Помоги проекту - поделись книгой:
Заезженная пластинка Славиковой лекции о супружеском примирении приобрела неслыханные ранее нотки:
— Понимаешь, такой клиент, такой… Ну, просто невозможно упустить. А как я скажу, что в разводе? Там у всех дочки на выданье, подумают, что я к ним лезу, чтобы породниться. Они все люди старой закалки, семья на первом месте…
— Славик, я что-то не очень понимаю. Можно поподробнее?
— Короче, я сказал, что я женат и счастлив в браке. Так нужно, для дела.
— И что из этого следует? Мы с мамой и Сашкой должны пригласить твоих бизнес — партнеров в наш дом на деловой ужин? Я должна сопровождать тебя на корпоративных вечеринках, совместно посещать рестораны и прочие общественные места? — Тон и речевые обороты Инночка сознательно делала все более арктически-аристократическими.
— В общем, да… Другого выхода нет.
Изо всех сил подавляя в себе желание яростно взвизгнуть: «Это у тебя выхода нет, а у меня проблема отсутствует», — Инночка вдруг расхохоталась:
— Да ты полоумный, Андреев! Это же просто готовый, в подарочной упаковке, повод для шантажа! Знаешь, что я тебе скажу? Ты сообщи своим друзьям — бизнесменам, что я тяжело больна и не могу принимать участие в вашей общественной жизни. А я, так уж и быть, не пойду на местное телевидение участвовать в ток-шоу «Дела семейные».
Славик, и так вполне розовый от бутылки коньяка, принятой единолично за ужином, покраснел. Потом пофиолетовел. Инночка уже пожалела о своей резкости, совсем уж было собралась предложить бывшему мужу валидол, как Славик вдруг свирепо заорал:
— Ах ты дрянь! Сука безмозглая, коза! Я тебя все эти годы содержал, ты знаешь, сколько я денег потратил на тебя и на… на… этого ублюдка! В кого, в кого он такой темный? Ты пользовалась, пользовалась мной и моими деньгами…
— Так я, оказывается у мамы не от вас? — на пороге стоял Шурик. Говорил он абсолютно спокойным, даже ленивым каким-то голосом.
Чувствуя, что периферийное зрение сменилось роем разноцветных мушек, а звон в ушах все усиливается, Инночка судорожно уговаривала себя: только не обморок, только не сейчас — у Сашки в руках обрезок водопроводной трубы. Длинный такой обрезок, сантиметров семьдесят будет, как раз компенсирует разницу в длине рук взрослого огромного мужика и долговязого подростка.
— Господи, какое счастье! Так вы нам никто? — продолжал Инночкин сын (сын! сын! Боже, помоги мне!), приподнимая узкую — как она называется, дюймовая? — трубу на уровень груди и резко опуская кончик на раскрытую ладонь. Хлопок. Славик увидел трубу.
Все. Если они свяжутся между собой, любой исход — это катастрофа.
— Брэк. Славик, до свидания, созвонимся. Шурятина, ты биологию выучил? Тебя завтра вызовут, ты же знаешь.
От абсолютно будничного тона звенящее напряжение в комнате разом исчезло без следа.
— Я думаю, нам стоит еще вернуться к предыдущей теме, дорогая, — проявил чудеса терпимости Славик.
— Да, мам, конечно, выучил, мам, — почти одновременно сказал Сашка, прошел в комнату и встал рядом с Инночкой, освобождая отцу проход.
— Ладно, пока, перед Капитолиной позориться не будем… — завершил визит Славик. Выглядел он непривычно жалко, последнее слово явно осталось за четырнадцатилетним сопляком. По крайней мере, пока.
…Еще через три минуты в полной тишине звякнула о паркет труба, выпавшая из побелевших Сашкиных пальцев:
— Мамочка, может тебе коньячку налить? Ты сядь…
Инночка залилась смехом, в котором не было ни капли истерики:
— Ой, не могу, нету коньяка, все этот боров выпил! Вот и разбушевался!
И совершенно серьезно добавила:
— А ты мужик, сын. Только больше так никогда не делай.
— Никогда не быть мужиком?
— Да нет, зачем же так категорично… Просто я не нуждаюсь теперь в защите от бо… от Славика. Я его больше не боюсь.
…Знала бы Инночка, чем кончится сегодняшний вечер, она бы не просто взяла свои слова обратно, она бы вообще из дома носа не высовывала.
Глава 16
Если бы кто-нибудь когда-нибудь сказал Инночке, что после абсурдной и опасной конфронтации на тему «Отцы и дети» она совершенно спокойно причешется, накрасится, оденется и пойдет на свидание с перспективным (надо признать!) кавалером, да еще и шефом по совместительству, она бы просто рассмеялась. Но она и причесывалась, и красилась, и одевалась совершенно спокойно.
Радовало отсутствие даже мысли о слезах. Черствеешь, Лучинина? А может, она научилась закаляться в неравных боях? Радовало также и то, что ей удалось сохранить контроль над ситуацией: противники-то, отец и сын, так и пылали яростью, Славик — фиолетовой, Сашка — белой. Не известно, что хуже. Хоть в этом отпрыск не в родителя. Для самой Инночки отцовство Славика было фактом само собой разумеющимся. Она вышла замуж абсолютно невинной, а этот боров, между прочим, напрочь забыл, как он этим обстоятельством восхищался.
Ее опять одолела страсть к театру, к перевоплощению. Офис-леди на работе, девчонка-панкушка на первом, брудершафтном свидании, сегодня Инночка решила быть романтичной: бежевая, тончайшего трикотажа кофточка со сложным воротником, и изготовленная собственноручно длиннющая, широченная юбка — трикотаж, лен, кружево ручной вязки, кое-где замша — и все это цвета топленого молока.
Она ловко — попробуй тут не ловко, сапоги-то белые! — перепрыгивала подмерзающие к вечеру лужи, не подозревая, как дико будет смотреться на всем этом бежево-молочном великолепии свежая кровь…
Долго скакать ей не пришлось: Витка, как и в прошлый, раз ждал ее возле «угловой» (недалеко была еще «центральная») булочной в своем низком автомобиле.
— Привет! Ты сегодня добрая волшебница Стелла? Тогда я жду подарков!
— Я сегодня вовсе даже Снежная Королева! Так что не приставай, а то заморожу.
— И унесешь на Северный полюс, где мы будем счастливы вдвоем? Надо не забыть поставить противо-Гердовую сигнализацию. А всех глупых оленей разогнать по зоопаркам!
— Молчи, а то Гринпис на тебя натравлю.
Глава 17
…Нет, чёрт возьми, что эта сучка, его жена, о себе вообразила? Что он вот просто так развернётся и отправится восвояси? Как говорится, не солоно хлебавши? Славик рванул галстук. Хмель — да что он там выпил-то, всего полкило коньяка на сто тридцать килограммов живого веса, — почти прошел, а бешенство уступило место раздражению и попыткам холодного расчёта. Он её проучит. Ей повезло, что вмешался щенок… А сопляк-то молодец, не испугался, моя порода…
Тут он даже почти протрезвел — до него дошло, что он чуть было не поднял руку на женщину и ребенка.
Но это её упрямство! Порой кажется, что её проще убить, чем заставить слушаться. Интересно, в кого она такая? Родители, вроде бы, приличные люди. Правда, покойного отца Инночки он знал только по рассказам…
Славик поймал себя на мысли, что уже минут двадцать сидит за рулём под окнами бывшей жены. А ведь у неё появился кто-то. Вот в чём дело! Раньше-то она— ладно, пусть через раз, — соглашалась провести с ним вечер в ресторане. Один раз он почти уговорил бывшую жену продолжить ужин в романтической обстановке у него в новой, большой, но уже запущенной квартире… Раньше. А сейчас она уперлась. Вывод ясен.
Славик завел машину, выключил фары и занял удобную наблюдательную позицию в темной арке дома напротив. Подождем. Чему-чему, а терпению за последние пять лет Инночка его научила. Сучка.
Ну да, он и не сомневался: не прошло и получаса, как на углу припарковался какой-то пижон на «Ауди».
…Судя по тому, что из машины никто не вышел, кто-то другой должен был в нее сесть. И провалиться ему на этом месте, если это не его, Славика, неверная благоверная.
Инночку он сразу и не узнал — такая она была вся юная и воздушная. Бешенство нахлынуло с новой силой, но пополам с восторгом от собственных дедуктивных талантов. Решение очевидно: если не удается переупрямить сучку, надо поломать пижона. В глагол «поломать» Славик вкладывал абсолютно буквальный смысл.
«Ауди» с интересующим Славика грузом (он так и называл его — грузом) наладилась в центр. «Капитал»? «Парадиз»? А что, пусть дорого, зато престижно. Он ошибся — машина пижона тормознула у маленького бара, в котором Славик ни разу не был — он недолюбливал заведения, входить куда требовалось скрючившись и бочком, поскольку долбаным рестораторам приспичило открыть свою тошниловку в подвале дореволюционного дома. При всех своих недостатках дизайнером интерьеров Славик был профессиональным, он живо представил себе сводчатые темные потолки из кирпича, декоративные балки и свисающие с них на цепях тележные колеса вместо люстр, а-ля средневековая корчма. Сладкая парочка зарулила в псевдосредневековый «Погребок».
— Что ты будешь пить? — спросил Витка.
— Не хочу я ничего пить. Аллергия у меня сегодня на алкоголь. Фруктовый салат буду. И жульен. Интересно, как их здесь готовят?
— Что интересного в жульене? Ну, грибы там, сыр…
— Не скажи… С майонезом, сметаной или сливками? Крахмал, муку добавляют? Лук мелко или тонкими полукольцами…
Инночка и сама не заметила, как прочитала двадцатиминутную лекцию о сочетаемых и не сочетаемых продуктах, об антагонизме болгарского перца и рыбы, о том, что к кальмарам лучше всего оливковый майонез, а вот к жульенам хороша рыночная — сорокапроцентной жирности — сметана…
— Ты профессионально занимаешься кулинарией? — явно заинтересовался Витка.
— Нет, что ты! Печь, например, вообще не умею, у Сашки банальная «шарлотка» — и то лучше выходит. С мясом, правда, у меня неплохо получается…
Цены оказались скромными, а еда превосходной, музыка легкой и негромкой. Заняты были чуть больше половины столиков, посетители не орали и не глушили водку ведрами. Чуть-чуть фантазии — и можно было представить себе, что «Погребок» находится не в центральном Нечерноземье, а где-нибудь в Европе, пусть и Восточной.
К столику скользнул официант, Инночка вопросительно подняла брови: пепельница была девственно чистой, тарелки еще не пусты…
— Извините, — обратился официант к Витке. — Вас там на улице ждут.
…Ни у Витки, ни у Инночки даже не возникло законного вопроса — кто?
Работать вилкой и ножом в одиночестве было глупо, и Инночка стала рассматривать старинные фотографии родного города, развешанные по стенам. Такие же фотографии она уже видела, в прошлом году они делали буклет об истории города. Ничего нового на стенах не было, и она стала думать совсем о другом.
Странно, но, оказывается, она нравится совершенно разным типам мужчин. И мальчишек. Славик, даже во времена совместной жизни, раздражал ее, с Виткой было легко и весело, как… как с Томкой. А с Генкой… С Генкой она и не была никогда вместе. Если не считать почти полугодового эпистолярного и однозначно одностороннего романа.
Ее внимание привлек шум у входной двери. Суетилась обслуга «Погребка». Инночка разобрала только: «Номер, номер запомнили?» — и нехорошее предчувствие стало перерастать в панику. Она вскочила и бросилась к дверям. Следующая пойманная сознанием фраза заставила ее остановиться:
— Не трогайте его, — почти взвизгнул мужской голос, и от этого дикого звука стало еще страшней. — Может, он нетранспортабельный.
В десяти метрах от входа на тротуаре лежал Виталий Валентинович Голубев, директор и хозяин дизайнерско-полиграфической фирмы «Абрис». Под его головой медленно растекалась черная, как смола, лужа. Жидкость маслянисто блестела в свете фонаря. Очки Инночка нашла в паре метров. Удивительно, но они не разбились.
Пока Витку укладывали на носилки, на вопросы, сыпавшиеся со всех сторон, с носилок доносилось: «Нет, нет». Инночка рассчиталась за ужин, накинула куртку и попыталась залезть в «Скорую».
— Вы, дамочка, извините, кто? — неприязненно спросил молодой доктор.
— Жена, — не задумываясь, ответила Инночка.
Поехали с сиреной. Внутри машины завывание звучало еще отвратительней, чем с улицы. Витка открыл глаза. Инночка тут же схватила его за руку, наклонилась, не замечая, что ее одежда уже вся в его крови, даже на сапогах была кровь.
— Не бойся, со мной все в порядке, даже не болит ничего, — с трудом сказал он и даже попытался улыбнуться.
— Вы запомнили нападавшего? — В голосе доктора слышалась сдерживаемая классовая ненависть. Ему, чтобы прокормить жену и двоих детей, кроме работы в отделении приходилось еще по ночам на «Скорой» мотаться, а этот хлыщ по кабакам шатается и в морду получает. Вот его, врача, почему никто не бьет? Наверное, не за что. А этому, наверное, есть за что. И жена у него на фею похожа. На испачканную кровью с ног до головы фею.
— Да незнакомый мужик-то, вот что самое смешное, — виновато донеслось с носилок. — А главное, здоровый как слон, и морда красная такая… — Витка хихикнул. — Сказал что-то вроде: я тебе покажу, сука, — и в рожу….
После этой фразы личность нападавшего для Инночки тайны уже не представляла.
Глава 18
В приемном покое городской больницы было странно. На кушетках в коридоре сидело полтора десятка человек разного возраста. Всем им, — по крайней мере, так показалось Инночке — было тоскливо и неуютно, а кое-кому и явно плохо. Медперсонал, одетый согласно последней моде популярного телесериала буржуйского производства «Скорая помощь», в пижамах отвратительно-холодного зеленого цвета, резво сновал из кабинета в кабинет, не обращая на больных ни малейшего внимания. Откуда-то изнутри ввезли носилки с окровавленным Виталием. Он чувствовал себя явно не в своей тарелке, смущенно улыбался, а отыскав глазами Инночку, попытался встать.
— Витка, уже минут пятнадцать прошло, почему с тобой никто ничего не делает?
— А ты знаешь, глупо как-то получилось: меня завезли, подбежала какая-то девчура, на вид — лет двенадцати, и спрашивает у этого, на «Скорой», ну который меня привез: ДТП? А он ей отвечает: пьяная драка. «Тогда подождет» — и умотала. Я лежу, лежу… Ты говоришь — пятнадцать минут, а мне показалось — часа два. Все ничего, только скучно и холодно очень…
— Еще бы не холодно, — тревожно пробормотала Инночка. — такая кровопотеря!
— Да кровь не идет уже, я пощупал.
— С ума сошел? Грязными руками!
— Ну, вот я и попытался встать, а тут этот подросток во врачебной форме возвращается: «Куда поперся, алкоголик? Лежи, энцефалограмму жди». И вывезли сюда, к тебе.
Похоже, надо было идти скандалить. Громко и с удовольствием топать белыми сапогами в бордовых пятнах от подсохшей крови и требовать главврача, жалобную книгу и министра здравоохранения. Громко и с удовольствием скандалить Инночка не умела…
— Так, женщина, отойдите, нам больного забрать надо.
Пигалицу, оттеснившую Инночку от носилок, принять за подростка мог только сильно близорукий человек: вокруг злобных глазок, прилепившихся к переносице, морщин было больше, чем на слоновьем боку.
— Витка, я знаю, кто это сделал! — подалась вслед за каталкой Инночка.
— Ну уж, бином Ньютона… — В голосе страдальца слышалась явная насмешка. — Второй раз по вашей милости, Лучинина, по морде получаю. Причем не прошло и полгода…
Инночка плюхнулась на ближайшую кушетку. Это что же получается? Получается, Витка ее узнал. Получается, давно узнал и не подал виду. Значит, у него относительно нее, Инночки, какие-то планы. Причем, по ходу пьесы, как говорит любимый отпрыск, планы весьма загадочные.
Получается, он узнал и Славика. То есть, догадался, что Славик — Инночкин бывший…
И совсем интересно: когда Витку грузили в «Скорую», — а значит, при большом скоплении народа, — он, несмотря на пробитую голову, решил вслух ничего не говорить при свидетелях, а соответственно, ментам ее бывшего не сдавать. Или он мазохист, или она не знает, что теперь и думать. Какая-то цель у него есть, наверное. Какая цель? Инночка все отчетливей чувствовала себя Мухой-Цокотухой, вляпавшейся в паутину. Мама всегда говорила, что у Лучининой-младшей уникальные способности находить приключения на свою задницу там, где их в принципе быть не может. Если у человека — чисто теоретически — нормально с головой, например.
Дверь, за которой скрылась каталка с загадочным и прозорливым Виталием Валентиновичем Голубевым, шефом и по совместительству кавалером Инночки, скрипнула. По коридору быстрым аллюром неслась давешняя пигалица.
— Что с ним? — вскинулась ей навстречу Инночка.
— Ничего. Пить надо меньше и в разборки не попадать. Нормальная энцефалограмма.
Взглянув на Инночку, докторица решила проявить гуманизм, видимо, чтобы с обмороком не возиться.
— Ему повезло, что он не потерял сознание от удара в лицо и успел сгруппироваться. Только поэтому удар о бордюр головой не сломал ему основание черепа. Там просто кожа сильно рассечена, в травмпункте зашьют — и все дела. Где травмпункт, знаете?
Инночка кивнула с немой благодарностью, как бродячая собака, понявшая, что бить ее не будут. На этом проявление медработником человеческих чувств закончилось, брезгливо дернув углом рта, она сказала:
— Хоть руки вытрите, а то смотреть тошно.
А еще через секунду из-за энцефалографической двери довольно бодрой для обладателя черепномозговой травмы походкой показался Витка.
— Ну что, мой приключенческий друг, — провозгласил он на весь коридор. — Поможете раненому герою добраться до местного кружка кройки и шитья, то есть до травмпункта?
Она кивнула.
Одноэтажное здание «кружка кройки и шитья» находилось в глубине территории больницы. Переться им предстояло примерно метров шестьсот. Один — с травмированной головой, другая — с все еще колотящимся от пережитого страха сердцем. По подмерзшим к ночи лужам. Путешествие было трудным.
Поделиться книгой: