— Будешь ты слушаться, когда тебе говорят, дрянной мальчишка? — кричала тетка Теренция. — Что ты там ковыряешь хорошим ножом? Подай сюда ножик! Поверите ли, сударыня, никакого сладу нет с этим негодяем!

Я поднялся с земли. Перед теткой Теренцией стояла высокая, костлявая старуха в черной шали, сложив на животе желтые, морщинистые руки. Я ее знал: это была старая Барбара, кухарка господина аббата, самая придирчивая и скупая из наших покупательниц. Я и не заметил, как она подошла. Тетка Теренция сунула мне в руки корзину с рыбой.

— Неси, тебе говорят!

Старуха повела на меня серыми, злыми глазами.

— А если он украдет, или потеряет, или рассыплет рыбу? — спросила она густым, как из бочки, голосом. На верхней губе у нее чернели жесткие волоски,

— Что вы, сударыня, как можно? — испугалась моя хозяйка. — Да я ему шею сверну, если он посмеет баловаться! Ступай, бездельник, да смотри ты у меня!

Я взял корзину, подобрал украдкой с земли головку Пульчинеллы и пошел за старухой. Мне было смешно и весело. Все вокруг казалось ярким, праздничным и удивительно забавным. Ведь я вырезал настоящего Пульчинеллу! Он лежал у меня в кармане и улыбался своим деревянным ртом! Старуха важно плыла по рынку. Черные сережки болтались вдоль ее морщинистых щек. Торговки низко кланялись ей, а она кивала им в ответ, выпятив вперед нижнюю губу как сковородку.

Мне хотелось смеяться, кричать, прыгать козлом. Люди толпились у лавок, суетились, размахивали руками. Никто не знал, что я вырезал Пульчинеллу, ни у кого из них не было такой чудесной игрушки!

Я посасывал порезанный палец, не ощущая боли. Вкус крови даже казался мне приятным. Тетка Теренция отняла у меня ножик, но это не беда. Я достану себе ножик — выпрошу у кого-нибудь, или куплю, или украду! Я еще вырежу Пульчинелле круглые, веселые глазки!

Мы прошли переулками на узкий канал, сжатый с двух сторон высокими домами. Видно, здесь жили богатые господа. На балконах висели красивые, пестрые ковры, тяжелые резные двери выходили на каменные крыльца. Мы поднялись на горбатый мостик.

В это время к одному крыльцу с каменными львами по сторонам подплыла гондола. Гондольер стал крепить причал к расшатанному столбу с золоченой короной на верхушке. На крылечко вышел старый лакей на согнутых худых ногах и помог выйти из гондолы толстому, короткому человечку в черной сутане и лиловых чулках.

— Господин аббат приехал! — пробормотала старуха и ускорила шаги.

Мы чуть ли не бегом спустились с мостика, свернули в переулок и вошли во двор. Что это был за двор! Грязный, вонючий, заваленный мусором, покрытый помойными лужами, окруженный сырыми, облупленными стенами!

Старуха подобрала юбки и быстро зашагала к дому. Прямо против ворот было каменное крылечко с неровными, замшелыми ступеньками. Дубовая дверь висела криво на одной петле. Перед ней сидел какой-то бледный мальчишка, держа в руке старый сапог.

— Ступай на кухню, Паскуале! Господин аббат приехал! — крикнула старуха, проходя мимо. Мальчишка высунул ей вслед язык и не двинулся с места.

Мы прошли в угол двора к низенькой дощатой дверце. Старуха сердито толкнула ее плечом. На меня пахнуло плесенью. Здесь была подвальная кухня, сырая и темная. Низкое окошко, пробитое в стене, почти на уровне земли, пропускало мало света. В полумраке я едва разглядел стол, заваленный грязной посудой, большую печь под закопченным колпаком и помятые оловянные миски на полках.

— Ленивый чертенок! Опять ничего не прибрал! — заворчала старуха, выкладывая рыбу на стол. — Пойдешь мимо, скажи ему, чтоб тотчас же шел на кухню, а то плохо ему придется!

Тут за дверью, ведущей внутрь дома, зашаркали шаги и дребезжащий голос сказал:

— Барбара, господин аббат тебя зовет!

— Иду! — откликнулась Барбара. Она сунула мне в руки пустую корзину и выпроводила за дверь.

Выйдя на двор, я зажмурился от дневного света.

Мальчишка все еще сидел на крылечке, вертя в руках старый сапог. Никогда я еще не видел такой бледной рожицы и таких светлых волос. Даже брови и ресницы были у него светлые, как солома. Острый нос и узенький рот делали его похожим на цыпленка. Я подошел к нему. Он скорчил рожу и пропищал:

— Ну что, попало тебе от Барбары?

— Нет, не попало. А тебе уж наверное попадет. Ступай скорее на кухню, она тебя зовет!

Мальчишка только свистнул и опять занялся сапогом.

Рядом с ним на ступеньке лежали стоптанные маленькие башмаки.

— Говорю тебе, ступай на кухню!

— Успею, — сказал мальчишка, и лицо у него стало скучное, как у старика. — Она теперь наверх пошла к господину аббату. А он ее ругает за каждый грош, который она истратила на рынке. И целый час будет еще ругать.

— Он что — скупой?

— Кто? Аббат? — Мальчишка опять свистнул. — Настоящий скряга! Сам обжирается — и кур жрет, и индюшек, и пироги, и апельсины… Как только не лопнет! — Мальчишка проглотил слюну. — А нас голодом морит. Барбара хитрая — припрячет корки и косточки и ест их ночью. И старого Гвидо угощает. А мне они ничего не дают. Не буду я им прислуживать!

Он нагнулся над сапогом. Тут я увидел у него в руке ножик. Это был старый ножик с выщербленной ручкой, с почти сточенным лезвием, но, как видно, он был острый. Таким ножом я мог бы вырезать глазки Пульчинелле!

Мальчишка просунул нож между каблуком и подошвой сапога и старался отодрать каблук, но каблук не поддавался.

— Погоди! — Я придержал подошву. — Ну, теперь отдирай!

Он рванул ножик, подошва заскрипела, и каблук отвалился на ступеньку. Из него торчали ржавые гвоздики.

Мальчишка радостно подхватил его.

— Зачем тебе это? — удивился я.

— Не скажу! — Он засмеялся и замотал головой.

— Ну, дай мне твой ножик. Не надолго. Я кое-что вырежу.

Он спрятал нож за спину.

— Что вырежешь?

— Пульчинеллу! — сказал я. — Я уже вырезал ему нос. Теперь нужно сделать глазки.

— А ты не врешь? Ну-ка, покажи мне твоего Пульчинеллу!

Мне самому не терпелось похвалиться своей работой. Я сунул руку в свой оттопыренный карман, мальчишка так и впился в меня глазами. Но я не вынул головку — нарочно, чтоб его подразнить.

— А ты скажи, зачем тебе каблук?

— Не скажу!

— А я не покажу тебе Пульчинеллу!

Он покраснел, сморщился и часто-часто замигал.

— Ну, покажи, прошу тебя!

— А ты скажешь про каблук?

— А ты не будешь смеяться?

Я покачал головой.

— Тебя как зовут? Джузеппе? А меня Паскуале. Так вот, Пеппо, я приколочу каблук к своему башмаку. У меня будет особенный башмак. Так нужно, потому что… потому что… — Он опустил голову. — …у меня плохая нога. А мальчишки на улице надо мной смеются… Когда у меня будет особенный башмак, я убегу отсюда… Понял?

Над нами хлопнуло окно, и Барбара крикнула сверху:

— Паскуале!

Паскуале стал меня тормошить.

— Ну, покажи мне, покажи скорей Пульчинеллу! Пока Барбара не пришла.

Я показал ему головку. Паскуале взглянул на нее и захлебнулся от смеха.

— Ух, какой! И смеется во весь рот!

Я надел головку на указательный палец, а остальные прикрыл тряпочкой. Мой Пульчинелла закивал головкой, замахал ручками. Паскуале взвизгнул, хлопнул себя по коленям и захохотал. Я тоже смеялся, гордясь своей куклой.

— Постой! — сказал Паскуале. — Нужно сделать ему глазки! — Он заковылял к куче мусора.

Тут я увидел, что левая нога у него короче правой — он ступал только на пальцы, а не на пятку. Так вот зачем ему был нужен каблук!

Он порылся в золе и нашел черный уголек. Мы поставили два черных пятнышка на месте глаз Пульчинеллы. Мой Пульчинелла сразу поумнел. Казалось, он лукаво смотрит вбок.

— Сделаем ему колпачок! — бормотал в восторге Паскуале. — Смотри! — Он нашел яичную скорлупу, обломал ее по краешку и пришлепнул к головке Пульчинеллы. — Погоди! Погоди! — Черное куриное перышко украсило эту белую плоскую шапочку. Пульчинелла был готов — хоть показывай его над ширмами!

Вдруг Паскуале затрясся от смеха.

— Знаешь, что я придумал! — Он схватил меня за руку и потащил к низкому кухонному оконцу. — Мы покажем Пульчинеллу Барбаре. Вот она испугается! Подожди, она сейчас придет!

Мы присели на корточки за косяком окна. Я протянул руку с Пульчинеллой в окошко. Пульчинелла вертел носом и заглядывал в кухню. Но вот заскрипела лестница, послышались тяжелые шаги — топ! топ! Барбара вошла в кухню. Она гремела посудой и бормотала что-то себе под нос.

— Двигай, двигай пальцами, Пеппино! Пусть он поклонится ей, ну прошу тебя! — шептал Паскуале, дергая меня за рукав.

Я двигал пальцами, Пульчинелла кланялся и махал ручками, но Барбара, как видно, не глядела, в окно и ничего не замечала. Тяжелые шаги направились к двери во двор, — верно, старуха пошла звать Паскуале. Сейчас она выйдет за дверь и увидит нас!

Тут Паскуале пискнул: «Пи-иии!» — пронзительно, звонко, как настоящий Пульчинелла.

Шаги остановились, что-то грохнуло, потом послышался крик, нет — настоящий рев:

— Пресвятые угодники! А-а-а!

Снова что-то грохнуло, хлопнула дверь, шаги затопали вверх по лестнице. Крики Барбары доносились уже издалека, кто-то кричал ей в ответ.

— Она подумала, что это чорт! Ну, будет теперь перепалка! — шепнул Паскуале. — Я скажу, что это ей привиделось! А ты, Пеппо, уходи! Уходи скорей! Возьми ножик — там, на ступеньке! И приходи еще. Придешь? С Пульчинеллой?

Он шмыгнул в кухонную дверь. Я заглянул в оконце. Он поставил на ноги опрокинутый табурет, взял метлу и, ковыляя, стал подметать пол. Но вот за внутренней дверью опять загудели голоса. Видно, Барбара созвала людей на помощь.

Паскуале махнул мне рукой — уходи! Я спрятал Пульчинеллу в карман и пошел к крылечку. На ступеньке рядом со стоптанным башмаком лежал блестящий ножик. Я взял его.

Я решил, что скоро опять приду сюда — покажу Паскуале готового Пульчинеллу и помогу ему сделать особенный башмак. Уж если я сумел вырезать Пульчинеллу, неужто я не смогу приколотить каблук к подошве?

Никто, кроме Урсулы, не называл меня так ласково — Пеппино.

Глаза Пульчинеллы

Мне не удалось улизнуть с рынка ни на другой, ни на третий день. Меня никуда не посылали. Возиться с головкой Пульчинеллы, сидя у корзин с рыбой, я побаивался: а вдруг тетка Теренция опять отнимет у меня ножик или зашвырнет Пульчинеллу так, что его и не найдешь? Я ничего не вырезал за эти дни. Я только украдкой вынимал головку из кармана и поглядывал на нее.

Угольные пятнышки на глазах Пульчинеллы стерлись, и он опять стал слепым, безглазым. Но я все-таки любил его.

Однажды к концу дня тетка Теренция послала меня, уж не помню зачем, в ту сторону, где жил Паскуале. Мне хотелось забежать в тот двор — не увижу ли я опять бледного мальчишку? Но я заплутался в незнакомых переулках и вышел на какую-то площадь. Ее окружали высокие дома, и, словно зажатая между ними, выпирала к небу свой круглый купол каменная церковь. Я пошел в переулок мимо церкви и вдруг остановился, как вкопанный. В стене церкви были высечены из камня идущие фигуры: женщины в покрывалах, воины, старики в длинных плащах. Они были не совсем круглые, а только выпуклые — их плечи и затылки словно приросли к стене, и все же они казались живыми. И глаза у них были живые, особенно у одного воина. Он шел впереди и слегка обернулся назад, как бы спрашивая дорогу у шедшего за ним старика.

Я подумал: почему у воина такие живые глаза? И понял: в глазах были вырезаны маленькие круглые дырочки. Ровный свет падал на лицо воина, а в дырочках прятались тени. Поэтому у него был пристальный, живой взгляд. Я не вытерпел, вынул своего Пульчинеллу и принялся вырезать дырочки в его глазах. И вот — один глаз ожил! Зато другой вышел совсем плохо — кривой и корявый. Я испугался, что испортил головку, и торопливо начал поправлять глаз.

Вдруг кто-то сильно толкнул меня в спину, — Пульчинелла выскочил у меня из рук. Я чуть не упал. Чья-то трость ударила меня по ногам и стуча покатилась на мостовую. Какие-то бумаги рассыпались веером по земле.

— Ах, чорт! — крикнул сердитый голос.

Высокий господин в черном плаще стоял передо мной, тараща злые блестящие глаза. Растрепанная книга лежала у его ног. Как видно, он выбежал из-за угла, наткнулся на меня и разронял свои вещи.

— Ты кто такой? — спросил он, хмуря седые брови.

Я не успел ответить. Ветер сначала пошевелил, а потом подхватил бумажные листки и вереницей погнал их по площади.

— О мои апельсины! — заревел незнакомец и прыжками погнался за ними вслед.

Я удивился: какие апельсины? Никаких апельсинов не было, только бумажные листки крутились по мостовой. Едва господин протягивал руку, чтобы поймать листок, — ветер подхватывал бумагу и мчал ее в другую сторону. Шляпа незнакомца слетела, сизый парик растрепался, его плащ развевался, как огромное крыло. Из-под плаща мелькали длинные худые ноги в черных чулках. Мне стало весело. Я тоже бросился ловить листки. Я поднял с земли порыжелую шляпу, трость и растрепанную книгу. Господин отдувался и вытирал лоб, бормоча проклятия. Я подал ему вещи.

— Что ты тут делал? — спросил он и посмотрел на меня так строго, будто видел меня насквозь. Я оробел.

— Ну, отвечай же! — крикнул он и топнул ногой.

— Я вырезал глазки, синьор, — пробормотал я, — когда ваша милость вылетели из-за угла…

— Вылетел из-за угла? — повторил он и облегченно вздохнул. — Это правда, я очень задумался и не смотрел, куда иду… — Его глаза стали добрыми и виноватыми.

— Покажи мне, что ты вырезывал?

Я протянул ему Пульчинеллу.

— А, Пульчинелла, я узнаю благородные линии твоего носа, — сказал незнакомец и, разглядывая головку, продолжал медленно и важно: — Привет тебе, веселый герой, с незапамятных времен потешающий простодушных итальянцев! Привет тебе, Пульчинелла, вырезанный из чурбашки маленьким черноглазым оборвышем!

Тут чудак снял шляпу и вежливо раскланялся с моим Пульчинеллой. Я подумал, не спятил ли он с ума. Мне стало не по себе, когда его когтистые пальцы взяли меня за подбородок, но он ласково улыбнулся и сказал:

— Ты очень любишь Пульчинеллу, мальчик? Люби его всегда, люби все, что создала твоя родина. Пойдем со мной, я покажу тебе других кукол.