300 дней и вся оставшаяся жизнь

Она молчала. Понимала, что разговора не избежать, но намерения Витки ей ясны не были, а попадать в очередную идиотскую ситуацию по собственной инициативе, ляпнув лишнее, ей не хотелось.

— Может, подставишь дружеское плечо? — спросил он и, не дожидаясь ответа, обнял ее, но почему-то не за запрошенное плечо, а за талию.

— Знаю, знаю, у тебя миллион вопросов, и я обещаю честно на них ответить. Но после того, как мне зашьют голову, ладно? От госпитализации я отказался, дал подписку, и отсюда ты отвезешь меня домой. А я тебе взамен все расскажу. И отвечу на все вопросы. И открою все тайны. А то ты изведешь себя припадками раскаяния и самоедства…

В какой-то момент она поняла, что он просто болтает, то ли пытаясь отвлечь ее, то ли банально пугаясь, как все мужчины, предстоящих медицинских манипуляций.

— Возьмем такси, черт с ней, с машиной, никуда она на фиг не денется от кабака, и кофе у меня великолепный, и даже виски есть. И эта дурость, как ее… самогонка из кактуса.

— Текила, — наконец произнесла образованная дочь учительницы русского языка и литературы Инночка.

Глава 19

Томка выносила мусор. Мусора было много — Мишка весь вечер посвятил созданию новых, собственного изобретения, полочек-шкафчиков для кухни. Опилки, обрезки, остатки — все было упаковано аккуратистом Мишкой в пакеты, и пока шедевр плотницкого (или все-таки столярного?) искусства Мишкиными стараниями занимал достойное место на самой длинной кухонной стене, Томка, плюнув на народные приметы типа «никакого мусора на ночь глядя», бегала между собственной квартирой и мусоропроводом.

— Коламбия пикчерс не представляет, — мурлыкала довольная Томка, разбавляя идиотский, с её точки зрения, шлягер собственными вставками. — Куда ей, дур-р-ре, представлять, какой у меня шкафчик на кухне бывает! Всё бывает, если у мужика руки не из… Лучинина, на бойню в ночную смену устроилась трудиться?

Пятью минутами позже, уже на убранной кухне, Тамара поняла, что её первой реакцией был шок. А как, простите великодушно, еще реагировать, если ваша лучшая подруга бредет, спотыкаясь, словно слепая лошадь, по лестнице родного подъезда в полпервого ночи. Может, пьяная в зюзю? Но за Инночкой отродясь такого не водилось. Нет, не как пьяная, а как будто она смертельно ранена. Причем в пять мест сразу, судя по обилию крови на ее светлой одежде.

— Пусти, Томка, мне домой надо, ей-богу. Ну, пожалуйста, это не моя кровь, я цела, совсем цела, пусти…

— Ты, Лучинина, я так понимаю, сиротой остаться хочешь? Твоя, не твоя — какая, на хрен, разница? У тети Капы и так давление, она тебя увидит — и разбираться не будет, сразу кувырк! Пойдем, пойдем, юбку застираю, сапоги отмоем, руки… Господи, у тебя и волосы в крови… Ин, ты уверена, что у тебя шока нет, а? Явилась, красивая, как Джек Потрошитель, а сама спокойна, как удав. Пойдем, пойдем!

Только в махровом халате лучшей подруги, когда юбка была благополучно унесена с глаз долой («Эх, трындец красоте такой, лучше бы мне подарила», — убивалась Томка, замачивая юбку в холодной воде), Инночка поняла, что вся эта благотворительность с ее одеждой не совсем бескорыстна. Точнее — совсем не бескорыстна: грядет допрос с пристрастием. Вот интересно, а она на Томкином месте промолчала бы? Скорее всего — да, но отнюдь не из соображений деликатности. Просто маму с Сашкой разбудить побоялась бы.

— Уф… — На кухне появилась Томка, вытирая руки. — Поскольку ты уже пришла, разделась и села, давай, рассказывай.

— Том, ну я устала, ей-богу, ну что вот ты хочешь услышать, а?

— Не знаю! Не знаю, что я хочу услышать, кроме того, что я хочу услышать правду! Я всю голову сломала, пока барахло твое замачивала: в какой переплет скромный дизайнер среднего возраста может вляпаться, чтобы приобрести такой непотребный вид? Ну, была бы у тебя тачка — ладно. Или хотя бы любовник с тачкой…

— Знаешь, Том, тачка была. Даже не одна, а две. И любовник, хотя он, конечно, не любовник, а так, одно заглавие… Оленья схватка, черт бы его… Как сказал бы мой Сашка, боров побеждает нокдауном. Или нокаутом. Ты в боксе разбираешься?

— Ага, значит, все-таки шок, судя по бреду, который ты несешь. Слышь, Лучинина, тебе, может, коньячку плеснуть?

Тут Инночка захохотала — надо же, все, ну просто все до одного, пытаются ее сегодня напоить: Славик, Сашка, Витка, теперь еще и эта.

— Том, ты с живой не слезешь, да? — обреченно спросила она.

Томка яростно кивнула.

— …Доползли мы кое-как до этого травмпункта. Я молчу, как мышь под метлой. И ты знаешь, не от великого ума — ну, в смысле, как бы чего лишнего не брякнуть, — а просто отупение какое-то. Заштопали его быстро…

— Верещал? — деловито осведомилась Томка. — Мужики, они такие слабонервные.

— Не-а. Молчал, как партизан. Вышел — красавец невозможный, чистый тебе красный командир Щорс: голова обвязана, кровь на рукаве… Вызвали мы такси и отправились к нему домой, на Ленинскую. Дом — сталинка, квартира — конфетка. Зашли, он кофе варит, оба молчим. Дурь ведь полная: представьте, муза, ночью, у мужчины… Ладно, разлил он кофе, повязка пропиталась, губы на глазах опухают и синеют. В общем, объяснений мне требовать не пришлось, хотя и разобрать, что там он бормочет, было непросто. Короче, он племянник нашей Полины — главбух, помнишь?

— «Степь да степь кругом»? — вспомнила Томка.

— Ага. Учился он в нашем институте на год моложе Славика и года на три старше меня. Утверждает, что я его помнить не могу, так как тогда он был ботаном в жутких очках. Естественно, и меня, и бывшего моего знает, как облупленных. После института он в Питер подался. Чтобы, значит, от невозможной любви к моей персоне избавиться. С глаз долой — из сердца вон. Да, да, чего таращишься? Оказывается, он в меня чуть ли не пятнадцать лет влюблен. В общем, жил себе, не тужил в Петербурге, приподнялся там, в родной город ни ногой. А тут встретил на каком-то семинаре по дизайну Ваньку Костикова, однокурсника моего, и узнал, что я уже пять лет как в разводе со своим викингом. Надел, говорит, свой лучший костюм, галстук, значит, повязал, и навострил лыжи в родной городишко, завоевывать непреступную ранее крепость по имени Инна Алексеевна Лучинина…

Инночка уже вовсю хлюпала носом, а Тамара затаилась: во-первых, перебьешь — слова больше не услышишь, а интересно до ужаса; во-вторых Томка Инночку понимала от и до — обидно стать жертвой мистификации. Хоть и с самыми благими намерениями. Хоть и красавцем мужчиной, «упакованным», как говорит молодежь, по полной программе.

— И вот все это он мне рассказывает: как узнал, что я с его теткой в одной конторе работаю, и что личная жизнь у меня не складывается. В общем, из всего, что происходило, случайной оказалась только встреча в «Грации» этой дурацкой. И повел он себя так по-идиотски исключительно с перепугу. И никакой жены, и уж тем более дочери, у него не было никогда, а заперся он туда Полининой кобыле, сестрице своей, кузине, значит, подарок выбирать. Да, собственно, и контору нашу он у Палыча купил втридорога из-за меня.

— Не, Лучинина, — протянула Томка после того, как окончательно убедилась, что продолжения этой Санта-Барбары с ее лучшей подругой в главной роли не будет. — Это сколько он тебе голову морочил-то, а? И что теперь? Опять ему башку разобьешь?

— Кстати, о башке: на Славика он в милицию подавать не намерен, — уже совершенно спокойно сказала Инночка, помолчала и добавила: — Замуж зовет.

— А ты? — ахнула эмоциональная Томка.

— А я, Том, спать пойду. На работу завтра рано вставать, спать три часа осталось. Хотя, наверно, можно и опоздать. Начальства-то все равно не будет! — глупо хихикнула Инночка.

Спать-то она, конечно, пошла, прокралась тихонечко в ванную, отмылась и улеглась. Но сон не шел. Вспоминался институт, подружки, педагоги… Все, что угодно, только не очкастое чучело — отличник, который, оказывается, чуть ли не следил за ней. Потом уже вовсе чепуха в голову полезла: а что бы, интересно, было бы, если бы она это чучело-отличника-ботаника заметила, вдруг разглядела в нем будущего успешного бизнесмена, перспективного жениха… И не было бы в ее жизни Славика. Борова Славика, а значит, и Сашки, самого родного и единственного. А был бы кто-нибудь другой, совсем другой, незнакомый. Стал бы этот другой или другая таскать ей из почтового ящика запрещенные письма? Но, наверное, тогда и этих запрещенных писем не было бы. Потому что не было бы в ее жизни Генки, этой занозы в сердце. Сердце, которое вроде и не разрывается, но ноет, ноет… Хоть бы уж письмо, правда, пришло, что ли. Ей так не хватало… Чего? Чистоты? Правды? Этой в лоб, детской, непосредственности: «Ты где, адрес запомнила, приезжай, я тебя жду». Вот сейчас, после почти суток дурдома, в который превратилась ее относительно спокойная и размеренная жизнь, она бы, ей-богу, сорвалась и поехала! Натянула бы домашний свитер, старые джинсы, собрала бы мокрые волосы в хвост и поехала бы. Даже краситься не стала бы. Какая же это реальная картина: вот заспанный Генка открывает ей дверь, вот у него округляются глаза, вот он хватает ее на руки и кружит по комнате быстро и бережно, а она хохочет, и нюхает его нестриженую гриву, целует виски и мокрые от слез щеки, а старенький диван все ближе с каждым кругом, но Генка не спешит, а только прижимает ее к себе и старается подставить под поцелуи не виски и скулы, а нос, чтобы было еще смешней, чтобы она была счастлива…

Инночка уже спала, обняв подушку и поджав к животу ноги, как будто кто-то нес ее на руках…

Глава 20

Утро добрым не бывает — эта затертая поговорка характеризовала Инночкины обстоятельства столь тонко, что оставалось только тихо покориться. Одна радость в жизни: несмотря на обилие событий вчерашнего дня, на всю эту нервотрепку с привкусом бразильского сериала, несмотря на ярко выраженные страдания мастера, утратившего в катастрофе свой главный шедевр — юбку ручной работы, безвозвратно утерянную и годную теперь лишь на роль половой тряпки, да и то не сильно удобной, — несмотря на все это, Инночка выспалась. Выспалась за каких-то три с половиной часа так, как будто за ней все это время присматривал бдительный ангел. Этот самый ангел не пустил в ее сон ни хамство, ни грязь, ни кровь, а открыл дорогу в осенний лес, теплый и яркий, пронзительно свежий и почти бесшумный. Там, в этом лесу, с ней кто-то был, надежный, сильный, умный и спокойный. Как папа.

И вот с этим ощущением защищенности от всех неприятностей, от раздражения и усталости она и проснулась.

Нестерпимо хотелось понежиться в кровати, но, увы, надо было вставать, понедельник на дворе, станок… то есть компьютер ждет. Из кухни тянуло чем-то вкусным и — почти забытым. Мама звякала посудой осторожно, хотя обычно после половины восьмого не церемонилась. Это ж объясняться придется — почему поздно (или рано?) вернулась, где была… Инночка, потягиваясь, выбрела на кухню. На сковородке скворчали сырники. Сырники! Вот чего она не ела лет двадцать, ну со смерти отца — это точно. Капитолина Ивановна была просто непревзойденным виртуозом в деле изготовления сырников, но отчего-то их не готовила. А Инночка забыла. Просто забыла, что есть на свете такое чудо, мамины сырники со сметаной, нежные, горячие и поджаристые.

— Мамусик…

Старое, детское еще словечко заставило Капитолину Ивановну вздрогнуть.

— Это же пища богов! Чего ты раньше сырники на завтрак, на обед и на ужин никогда не делала?

— Я делала, Нуся, часто делала. Пока папа был жив… Как вы с ним нахваливали, помню… — Мать тихо поставила на стол большую, с горкой наполненную тарелку. — А сегодня он мне приснился. Будто мы с ним грибы собираем. И грибов-то видимо-невидимо, и небо над головой синее-синее, такое только в октябре бывает…

Инночка тихо отложила надкушенный горячий сырник:

— Мам, а какой папа был в твоем сне?

— Не пойму, Нуся. Молчал все время. И улыбался. Вот проснулась, дай думаю, сырники сделаю, его любимые. А ты почему спрашиваешь?

— Не поверишь, мамусик… — Инночка снова принялась за еду. — Сегодня ночью, во сне, тоже по лесу гуляла. Только отца не видела, а как бы чувствовала его присутствие, что ли…

— А где ты на самом деле ночью была? И где сапоги, куртка? Такое ощущение, что ты голая в форточку влетела, как Маргарита булгаковская. Ты у Славика вчера допоздна засиделась?

Инночка отчетливо понимала, что подтвердить догадку матери было бы легче всего, но вчерашний день с обилием мистификаций, а проще говоря, лжи, не дал ей пойти по легкому пути.

— Нет, мам. Вчера я поссорилась со Славиком навсегда, и, поверь, не по собственной инициативе. Вообще странно, что Шурятина тебе ничего не рассказал, волновать не хотел, наверно. Я вчера ходила на свидание, а Славик нас выследил и порядком потрепал моего кавалера.

— Порядком? Что ты имеешь в виду? — Капитолина Ивановна мгновенно перешла из отрешенно-мечтательной неподвижности в каменно-напряженную неподвижность.

— До «скорой помощи». Поэтому и одежды моей дома нет, она у Томки в каком-то суперотбеливателе отмокает.

— Твой кавалер в больнице? Кто он? — спросила Капитолина Ивановна.

— Мам, это все довольно сложно объяснить… — Инночка попыталась сделать вид, что увлеченно занята остывающими сырниками, но не тут-то было.

— Нуся, тебе четвертый десяток, у тебя взрослый сын, а ты с кавалерами по ночам дерешься! — от волнения мама выронила кухонное полотенце, но даже не заметила этого. — Изволь объясниться!

Последние два слова Капитолина Ивановна отчеканила, как в старые добрые времена на педсовете.

— Ты прям как Томка, мам… Та тоже, пока все не объяснишь, завтракать не даст.

— Так значит, твоя лихая подруга уже в курсе, а мать родная…

— Ну не заводись, пожалуйста, с утра пораньше. Еще в институте у меня был поклонник. Оказывается. В смысле, я не в курсе была. Я его и не помню совсем, правда.

— И что? Как ты его нашла? По Интернету что ли?

— Мамусик, никого я не икала. Это он меня нашел. Оказывается.

— И как он тебе свидание назначил, если ты его, как утверждаешь, совсем не помнишь? А? Здравствуйте, я ваша тетя?

— А вот это в десятку! Тетя тоже есть. Полина Георгиевна его тетя, от нее-то он и знает обо мне неприлично много. И вообще — внесем ясность, и я наконец позавтракаю, а то на работу опоздаю. Это мой шеф.

— Что?!! Тот самый шеф, который тебя не узнал после хулиганской выходки в магазине женского белья?

— Ага, как же… Сделал вид, что не узнал. Мам, я сама толком не разобралась. Ни в том, что он мне сам вчера рассказал, ни в том, что происходит последние пару месяцев в моей жизни, ни в том, как я к этому всему отношусь.

В кухню, привлеченный ароматом, просочился заспанный Шурик. Инночка облегченно вздохнула и принялась за сырники всерьез, слушая препирательства домочадцев. Шурик утверждал, что сто раз ел «эту гадость, сырники» и в детском саду, и в школе, но ничего общего «та гадость» с тем, что он ест сейчас, не имеет. Бабушка, наверно, путает, это какие-нибудь пудинги, или может, эти, как его, консоме. Но никак не противные сырники.

Оставив их спорить, Инночка направилась к Томке за вещами. Нечего ее тряпкам, пусть в проекте и половым, валятся где попало, пусть даже и у лучшей подруги в ванной.

Томка, ранняя пташка, тоже кашеварила, ее «мужичкам» — мужу Мишке и сыну Лешке — было пора: одному на работу, другому в школу.

— Том, привет, я за тряпками.

— За тряпками, скажешь тоже! Привет. Забирай свой шедевр, отстиралось в лучшем виде. Куда прешься? В зале, на столе отглаженная твоя юбка лежит.

— Как отглаженная? — ахнула Инночка.

— Да так. Руками вот этими трудолюбивыми. Ладно, не парься, просто мне не спалось, столько событий. Слушай, Лучинина, давай вечером женсовет соберем, обсудим твою личную жизнь, а?

— А Мишку ты в баню выгонишь, как на восьмое марта, да?

— А чего ему бабские разговоры слушать? Погуляет где-нибудь. Вон, с Лешкой в кино сходит, в рамках воспитательного процесса. Нет, Ин, правда, у тебя ведь, небось, мозги вскипели: выходить замуж за своего полоумного шефа, не выходить?

— Вот ты знаешь, даже и не нагрелись. Любит он меня, подумаешь, бином Ньютона… Вот на работе как себя вести — это да, это вопрос.

— Как раз не вопрос. Как будто ты не при делах. Ребята, бодрее, завтрак! — Это уже громко, куда-то в глубину квартиры.

— Пожалуй, это мысль, — согласилась Инночка. — Тем более что на работу он сегодня не выйдет, инвалид любовного фронта.

— Ин, ты его презираешь?

— Да нет, он нормальный мужик, с ним весело и легко. Просто обман весь этот, вся эта игра… Зачем столько времени скрывать было? Я не понимаю. Мне это не нравится. Переварить надо как-то, а потом посмотрим, что будет.

— Ну да, ты уже раз выходила замуж по великой любви.

— Теть Ин, у тебя великая любовь? — В дверь просунулась белобрысая Лешкина голова.

— Нет у меня, Леш, никакой великой любви. Вот закончишь школу на одни пятерки, я за тебя замуж выйду!

Это была старая любимая шутка двух семей: Лешка с сопливого детства обожал «красивую тетю Инну», и в пять лет, в свой день рожденья, под громовой хохот «женсовета» и их сильных половин, тогда еще наличествующих почти в полном составе (только Фрида замужем никогда не была, а Катька пару раз выскакивала), заявил, что вырастет и женится на теть Инне. «А я куда денусь?» — дурашливо спросил тогда порядком поддатый Славик. Но это был уже взрослый вопрос, и всем сразу стало неловко. Впрочем, неловкость быстро забылась, а шутка осталась.

Инночка вернулась домой — она и вправду опаздывала. Не надеясь придать лицу благопристойный вид, она уселась к зеркалу — и была приятно удивлена: ни темных кругов под глазами, ни какой-нибудь болезненной бледности, и веки не опухли… Определенно, ее ночью патронировал какой-то ангел. Но она сомневалась, что это был отец. Отец умер от инфаркта, когда Инночка была подростком, почти ребенком. А вчера проблемы у нее были далеко не детские…

Глава 21

Инночка оказалась права: шефом на работе и не пахло. Впрочем, ожидаемого нездорового оживления по поводу отсутствия Голубева на трудовом посту тоже не было. Не все, стало быть, тетушке докладывает. Ну и правильно, гордиться, вообще-то, нечем — в кабаке морду набили. Чисто теоретически Инночка знала, что женщины, особенно русские, по своей природе жалостливы; что только в животном мире самка, пардон, отдает предпочтение победителю. Но лично ей Виталия Валентиновича особенно жалко не было. По крайней мере, сейчас, утром понедельника, когда сумасшедшая кадриль воскресенья почти забылась, почти стала прошлым. Ее пальцы бодро бегали по клавиатуре, меняя размер, резкость и баланс оттенков фотографий. В поисках композиционного решения будущей страницы мозг не участвовал — Инночка обладала редким чувством внутреннего баланса, и все создаваемое ею, будь то макет детской книжки или сложносочиненная шаль в подарок вечно мерзнущей эстетке Фридке, рождалась, появлялось на свет, исключительно стильным и гармоничным. На всякий вес был противовес, а композиционный центр украшали и дополняли необходимые детали, не отвлекая внимания.

Мозг был занят другим, важным делом, ставшим привычным в последнее время, — самокопанием. Вот почему ей Витку не жалко, а? Вот ему, наверное, больно сейчас, даже чаю с лимоном или кофе его любимого не попьешь — губы ему Славик, боров этакий, просто по зубам размазал. Швы сзади тоже, наверно, болят. Да и чешутся. Инночка вспомнила, как жаловался (мам, ну просто муравьи ползают!) ей Сашка, после того как ему зашили разбитый на тренировке (случайно, мам, честное слово), затылок.

Врет много, потому и не жалко. Сына, «подростка в трудном возрасте» врать — и то отучила. Ну будем надеяться, что отучила. Она не терпела вранья. Скажи честно, и вместе подумаем, как жить дальше, чем можно помочь. Ладно, не можешь сказать, правда совсем неприглядна — ну и молчи в тряпочку, имей мужество не изворачиваться. А тут такая многоходовка: и тебе угроза увольнения, и якобы внезапно вспыхнувшая симпатия, и такие мы хорошие, не пристаем после первого свидания…

С другой стороны, с чего это она так злится? Многие женщины на ее месте сочли бы всю эту историю крайне романтичной: любил всю жизнь и, полностью изменив себя, от внешности и характера до материального положения, нашел способ завоевать… ну не ответную любовь, ладно, так хотя бы симпатию. Которая, кстати, уж себе-то можно признаться, никуда и не делась. И не известно, чем бы все это закончилось, если бы ее сердце было свободно… Стоп. О чем это она, совсем с ума сошла? Это кем же таким твое сердце занято, Лучинина? Каким таким принцем на белом коне?

И в эту секунду зазвонил телефон. Инночка тупо уставилась на белый аппарат, почти погребенный под разным нужным и не нужным бумажным мусором. Это с юга, подумала она. Это с юга, где цветут магнолии, а вместо пчел жужжат пули. А что, ничего невозможного: может же человек позвонить на номер, который был его собственным рабочим в течение пары лет? Она схватила трубку и почти крикнула:

— Да!

— Уф, просто камень с души! — прошепелявил узнаваемый голос в трубке. — Я уж думал, после вчерашней моей исповеди ты и знаться со мной не захочешь. Молча встала и ушла в ночь.

— Привет… — Инночка надеялась, что ей удалось скрыть разочарование. — Как здоровье?

Виталий оценил ее манеру разговора. Так можно было общаться с престарелой тетушкой, которую не навещал две недели, и старушка озадачилась получением законной порции внимания. С гриппующей соседкой по подъезду тоже так общаются.

— А я с утра Светке позвонил и сказал, что в командировку уехал на неделю. Так что кошка бросила котят, пусть резвятся, как хотят. Чего там, полный развал трудовой дисциплины?

Вот же человек загадочный! Чего он от нее ждет? Что она заложит секретаршу Светку, которая еще в десять утра смылась прошвырнуться по магазинам?

— Да нет, все согласно намеченному плану.

А что, может быть, она совсем не врет, может быть, у Светки в плане забег по магазинам в понедельник с утра. И разрывающийся в приемной телефон тоже в плане. Нечего клиентам названивать сюда, шеф ведь в командировке? В командировке. Ложь порождает ложь.

— Инночка, ты потрясающий конспиратор. Спасибо тебе. А то я правда какой-то Терпила получаюсь. — И без всякого логического перехода: — Приходи, а? Навести больного друга! Сока там принеси, томатного. Или лучше апельсинового, томатный сейчас такие ассоциации вызывает… А то лицо болит, затылок чешется, терпения никакого нету, и ни одной радости в жизни. А ты придешь как ясно солнышко…

«Терпила»… Значит, и кличку он свою обидную знает. Но Олежека не репрессировал за длинный язык. Неплохой он все-таки человек.

— Есть уверенность, что это будет уместно? — Инночка намерено разговаривала так, чтобы даже пол собеседника определить было затруднительно.