Невзрачный господин подобострастно помахал рукой, и перстненосец не спеша, вразвалочку двинулся к их столику, небрежно поигрывая огромным золотым брелоком в виде черепа и костей, вдетых в «мерседесовскую» эмблему. В другой руке он нес вместительный черный «дипломат».
— Ну, блин, здравствуйте, — пробурчал он, приземлившись за столик. — Значит, продавец — вы?
— Я, я, — закивала дама.
— Ну вот, я вас свел, а дальше договаривайтесь сами, — вдруг засобирался невзрачный господин. И, понизив голос, напомнил даме: — Не забудьте, десять процентов.
— Товар при себе? — отрывисто спросил человек из «Мерседеса», когда они остались вдвоем.
Вместо ответа дама извлекла из сумочки невзрачный сверток:
— Тут все десять. Будете проверять?
— Да зачем? — махнул перстнями покупатель. — У нас, у бизнесменов, все, в натуре, на доверии. — Пакет исчез под малиновым пиджаком. — А это вам. — Бизнесмен сдвинул недопитые чашки и положил на стол свой «кейс».
— Сто тысяч? — с замиранием сердца спросила дама.
— Как одна копеечка, — ухмыльнулся покупатель. Приоткрыв «дипломат», он продемонстрировал даме содержимое — десять пачек стодолларовых банкнот. — Будете пересчитывать?
— Да нет, я вижу, что все на месте, — быстро проговорила дама, заметив краем глаза, что публика из-за соседних столов проявляет повышенный интерес к «кейсу». Да и за окном совсем некстати прогуливались двое милиционеров…
— Ну как, по рукам? — оторвал бизнесмен даму от созерцания вожделенных пачек.
— Ах, да-да, — поспешно проговорила дама. — Только я совсем не подумала, как все это унесу…
— Да берите вместе с чемоданчиком, — захлопнул «кейс» бизнесмен. — Дарю на память. К тому же я на вашем товаре такую «капусту» наварю, что вам и не снилось… — Заметив, как передернулось лицо у дамы, он великодушно добавил: — Ну, если что, так я в натуре к вашим услугам.
— Буду иметь в виду, — буркнула дама, бережно, будто дитя, принимая «дипломат».
— Вас подвезти? — галантно предложил бизнесмен.
— Нет, благодарю вас. Я живу рядом, за углом.
С этими словами они вышли из кафе, покупатель укатил на своем шикарном «Мерседесе», а дама, стараясь не выдавать волнения ни походкой, ни взглядом, свернула за угол — она действительно жила на соседней улице.
Едва счастливая обладательница чемоданчика переступила порог своей квартиры, как ее облик изменился до неузнаваемости: даже не закрыв входной двери, она дернула крышку «дипломата», и зеленые пачки разлетелись по полу.
— Вот они вы, вот вы, мои милые, мои родные, — радостно проурчала хозяйка. Подняв с пола одну из пачек, она нетерпеливо сдернула ленту…
В дверь постучали. Василий Дубов привычно смахнул со стола в шуфлятку какие-то бумаги и, приняв позу роденовского Мыслителя, крикнул:
— Входите!
Дверь раскрылась, и в кабинете частного детектива появились Владлен Серапионыч и незнакомая Василию дама, которую доктор бережно вел под руку.
Дубов с привычной галантностью выскочил из-за стола и пододвинул гостье стул.
— Благодарю вас, — чуть слышно проговорила дама и поспешно опустилась, будто упала. На соседний стул присел Серапионыч.
— Вот, Василий Николаевич, это и есть моя пациентка, о которой я вам давиче говорил, — сообщил доктор. — Поэтесса Софья Кассирова. — Дама чуть кивнула. — Просит вас отыскать сбежавшую рифму. Шучу.
Дубову стоило немалых усилий отразить на лице любезную улыбку. Не будучи знаком с Софьей Кассировой лично, он немало слышал о ней как об одной из гениальных поэтесс Кислоярского масштаба, занимавшей свое скромное, но достойное место среди прочих светил местного литературного небосклона. Нет, Василий Николаевич отнюдь не гнушался изящных искусств и при случае мог поддержать беседу и о литературе, и о музыке, и о живописи, но творчество именно кислоярских гениальных поэтов (а вкупе с ними художников и композиторов) почему-то вызывало у него аллергию. И тем большую, чем более гениальным почитался в творческих кругах тот или иной автор.
— Ну что же, госпожа Кассирова, сделайте милость, изложите суть вашей проблемы, — как ни в чем не бывало предложил Дубов. Однако вместо Кассировой заговорил Серапионыч:
— Видите ли, Василий Николаевич, неделю тому назад моя пациентка перенесла тяжелое нервное потрясение. Соседи услышали из квартиры госпожи Кассировой душераздирающий вопль, а когда прибежали, то застали ее бесчувственно лежащей на полу. Мои уважаемые коллеги несколько дней пытались вывести госпожу Кассирову из шокового состояния, а когда убедились в тщете своих усилий, то позвали меня. Ну, я дал ей понюхать свою скляночку, — Серапионыч самодовольно похлопал себя по сюртуку, — и результат не замедлил сказаться. Пациентка тут же пришла в себя и поведала мне о том, что же с нею случилось. Ну а я так понял, что это дело, дорогой Василий Николаевич, как раз для вас!
— Ну и в чем же дело? — теперь уже чуть нетерпеливо спросил Дубов.
— Ах! — трагически закатила глаза Кассирова. — Дело в том, что меня обманули на крупную сумму.
— Я вам сочувствую, — вздохнул Василий, — но чтобы помочь, мне нужны более конкретные данные. Когда и при каких обстоятельствах это произошло?
Софья молчала, как бы прикидывая, что стоит говорить сыщику, а о чем лучше было бы все-таки умолчать. Неловкую паузу прервал Серапионыч:
— Дорогая госпожа Кассирова, Василию Николаевичу вы можете доверять так же всецело, как и мне. И даже еще всецелее.
— Да-да, конечно, — кивнула Кассирова. — Но я, право же, теряюсь, с чего начать…
— Начните с начала, — предложил Василий.
— В общем, я решила продать имеющиеся у меня ценные бумаги, — нехотя заговорила Софья, — а этот мерзавец всучил мне…
— Ну, о том, что он вам всупонил, меня уже просветил доктор, — хладнокровно перебил детектив. — Расскажите, госпожа Кассирова, что это за ценные бумаги. — Потерпевшая молчала, как бы все еще раздумывая — говорить или не говорить. — Может быть, облигации или акции какого-то предприятия? — Софья покачала головой. — А, догадался! — немного театрально хлопнул себя по лбу Василий. — Недавно в печати пронеслись слухи об очередном компромате на нашего Президента…
— Нет-нет, ну что вы! — испуганно возмутилась Кассирова.
— Голубушка, от Василия Николаича не нужно ничего утаивать, — снова вмешался Серапионыч. — Расскажите ему все как есть.
— Ну ладно, — наконец-то решилась Кассирова, — речь идет о культурных ценностях, имеющих, как вы понимаете, и чисто материальную цену. Недавно я разбирала наш семейный архив и, кроме всего прочего, обнаружила там письма Тургенева, писанные к моей прабабушке Татьяне Никитичне Каменецкой. Вообще-то в нашей семье действительно ходили предания о знакомстве Татьяны Никитичны с Иваном Сергеичем, но только из этих писем и еще из ее дневников стало ясно, сколь глубокие чувства она к нему питала. Правда, для Ивана Сергеича прабабушка была лишь мимолетным увлеченьем, хотя он высоко ценил и ее ум, и литературный вкус.
— Так что же, значит, вы решили продать письма Тургенева? — уточнил Дубов.
— Я не хотела! — чуть не выкрикнула Кассирова, как бы уловив в голосе Дубова осуждающие нотки. — Но обстоятельства вынудили меня… Он обещал, что письма будут сохранены для истинных знатоков и любителей литературы!
— А вы, как я понимаю, литературный профессионал, — не без ехидства заметил Дубов.
— Василий Николаич, ну зачем вы так, — с упреком покачал головой Серапионыч. — Госпожа Кассирова перенесла тяжелую душевную травму, а вы…
— Нет-нет, Василий Николаевич совершенно прав, — перебила Кассирова, — и поделом мне! Но деньги мне нужны не для каких-то шахер-махеров, а чтобы издать собрание своих избранных произведений.
— Да уж, причина более чем уважительная, — старательно изображая сочувствие, вздохнул Василий.
— Господин Дубов, — патетически подхватила поэтесса, — выход в свет моего собрания целиком зависит от вас! И если вы вернете похищенные деньги, то моя лучшая поэма «Смерть на Ниле» будет открываться посвящением лично вам!
И не успел Василий опомниться, как госпожа Кассирова поднялась со стула во весь свой могучий рост и замогильным голосом начала чтение:
Конечно, Василий Николаевич был наслышан о гениальности Софьи Кассировой, но он и в страшном сне представить не мог, что ее гениальность приняла именно такие формы и размеры. А мысль о том, что эти стихи в публикации будут связаны с его, Дубова, именем, заставила сыщика невольно застонать. Поэтесса приняла его постанывание за знак одобрения и даже восторга и принялась вещать с еще большим вдохновением:
Больших трудов стоило Василию вклиниться в бурный поэтический поток. Воспользовавшись эффектной паузой после слов «Чу! Идет жрец Омона!», детектив попытался вернуть Кассирову со знойных брегов древнего Нила в прозаичную Кислоярскую действительность:
— Госпожа Кассирова, будьте любезны, расскажите, как все это случилось.
— Ах да, извините, я несколько увлеклась, — смущенно проговорила Кассирова, грузно опускаясь на стул. — Вы понимаете, Василий Николаич, я раньше никогда не занималась продажей культурных ценностей. Я отправилась к «стенке» — ну, знаете, в скверике, где художники торгуют картинами…
— Да уж, Егор Трофимыч говорил мне, что у милиции все руки не дойдут до этой «стенки», — как бы между прочим заметил Василий.
— Что же дурного в том, что художники продают свои картины? — удивился Серапионыч.
— Если бы художники, — махнул рукой Дубов, — и если бы свои. Там, знаете ли, такие делишки проворачиваются, что просто ахнешь. Например, не так давно один якобы художник продал якобы за десять долларов картину «Пастушок с огурцом», и некий покупатель попытался вывезти ее за границу как яркий образчик постсоветского кича. А оказалось, что под верхним слоем скрывался Рембрандт, похищенный из одной частной коллекции!.. Впрочем, пардон, я вас перебил. Продолжайте, пожалуйста.
— Ну, сначала я подошла к торговцам картинами. Стала у них спрашивать, кому я могла бы продать ценные рукописи, а они мне — дескать, что вы, мы только картинами занимаемся, рукописи не по нашей части.
— Просто они к незнакомым относятся настороженно, — заметил Дубов. — Должно быть, приняли вас за агента милиции или ОБХСС. А вообще они хоть черта готовы купить и продать, лишь бы «навариться».
— Тогда я присела на скамейку и стала думать, что делать дальше, — продолжала Кассирова. — А на скамейке как раз пил пиво бедно какой-то одетый господин в старом плаще и в мятой шляпе.
— И вы предложили ему выгодную сделку?
— Нет-нет, поначалу я вообще приняла его за забулдыгу, который мается «после вчерашнего». Но он сам со мною заговорил — сначала предложил угоститься пивом, а когда я отказалась, то заговорил о поэзии.
— Вот как! — хмыкнул Серапионыч. А Дубов что-то черкнул себе в блокнот.
— Да-да, и этот человек проявил немалую осведомленность в творчестве кислоярских поэтов, а в особенности хвалил стихи Софьи Кассировой. Когда же я не выдержала и сказала, кто я, то он тут же бросился целовать мне руки и попросил дать автограф. Проклятый обольститель!
— Ну понятно, — усмехнулся Василий, — и тогда вы совсем растаяли и рассказали ему о бабушкиных письмах.
— Увы, — трагически развела руками Софья. — Вы ведь знаете, какие мы, люди искусства, доверчивые и непрактичные!
«Как же, слышали мы эти сказки», подумал Василий, а вслух спросил:
— И на чем же вы с ним столковались?
— На том, что он найдет покупателя, который приобретет десять писем Тургенева за сто тысяч долларов. Правда, десять тысяч он выговорил себе за посредничество. — Поэтесса тяжко вздохнула. — Назавтра он позвонил мне и сказал, что готов хоть сейчас забрать письма и передать мне девяносто тысяч. Однако я… — Кассирова замялась. — В общем, я попросила, чтобы он свел меня с покупателем напрямую.
— Зачем? — удивился Василий. — Разве вам не все равно, от кого получить деньги?
— Н-нет, — покачала головой поэтесса. — Понимаете, Василий Николаевич, это ведь все-таки семейная реликвия, к тому же связанная с именем самого Тургенева, и я должна была знать, в чьи руки она попадет.
— А, ясно, — кивнул детектив. — Дальнейшее я представляю по рассказу доктора: вы встретились с покупателем в кафе, передали ему письма, он вам отдал чемоданчик с долларами, а они оказались самой примитивной «куклой».
Софья лишь скорбно вздохнула.
— Ну хорошо, а вы могли бы описать этого «покупателя»? — продолжал детектив свои расспросы.
— О да, конечно! — тут же подхватила Кассирова. — Весь такой солидный, в красном пиджаке, с цепями, с «мобильником»… И галстук такой…
— А его лицо вы запомнили?
— Лицо? Да вроде самое обычное. Но зато очки в золотой оправе. И перстни один другого краше…
— Понятно-понятно, — перебил Дубов. — Но он, кажется, был на машине?
— Да-да, черный «Мерседес» с затемненными стеклами, — с готовностью сообщила потерпевшая.
— А может быть, вы запомнили и его номер? — уже почти безнадежно спросил Василий.
— Конечно, запомнила! — вскричала Софья. — Он оказался очень запоминающимся — две шестерки и две восьмерки.
Однако это сообщение у частного детектива особого восторга не вызвало:
— М-да, две шестерки и две восьмерки. Совершенно верно. Вы, госпожа Кассирова, наверняка видели этот «Мерседес» много раз, только обращали внимание не на номер, а на всякие воздушные шарики, цветочки и свадебные ленты, коими он обычно бывает украшен. В общем, ваш «Мерседес» 66–88 — из бюро добрых услуг. А «покупатель», видать, не дурак, умеет пыль в глаза пустить. Возьмем хоть его «прикид» — вы прекрасно запомнили его пиджак, цепь, мобильник и прочие прибамбасы, а на лицо внимания не обратили. Впрочем, похоже, что все эти аксессуары — такая же «липа», как и «Мерседес».
— Так ведь это же замечательно! — возликовал Серапионыч. — Теперь нам остается узнать в бюро добрых услуг, кто арендовал «Мерседес», и брать его тепленьким!
— Не думаю, что он взял «Мерседес» на свое имя, — с сомнением покачал головой Дубов. — Хотя, конечно, и это направление нужно отработать.
— Значит, вы согласны мне помочь? — обрадовалась Кассирова.
— Я должен подумать, — уклончиво ответил Дубов. — Госпожа Кассирова, как я понял, вы собирались продать десять писем Тургенева к вашей прабабушке. И это все, чем вы располагаете?
— Да нет, не совсем. Всего их сохранилось… м-м-м… двенадцать. Но два я решила оставить как семейную реликвию. — Софья извлекла из сумочки несколько бумаг. — Вот одно из них. Вернее, ксерокопия. Если желаете, я вам его зачитаю. — И, не дожидаясь изъявления желаний, принялась с выражением читать:
— «Баден-Баден, Шиллерштрассе 7. Среда, 22/10 мая 1867.
Не могу и выразить, Татьяна Никитична, сколь порадовало меня Ваше письмо, как всегда и умное и дельное. Рад, что у Вас все в порядке и что Вы среди забот о хозяйстве и детях изыскали время не только прочесть мою повесть, но и высказать о ней свое мнение. (Речь идет о романе „Дым“, — пояснила Кассирова). Читая Ваши замечания, я об одном сожалел — что Вы не ознакомились с книгой в рукописи, ибо с большинством Ваших замечаний я вполне согласен, но увы — теперь уже поздно что-либо поправить.
Относительно Потугина не могу с Вами до конца согласиться — его я ввел в повесть намеренно и ничуть об этом не сожалею. Как я и ожидал, на него все набросились, и очень рад этому — особенно теперь, в самое время всеславянского опьянения. (Почти такими же словами Иван Сергеевич пишет об этом двумя неделями позже Писареву, — добавила Кассирова). Впрочем, известный Вам милейший Павел Васильевич Анненков грозится написать большую статью с обстоятельным разбором „Дыма“, каковую Вы, Татьяна Никитична, сможете прочесть в одном из ближайших номеров „Вестника Европы“.
Как жаль, что мы с Вами столь содержательно беседуем в письмах и столь же редко видимся лично. Если Вы все же надумаете отправиться в Европу, то непременно отпишите мне — я несказанно буду рад увидать Вас и насладиться Вашим всегда дельным и умным разговором.
Засим желаю Вам, дорогая Татьяна Никитична, всяческого счастья и удачи в делах как личных, так и в хозяйственных. Кланяюсь Вашим милым деткам и крепко жму руку Вашему супругу Александру Николаевичу — охотится ли он, как прежде, с Дианкой на тетеревей?
Остаюсь преданный Вам Ив. Тургенев».
— Да-а, — вздохнул Серапионыч по окончании чтения, — Иван Сергеич и в эпистолярном жанре столь же хорош, как и в обычной прозе.
— Архив оказался весьма обширным, — продолжала Кассирова, — и, кроме прочего, я там обнаружила дневник, который прабабушка вела долгие годы — полтора десятка тетрадей. Уж не знаю почему, но Владлен Серапионыч предположил, что он может вас заинтересовать, и прихватила с собой последнюю тетрадь, неоконченную. — Софья протянула Василию пожелтевшую тетрадку.
— Вы позволите мне пока оставить ее у себя? — попросил Дубов. — Знаете, доктор прав — иногда установить истину помогают совсем неожиданные предметы и обстоятельства. — Детектив бережно отправил тетрадку в стол.
— Василий Николаевич, так вы согласны взяться за мое дело? — еще раз настойчиво спросила Кассирова.
Поделиться книгой: