Помоги проекту - поделись книгой:
Клим схватил руку экзекутора и крепко пожал ее…
— Ну, слава богу… теперь и мне любо… И какое место мы бережем для вас… А о приданом…
— Ничего не нужно…
— Как ничего… девять тысяч назначено… довольно?
— Очень благодарю…
— Дайте слово, что больше не будете требовать, хоть бы и можно…
— Извольте…
Экзекутор потер руки от удовольствия и стал пробираться к дивану, на котором сидела хозяйка…
Клим опять принялся созерцать свою красавицу. Вдруг он заметил, что лицо ее побледнело, глаза помутились; она пошатнулась.
— Вам дурно? — спросил адъютант.
— Воды, — прошептала она едва внятно и почти повисла на руке адъютанта; глаза ее закрылись…
— Обморок! — сказала стоявшая в соседней паре девица весьма некрасивой наружности и приняла ее на руки от адъютанта.
— Воды! — закричал встревоженный адъютант, опрометью бросаясь к двери…
Клим, пользуясь расстройством танцев, в то время пробирался во внутренность залы…
— Воды! — повторил адъютант, обращаясь прямо к нему.
Клим посмотрел на него с изумлением.
— Что же ты стоишь, болван! — сердито закричал адъютант. — Что вытаращил бельмы!.. Слышишь ли, подай стакан воды!
Клим замахнулся; вдруг откуда пи взялся экзекутор; крепко схватил за руку нашего героя. Адъютант отскочил. Клим, уходя, шепнул ему что-то на ухо…
— Эх, что вы наделали! — говорил Климу экзекутор, догнавший его в коридоре. — Стоило затевать историю… Он просто принял вас за лакея: ошибка, больше ничего. И за что было сердиться… Посмотрите, как вы одеты! Последний официант его превосходительства наряднее вас… Фрак вытертый, на лацканах заштопан, рукава засалены…
— Замолчите, пожалуйста!
Но экзекутор не унимался и продолжал бежать за ним, крича громко:
— Жилет! Срам посмотреть — кашемировый! Хоть бы у меня давеча взяли плисовый… Может быть, обошлось бы без всякой истории… Нет ничего невозможного!
— Да ведь сами вы сказали — нужды нет!..
— Я думал, что вы будете сидеть смирно… А вы всё испортили… Что вам стоило сказать: «Я не лакей!» Ему можно бы и спустить, он свой в доме генерала, он погорячился, он ее любит…
— Что?
— Послушайте, не деритесь с ним.
— Невозможно!
— Ну, как хотите; генерал вас и на глаза не пустит к себе… Да и мне, право, охоты нет мешаться в такое дело… Кончите сами, как знаете… Прощайте… Надо бежать успокоить генерала, генеральшу, да и бедная Марья Сергеевна, я думаю, в страхе.
— Марья Ивановна! — поправил Клим, но экзекутора уже не было, он бежал в обратный путь и торговался с извозчиком.
Эту главу следовало бы начать так: «Часу в осьмом утра за *** заставой из мрака утренних туманов показалась карета; за нею ехала невдалеке другая. Наконец оба экипажа остановились; из первого ловко выскочил…» и пр. Еще приличнее было бы поговорить сначала о суете мира, о близком родстве жизни со смертью, где бы можно было разбросать множество глубоких истин. Хорошо бы задать читателю несколько психологических вопросов: что такое честь, что такое жизнь, что такое пощечина? Посудить бы, потолковать обо всем, а потом уже приступить к описанию дуэли… Нет, сперва бы рассказать еще, что делается в душе соперников пред роковым часом, как они встретились, как поклонились друг другу (соперники в романах всегда обходятся между собою очень почтительно), как шибко бились сердца их и отчего и для чего и почему. Тут по обыкновению очертить бы характеры секундантов, одного сделать воинственным и непреклонным, с геройством в душе, с солдатскими остротами двенадцатого года на языке; другого с миролюбивыми наклонностями и поговорками для контраста… Заставить бы, для усиления страха в читателях, первого острить, а второго трусить. Наконец уж поставить на барьер героев, подать бы им пистолеты, скомандовать — раз, два, три! «Раздались два выстрела. Клим упал, кровь хлынула из его плеча; адъютант с зверским восторгом смотрел на страдания соперника.
— Можете ли вы еще стреляться? — спросил он, улыбаясь, как крокодил над замученной жертвой.
— Вы живы, вы не ранены? — радостно спросил умирающий слабым голосом.
— Жив, не ранен! — отвечал торжествующий адъютант насмешливо.
— Слава богу! — простонал несчастный, вздохнул, поднял глаза к небу, трижды произнес: „Мария!“, протянул руку в ту сторону, где жила она, и испустил дух».
Постойте! Кто вам сказал! Ничего подобного не было… Клим точно ранен. Но он и не думал «испускать дух», даже не произнес ни одной пошлой фразы, какие говорят романические герои пред смертию… Мы скоро с ним увидимся…
В Петербурге есть особливый класс промышленников, который живет доходами от квартир, не имея своих домов. Какой-нибудь промотавшийся купец, чаще проторговавшийся мещанин снимает на год по контракту деревянный флигель, верхний этаж или подвал, разделяет его по отделениям и отдает их помесячно бедным чиновникам, старым вдовам, поэтам, кому попало… Лучшее отделение оставляет для своего семейства и квартирует себе даром на счет своих жильцов… Вот для образца дрянной флигель на дворе, одноэтажный. Окна кривые и маленькие, без ставен, вместо стекол наполовину заклеены бумагой; сени темные; в них чан воды, связка дров и кадка из-под капусты, от которой кругом разливается необыкновенное благовоние. Весь флигель состоит из двух комнат, перегороженных пополам; из первой составилась кухня и спальня — жилище хозяев; из второй, в которую ход через кухню, — две небольшие конурки — обитель постояльцев… Но остановимся покуда в первом отделении…
Около белого деревянного стола с работой в руках сидят три пожилые женщины: хозяйка и две ее компаньонки — постоялки. Одна из них — девица, другая — вдова. Как они попали сюда — объяснить нетрудно… У вдовы умер муж, бедный ремесленник; что было, она прожила и теперь кормится работой и живет за пустую плату у хозяйки деревянного флигеля. Судьба пожилой девы гораздо сложнее и запутаннее… Она любит рассказывать о каком-то старом «счастливом» времени, о каретах, богатстве, о «нем», который так любил ее, так лелеял… Но он уехал… Она ждала его, ждала — не дождалась и переехала к той же доброй хозяйке, которая берет так дешево и у которой всегда такая приличная компания… Все три — старые особы, суровые, безвыразительные физиономии, на которых господствовало постоянно выражение досады и злости… Вдова, впрочем, иногда улыбалась, девица вздыхала. Все они беспрестанно между собой разговаривали, перебивая одна другую… Поодаль у окошка сидела племянница хозяина, молодая девушка милой и скромной наружности, которая составляла совершенный контраст с сухими лицами старух. Она, прилежно занятая работой, вовсе не вмешивалась в разговор, даже не слушая его. Нужно еще упомянуть о пятом лице, которого присутствие доказывавалось храпением, по временам выходившим из-за перегородки…
Из первой комнаты второго отделения раздался болезненный стон…
— Опять застонал! — сказала с неудовольствием хозяйка.
— Я не могу слушать его воплей без содрогания, — жеманно произнесла дева, которая в счастливую эпоху своей жизни читывала Поль де Кока…
— И я! — прибавила вдова. — Как заслышу, так покойничек мой сейчас передо мной и стоит, и стоит, как живой… Свет ты мой, Лукьян Силуяныч, на кого ты покинул меня, вдову горемычную!
И она готова была залиться слезами.
— Ох! мне всех тошней! — сказала хозяйка. — Вам что, вам он чужой…
— А вам-то!.. Что вы, матушка Аксинья Федоровна! Какой же он вам родной, голь забубённая, онуча истрепанная, прости господи!
— Тем-то и хуже, — отвечала хозяйка. — Уж пусть бы родной, пропадай добро, да хоть бы совесть не мучила! Всё бы спокойнее: совесть не ела бы… А то подумаю: живет у нас человек, как в своем доме, за квартиру не платит, уход за ним… А что он нам? Добро-то в кого? А черт знает!.. На пришпехте нашли… с улицы подняли… ни брат ни сват; ни брат ни сват… кузнец двоюродный нашему слесарю! Ека их совесть, совесть замучила!
— Но он в несчастии, а несчастные достойны сострадания; на кого же и надеяться им, как не на добрых людей! Бог вам заплатит! — с чувством сказала дева, третий месяц уже не платившая за квартиру.
— Бог вам заплатит! — повторила вдова, находившаяся в таком же положении, и обе они взглянули на хозяйку взором, вызывавшим на сострадание…
— Заплатится сторицею, — продолжала дева, — потому что добродетель никогда не остается без награждения!
— Добро — так и есть добро… Уж человек без добра, — начала вдова, но дева, которая была покрасноречивее и вообще сильней обладала способностью убеждения, перебила ее:
— Вот намедни умерла Власьевна-то — сказала она, — и у нее нашли в сундуке сто тридцать восемь рублей да билет… Кто бы мог ожидать?.. Старушонка оборванная… Христа ради, можно сказать, приютили… Ведь это вам за добродетели ваши, Аксинья Федоровна!
— А известно, за добродетели! — подхватила вдова.
— Власьевна была мне должна, да и похороны стали в копейку! — сказала хозяйка с неудовольствием. — Нечего тут и толковать про билет!.. Конечно, — продолясала она смягчаясь, — отчего и не потерпеть, да вот что: первого числа нам срок платить за треть по контракту домовому хозяину, а в деньгах нехватка…
Вдова и дева переменились в лице.
— Потому, — продолжала хозяйка, посмотрев на них значительно, — я думала поступить иначе… Уж полно нам совеститься с ним, когда сам не знает совести…
— А что и в самом деле, — с живостью перебила вдова…
— И точно, — подхватила дева.
— Но он болен; он в таком положении, — робко заметила молодая девушка, в лице которой с самого начала разговора обнаружилось какое-то тревожное беспокойство.
Хозяйку явно удивило и раздражило такое дерзкое вмешательство.
— Болен?.. — закричала она сердито. — Так не подождать ли, покуда умрет…
— Тише, тише! — невольно воскликнула Фекла, дрожа и бледнея. — Он может услышать!
— А пускай его слушает! Не твое дело!
Фекла потупила глаза в свою работу…
— Так я думала, — продолжала хозяйка, обращаясь к своим собеседницам, — поговорить с ним наотрез. Не отдаст ли хоть вещи, какие у него есть, — всё чего-нибудь стоят.
— Конечно, конечно! — отвечали вдова и дева в один голос…
— Помедлишь, и того лиши<шь>ся! Он сам все выпродаст да пропьет на поганых лекарствах. То и дело пристает к Федотычу: рубашку продай, книгу продай, — ну, книги, черт с ними! — сапоги, то, другое…
Из второго отделения снова раздался болезненный стон.
— На! уж не кончается ли? — воскликнула хозяйка изменившимся голосом. — Хрипи! хрипи! — злобно закричала она через минуту, овладев своим ужасом. — Слыхали уж мы от тебя такую песенку! Вот что-то ты завтра запоешь!..
— У меня все кишки перевернулись от его стона, — заметила дева.
Вдова только перекрестилась.
— Хоть бы записочку, — продолжала хозяйка, — дал, что всё какое у него есть имение оставляет нам за долг… А то угораздит его нелегкая умереть — не поверят…
— А что у него есть? — с беспокойством спросила дева. — Останется ли хоть на уплату вам да на похороны?
— Ради бога, тише… — сорвалось у молодой девушки, на которую передаваемый нами разговор производил, казалось, впечатление беспокойства, ежеминутно возраставшего. — Он, кажется, проснулся!
И она, сама не зная, что делала, подбежала к столу и устремила умоляющий взор на тетку.
Тетка со всего размаха толкнула ее рукой в грудь, топнув ногою и прикрикнув, как на собаку:
— На место!
Девушка села… На глазах ее были слезы.
— Куда! на уплату, на похороны! — начала хозяйка, успокоившись. — Хоть бы половину… Что у него? — какая-то старая шинелишка, кажись…
— Сюртук, — продолжала вдова, — суконный, да уж куда стар!..
— Фрак, жилет и штаны, — докончила дева, в которой надежда выпутаться из затруднительного положения совершенно подавила на сей раз врожденную чопорность и претензию на хороший тон, составлявший лучшую мечту ее жизни.
— Штаны-то обтрепанные! — заметила вдова.
— Всё тряпье, дрянь, ветошь, грошовая амуниция? Грош заплочено да пять раз ворочено! — воскликнула хозяйка. — Вынести на базар — четвертак дадут да полтинник сдачи попросят… Ну, шинелька-то туда и сюда. Шинель я, пожалуй, сама в деньгах возьму. Верх-то на чуйку Федотычу изгодится, ему таковское носить да носить! Не по гостям ходить.
— А подкладку мне уступите, — подхватила вдова. — Что она — кажись, шелковая?
— Как же, шелковая, — отвечала хозяйка. — Ведь вот дрянь голоногая, а туда же — шелковая подкладка!
— Я сошью из нее капот. А с вами сочтемся, матушка. — Разумеется.
— А мне шарф, мне шарф! — кричала дева. — Он такой длинный: я буду носить его вместо хвостов!
— Хорошо, хорошо! — отвечала хозяйка. — Да всё это пустяки… этим квартиры не окупишь…
— У него я намедни мельком в дверь видела какую-то шкатулку, — заметила дева. — В ней нет ничего?
— И не то! Что там взять… Верно, пусто… Да вот Федотыч знает: он каждый день при нем… Федотыч, а Федотыч!
За перегородкой раздался густой, продолжительный зевок и потом вопрос:
— Что, голубушка?
— Спишь, голубчик?
— Сплю, матушка, сплю…
— Проснись на минуту… Скажи-ка нам, что в шкатулке-то у него?
— У кого?
— Да вот у жильца-то. Ты, чай, видел…
— Как же… Не раз заставал: сидит перед ней дурак дураком и плачет, а она открыта…
— Что же в ней?
— Бумажки, — отвечал впросонках хозяин.
— Бумажки! — повторили в один голос супруга, вдова и дева… Но заблуждение было непродолжительно.
Поделиться книгой: