…

Тогда он не боялся, потому что было некогда и потому что в нем кипела ярость, делающая страх смерти лишним. А сейчас он испугался другого. Испугался, что и сам застынет в этом умирающем мире, где время не идет. Что за миг каждого его вздоха на земле проходит месяц, год, век… Что если он и выберется отсюда, то не застанет даже памяти о тех людях, среди которых жил. И каждое мгновение от этих мыслей растянулось на целый век и наполнилось мучительной тревогой. Скорее! Что бы ни было ему здесь суждено – пусть оно случится поскорей! Пусть хотя бы на несколько веков меньше отделят его от родного мира – от Аскефьорда, от дружины, которую он всегда неосознанно считал продолжением себя. От этих бешеных уладских героев. От Элит – настоящей, живой, земной Элит, которая, при всех ее странностях, была самой привлекательной девушкой, виденной им за двадцать семь лет жизни.

И боги услышали его – белая молния вылетела из зелени листвы. Белая лань мчалась, прижав уши и едва касаясь травы тонкими ногами, а за ней несся крупный белый олень, увенчанный высокой короной тяжелых ветвистых рогов. Он уже почти настигал ее – и вдруг лань исчезла. Она словно растворилась среди яблоневых стволов – сбросила зримый облик и стала просто душой этого сада, каковой и была на самом деле.

Олень остановился и заплясал на месте, вертя головой и выискивая беглянку. И вместо нее увидел Торварда. Тот стоял, держа в руке бронзовый меч с красным самоцветом на рукояти, и смотрел на белого оленя волчьим взглядом охотника.

Наконец Торвард нашел противника по себе. Нашел средство как можно скорее вернуться в свой мир – покончив с господином этого мира.

Натолкнувшись на этот пылающий темный взгляд, олень от неожиданности сделал шаг назад. Но тут же его глаза вспыхнули и он начал меняться. По белой шкуре полетели красные отблески, побежало пламя – тело животного стало вытягиваться, шкура превратилась в блестящую чешую, на ногах вместо копыт появились когти… И вот уже на траве бьется, свиваясь в яростные кольца, Красный Дракон – дух величия и доблести, покровитель всех героев уладских.

Но по мере того как Торвард наблюдал за его превращениями, что-то странное происходило и с ним. В ушах загудел ветер, в глазах потемнело. Вспомнился тот черный дракон со звездными камешками в глазах, который украшал меч его отца, – Дракон Битвы, изделие подземных карлов, меч, которым прежде владел великан Свальнир. Меч, в котором, по преданию, был подземными кузнецами заключен дух черного дракона войны…

И сила его потекла в жилы Торварда – уже не чувствуя себя человеком, забыв свое имя и свой род, он стал воплощением черной силы разрушения, той, что расправляет свои крылья над полем каждой битвы. Темная мощь, которой он был полон, разрывала его, из груди рвался крик – и слышался низкий свирепый рев, голос тысяч зимних буранов и тысяч неукротимых морских бурь. Черный дракон с белыми звездами глаз встал посреди яблоневого сада и словно раздвинул своим жестким черным телом его мягкое светлое пространство – ему здесь не хватало места.

И два дракона одновременно бросились друг на друга. Остался где-то внизу и растаял яблоневый сад, но оба они не помнили о нем, переполненные одним общим чувством – яростью и жаждой убивать. Они рвали друг друга когтями, кусали зубастыми пастями, били мощными хвостами, свиваясь в губительных объятиях, как два смерча. Красный Дракон, как истинный дух огня, выл и ревел от ярости, разбрасывая вокруг пламенеющие искры, прожигающие ткань пространства, а черный дракон, мрачный и устойчивый, как сама земля, не отступал ни на волос, нанося один за другим точные и сильные удары.

Извиваясь, едва ускользнув от когтистой лапы, чуть не перебившей ему хребет, Красный Дракон кинулся вниз. Ударившись о землю, он принял облик человека – рослого мужчины, одетого в алые шелка, с рыжими волосами, и только глаза у него остались те же, что были у белого оленя и алого дракона, – красные, пылающие.

И перед ним тоже оказался человек – Торвард сын Торбранда, конунг фьяллей. Но хотя он отлично сознавал, с кем сражается, ему не приходило в голову усомниться, что он – достойный противник даже для бога.

Увидев в руке соперника бронзовый меч с красным самоцветом на рукояти, Торвард безотчетно потянулся к ножнам – и в руку ему легла бронзовая рукоять с навершием в виде закрученных бараньих рогов, с таким же красным самоцветом.

– Ты, смертный! – с неповторимым презрением и надменностью, на которые способны только бессмертные, бросил ему Красный Король Холмов. – Да знаешь ли ты, на кого ты поднял руку? Кому ты посмел бросить вызов? Ты смешон и жалок в твоих нелепых потугах противостоять мне! Я создал эти земли, и я первым ступил на них еще в то время, когда самого твоего народа не было на свете! Вся твоя жизнь умещается в один мой вздох. Ты ничто передо мной!

– Ты уже сколько раз вздохнул, а я все еще здесь! – Восстанавливая дыхание, Торвард улыбнулся. Он снова ощутил себя собой, и к нему вернулись все его привычки. – Привет, дедуля! Если я ничто, то к чему столько разговоров! Я, знаешь ли, с комарами не разговариваю.

– Но я хочу, чтобы ты знал, как сильно меня разгневала твоя наглость! Никогда и никто еще не осмеливался присваивать мое имя, выступать в моем облике и подделывать мой меч!

Красный Король Холмов взмахнул своим клинком, сверкнувшим золотой молнией, а Торвард усмехнулся:

– Значит, я один такой догадливый! Это у меня от мамочки! Она тоже всю жизнь была изобретательна в поисках неприятностей и неутомима в борьбе с ними. И удачлива. Она сама не знала и сейчас еще не знает, откуда это в ней. Но я-то теперь знаю. Она – из рода королев и жриц круитне. Моя кровь течет от самой Великой Богини. И Клиона Белых Холмов предпочитает меня.

– Я был ее создателем, ее отцом, ее первым и единственным настоящим супругом!

– Ты похож на того чудака, который пытается выкорчевать дуб и засунуть в ту сумочку на поясе, в которой сорок лет назад принес желудь. Клиона Белых Холмов выросла и больше не нуждается в тебе и твоей власти. Она избрала меня, а значит, теперь я равен тебе! Ты – бывший бог этой земли, а я – будущий. Время течет в мою сторону, и теперь в моей руке – Каладболг, Созидающий Земли!

– Это мы еще посмотрим! – злобно бросил Красный Король Холмов – и кинулся на противника со своим мечом.

Два бронзовых клинка встретились, и по саду разлился оглушительный звон. Красный Король Холмов был сильным противником – кому вообще пришло бы в голову противостоять божеству? Но проклятье, которое Эрхина наложила на Торварда именем той же Великой Богини, работало как зеркало: отражая силу врага, оно возвращало ее. Красный Король Холмов бился все равно что сам с собой – и скоро стал изнемогать в этой борьбе.

А Торвард смеялся, отражая своим мечом посвящения удары Каладболга. Настоящий Каладболг сейчас был у него – ведь не бронза и самоцветы рождают эту силу, они лишь принимают ее, как кубок принимает вино. И сейчас вино этой силы находилось в его мече, всего год с небольшим назад изготовленном мастерами острова Туаль и врученном ему той, что тогда воплощала для него Богиню. Она, Эрхина, плененная его яростной любовью к жизни, призвала на него столько сил, что впоследствии они позволили Торварду одержать верх даже над самой Эрхиной.

– Не уступи, Черный Дракон! – звучал в его мыслях женский голос. – Защити меня, дай мне новую жизнь, и я дам тебе мое благословение!

Торвард не видел говорившей, но в самом ее голосе была заключена вся красота и прелесть женской, животворящей половины вселенной. Он любил ее всю свою жизнь, любил в лице каждой женщины, от прекрасной и неземной фрии Эрхины до смешливой Альвы, дочки рыбака Гилли. Каждую он принимал не только в свои объятия, но и в свою душу, каждую стремился порадовать и отблагодарить за ту радость, которую она давала ему. Он не перестал любить ее даже тогда, когда, казалось, проклятье должно было разлучить его навек и со всякой любовью, и с самой жизнью. Но кровь богини была в нем, она шептала, не имея сил говорить, и Торвард хранил искру этой любви во мраке своей души, когда метался, как волк, пытаясь выгрызть из себя боль, как стрелу из бока.

Не думая, что делает, двигаясь безотчетно и стремительно, как сам Тюр, бог воинов, он наконец изловчился и вонзил острие своего меча в грудь Боадага.

Красный Король Холмов покачнулся. Торвард выдернул меч. Алая кровь потекла по красному шелку, и каждая ее капля, падая в зеленую траву, искрилась, как самоцвет.

– Ты стал мной – во мне ты убиваешь себя! – проговорил Красный Король Холмов, и взгляд его алых глаз уже не выражал ничего, постепенно затухая.

Торвард вздрогнул – внезапно мысли его прояснились, и он со всей четкостью осознал, что происходит. Здесь, на грани миров, он действительно убивал себя – того себя, которого ненавидел, того, который был порожден проклятьем Эрхины. Убивая старого бога, он становился новым богом, то есть занимал место убитого – и снова убивал себя.

Но иначе нельзя. Так поступают боги, и в этом за ними следует каждый, желающий стать истинным собой.

И он с широким размахом ударил Красного Короля Холмов бронзовым клинком. Голова слетела на траву, глаза вспыхнули в последний раз и закрылись.

Тело растаяло, погасли мерцающие в траве капли крови.

Торвард отступил и посмотрел на меч в своей руке. Красный самоцвет продолжал светиться. И Торвард знал, что это – Каладболг. Несмотря на то, что эту самую рукоять с бараньими рогами ему вручила когда-то Эрхина, а красный гранат из старого уладского браслета вставил Сёльви – торопливо и не очень аккуратно.

И все-таки это был Каладболг. А державшая его рука принадлежала новому богу этого мира.

– Теперь сделай то, что обещал, – сними мое проклятье, – прозвучал старческий шепот.

Старуха не показывалась, но Торвард видел ее протянутую с мольбой руку в каждой сломанной ветви этого умирающего сада, и каждый лист под ногами напоминал ее морщинистые щеки.