Е. Данько

ДЕРЕВЯННЫЕ АКТЕРЫ

Часть первая

ПУЛЬЧИНЕЛЛА

Рассказ начинается

В жизни бродячего кукольника бывает немало приключений. Кукольник скитается со своим театром по разным странам, представляет свои комедии и на пыльных деревенских перекрестках, и в богатых покоях господских замков, встречает множество непохожих друг на друга людей. Тут его любят и ласкают, там его гонят и преследуют. Сегодня он окружен шумной толпой приятелей, а завтра опять бредет один-одинешенек по пустынным дорогам, и нет у него иных собеседников, кроме маленьких деревянных актеров, верных его спутников и кормильцев!

Чего только не перевидает он на своем веку!

Меня давно уже просят рассказать мою жизнь — жизнь бродячего кукольника. Так вот, слушайте. Я начну рассказ с того дня, который навсегда врезался у меня в памяти, как самый необыкновенный.

В тот день как будто не случилось ничего особенного. Солнце, как всегда, светило над мостами и каналами моей родной Венеции. Ленивый ветерок не надувал, а чуть шевелил паруса барок. Кучи гнилых овощей и протухшей рыбы на нашем рынке издавали, как всегда, удушливый, тошнотворный запах. Люди торговались, бранились и смеялись, как обычно, в тени переулков и на ярком солнце площадей.

А я в тот день впервые понял, что мне дана голова, чтобы думать, и руки, чтобы работать, и мне стало хорошо жить на свете — удивительно хорошо, несмотря на голод, на грязь и на колотушки, которые сыпались на меня со всех сторон.

И все это сделал маленький деревянный Пульчинелла… Однако, прежде чем я расскажу об этом, нужно сказать вам, кто я такой и как мне жилось до того удивительного дня.

Приемыш рыбной торговки

Меня зовут Джузеппе. Я родился в Венеции, в городе, лежащем на островах, где каналов больше, чем улиц, и по ним плавают в гондолах — черных лодках с изогнутыми носами.

Это было давно; больше полувека тому назад. Пушки Наполеона еще не гремели тогда по нашим дорогам, и мы не знали, какого цвета мундиры французских солдат. Жизнь текла медленно, люди жили по давно заведенному порядку, и мало кто задумывался над тем, хорошо это или плохо.

Мой отец был стеклодувом на стекольной фабрике. Когда работы бывало много, он не приходил домой по неделям. Матери своей я не помню. Меня мыла, кормила, одевала и смеясь награждала шлепками моя старшая сестра Урсула.

Мы жили в узком, загроможденном домами переулке и целые дни просиживали у порога. Урсула чистила овощи, или стирала, или чинила отцовские рубашки, а я играл цветными стеклышками, которые отец приносил с фабрики. В полдень Урсула ставила на порог глиняную миску с дымящейся похлебкой, и мы ели вкусные вареные бобы. От домов падали густые, прохладные тени, и тряпье, развешанное на веревках поперек улицы, долго не просыхало.

Когда я подрос, я стал бегать по улицам, драться с соседними ребятишками и научился швырять камешки в канал так, что они долго подпрыгивали по воде. В ту весну неожиданно умер наш отец.

Фабрика готовила товар к пасхальной ярмарке, и стеклодувам приходилось работать день и ночь. Отец упал замертво возле раскаленной печи, где варилось стекло. Говорили — у него разорвалось сердце. Его отвезли в лодке на кладбище бедняков.

После похорон соседки собрались у нашего порога попричитать о покойнике и потолковать о нас, сиротах. Поглаживая по волосам плачущую Урсулу и одергивая меня, чтобы я сидел смирно, они решили нашу судьбу.

Урсулу устроили в бисерную мастерскую при стекольной фабрике. Это было длинное низкое здание, где жили сорок девушек. Они низали бисер и вязали из бисерных нитей кошельки, пояса и кисеты. Их редко выпускали на валю. С тех пор я только раза два видел Урсулу — в большие праздники. Я любил бледное лицо и черное платье моей сестры, но скоро совсем отвык от нее. Я остался в доме, где мы жили с отцом, но мне не пришлось больше сидеть на пороге или весело бегать по улицам. Наша соседка, тетка Теренция, свела меня к приходскому священнику. Он записал что-то в большой черной книге, и с той поры меня стали звать приемышем. Все говорили, что, приютив сироту, тетка Теренция сделала доброе дело.

Тетка Теренция торговала рыбой на рынке. Задолго до рассвета она будила меня пинками, заставляя вскочить с рваного половика, на котором я спал. Взяв с собой пустые корзины, мы бежали по темным улицам на берег, куда рыбаки на рассвете привозили рыбу. Там уже толпились другие торговки. Моя хозяйка расталкивала их локтями, пробиралась к рыбачьим лодкам, щупала рыбу, бранилась и торговалась с рыбаками из-за каждого гроша.

Рыбаки называли ее скрягой, выжигой и старой ведьмой, но все же ей доставалась всегда лучшая рыба. Она платила за товар чистоганом, а другие торговки брали рыбу в долг.

Рассветало. Мы тащили тяжелые корзины с рыбой на рынок. Там мы раскладывали товар на обычном месте, и тетка Теренция усаживалась на табурет, чтобы не вставать с него весь день до вечера. Я приносил угли, разводил огонь в жаровне и потрошил вчерашнюю, уже несвежую рыбешку. Тетка Теренция жарила ее на сковородке. Это был наш обед.

Начинался день. На рынок являлись покупатели. Они толпились возле рыбных корзин, поднимали рыбу за хвост, тыкали в нее жесткими пальцами и торговались. Моя хозяйка не глядела на скромных покупательниц в невзрачных платьях, робко приценявшихся к мелкой рыбешке. Она замечала издали и зазывала к себе важных дворецких, толстых поваров и румяных кухарок из богатых домов. Эти покупатели брали у нас самую дорогую рыбу, а иногда покупали товар целыми корзинами. Моя хозяйка старалась им угодить.

После заката мы уносили корзины с рынка и по дороге домой долго колесили по убогим переулкам, сбывая остатки рыбы беднякам.

Вечером тетка Теренция зажигала сальный огарок и пересчитывала дневную выручку. Потом, помолившись богу, она давала мне последнюю затрещину и укладывалась спать. Я тоже засыпал на своем половике, усталый, голодный и несчастный.

Дни проходили скучные и похожие друг на друга, как мелкие рыбешки.

Я ненавидел рыбную торговлю. Мне было противно, что от меня всегда пахнет рыбой, что моя рубашка вымазана рыбьими потрохами, что даже в волосах у меня застревают липкие рыбные чешуйки. Но хуже всего было то, что мне приходилось сидеть целые дни как привязанному возле моей хозяйки. Я до смерти боялся тетки Теренции.

Она сидела на своем табурете грузная и неподвижная, как идол. Я смотрел на ее желтое, словно опухшее лицо, на злые поджатые губы, на черную бородавку над левым глазом и боялся шевельнуться. Я знал: если я пошевелюсь или вскочу на ноги, тяжелая рука даст мне подзатыльник или дернет за волосы так, что слезы польются из глаз. Руки и ноги у меня немели, в глазах плавали черные круги, от рыбного запаха мутило. Мне казалось, что я сижу так всю жизнь.

К счастью, покупатели иногда поручали мне отнести их покупки к гондолам или к дверям домов. Хозяйка, случалось приказывала мне сходить на другой конец рынка за какой-нибудь мелочью, да и соседки-торговки охотно посылали меня на побегушки, если она это позволяла.

Нужно ли говорить, что, исполнив поручение, я не спешил обратно на рынок? Я болтался у дверей домов, куда меня посылали, заговаривал с гондольерами, задирал встречных мальчишек или просто слонялся вдоль каналов, глазея на воду. Голод заставлял меня вернуться к рыбным корзинам. Тетка Теренция колотила меня за долгую отлучку. Я молча глотал слезы, а на другой день опять норовил улизнуть и подольше не возвращаться на рынок.

Пульчинелла

Однажды я заработал двойную порцию побоев, но, странно сказать, не пожалел об этом. Вот как это было.

Я отнес рыбу, куда было приказано. Покупательница — приветливая купчиха в шелковой шали — дала мне за это мелкую монету. Я тихо брел вдоль канала, зажав монету в кулаке, и размышлял о том, как я истрачу нежданное богатство. Мне хотелось купить медовую лепешку, но и спелые вишни на лотке уличного разносчика тоже меня соблазняли.

Вдруг я услышал звон бубна и веселый пронзительный голос, кричавший что-то, а что — я не мог разобрать. Двое мальчишек пробежали мимо меня, крича: «Пульчинелла! Пульчинелла!» — и свернули за угол. Я бросился за ними следом. Вот что я увидел за углом.

Ребятишки и взрослые прохожие окружали толпой ширмы бродячего кукольника — красные ширмы с зелеными разводами. Глухо гремел бубен, мелко звенели колокольчики, ветер развевал золотую бахрому по краю ширм. А над ширмами кланялся, махал руками и пронзительно верещал маленький человечек в белом колпачке и в белом балахончике — Пульчинелла! Веселый Пульчинелла с огромным удивительным носом, с черными глазками и с такой чудесной улыбкой на деревянном личике, что на него нельзя было смотреть без смеха.

Я уже не раз видел Пульчинеллу на городских улицах, но еще ни один не казался мне таким забавным, как этот. Те были в черных масочках, закрывавших половину лица, а этот был без масочки, и ничто не мешало мне видеть его горбатый нос. Толпа росла. Я протолкался вперед, стал перед ширмами и, закинув голову, смотрел на Пульчинеллу.

Он дрался с собакой, таскал за нос свою противную жену (похожую на тетку Теренцию), колотил дубинкой и доктора и полицейского. Он никого не боялся и всех поднимал насмех. Он сыпал шутками и прибаутками и скакал на брыкливой лошаденке, громко распевая песню. Явился чорт, страшный, с черными рогами и красной пастью, — Пульчинелла и чорта отщелкал по голове, повалив его на край ширм. А потом схватил его за хвост и швырнул так, что он три раза перекувыркнулся в воздухе.

Зрители смеялись, не закрывая рта. Гомон стоял над площадью.

Я не мог отвести глаз от Пульчинеллы, и, когда этот веселый буян укокошил всех своих противников и, сдернув белый колпачок, пропищал: «Подарите что-нибудь Пульчинелле, добрые синьоры!» — я швырнул за ширмы свою единственную монетку. Пульчинелла закивал, захлопал ручками, и мне показалось, что он глядит прямо на меня своими черными глазками.

Представленье кончилось. Кукольник вылез из-за ширмы, вытирая потное лицо. У него были впалые щеки, черные обвислые усы и кривой глаз. Ребятишки окружили его, каждому хотелось взглянуть поближе на Пульчинеллу.

Но кукольник молча сунул кукол в мешок, взвалил ширмы на спину и побрел прочь. Неужели этот унылый человек заставлял Пульчинеллу проделывать все удивительные штуки? Я пошел за ним следом.

Я бродил за кукольником из улицы в улицу, не думая ни о чем, позабыв про голод и ожидавшие меня побои. Я помогал ему расставлять ширмы на перекрестках и площадях, и, едва он ударял в бубен, я становился перед ширмами и, затаив дыханье, ждал, когда из-за них вынырнет и пронзительно заверещит маленький, веселый Пульчинелла! Я вновь и вновь любовался его проделками, глядел и не мог наглядеться на его чудесное личико.

Мы ходили по городу до сумерек. Наконец кукольник сложил ширмы, завязал мешок с куклами веревкой и, подмигнув мне на прощанье здоровым глазом, устало зашагал в тратторию. Я опомнился и побежал домой.

Ну и здорово же мне досталось на этот раз! В ту ночь я долго ворочался без сна на своем половике: синяки болели. Зато перед глазами у меня неотступно стоял Пульчинелла в белом колпачке и в белом балахончике, весельчак, забияка и храбрец, не боящийся ни сбира, ни чорта, ни своей жены, похожей на тетку Теренцию. Вот если бы мне стать таким же храбрым и веселым, как Пульчинелла!

На другой день я опять удрал с рынка и долго бегал по улицам, прислушиваясь: не услышу ли я звон бубна и визгливый голос моего героя? Но Пульчинелла больше не показывался. Пришлось мне вернуться на рынок. Тетка Теренция опять задала мне трепку, но я даже не заметил колотушек, занятый одной мыслью: мне хотелось, чтобы у меня был свой маленький Пульчинелла!

Я смотрел бы на него всякий раз, когда мне станет скучно. Я сидел бы тихонько возле тетки Теренции, вынимал бы Пульчинеллу из кармана и поглядывал бы украдкой на его забавную рожицу. Это было бы чудесно!

Я отыскал в куче мусора деревянную чурбашку — кусок ножки от сломанного табурета — и решил сделать себе маленького Пульчинеллу. Я уселся спиной к тетке Теренции, зажал чурбашку коленями и принялся вырезать головку Пульчинеллы тем самым ножом, которым потрошил рыбу. Я сидел смирно, и моей хозяйке было не к чему придраться.

Сначала у меня ничего не выходило: ножик откалывал от чурбашки длинные, тонкие лучины, а в этом не было никакого проку. Потом я наловчился: поставив лезвие ножа наклонно и сильно нажимая на него, стал отковыривать от дерева короткие, толстые щепки. Дело как будто бы пошло на лад. Я работал усердно, до боли в пальцах. Мне уже казалось, что я держу в руках головку Пульчинеллы. Но вот пришло время уходить с рынка. Я взглянул в последний раз на свою чурбашку — и ахнул. Тут не было ни лица, ни носа, ни глаз — ничего не было, кроме угловатой деревяжки, изрезанной, искромсанной моим ножом, покрытой кривыми, шершавыми бороздами!

С досады я швырнул чурбашку оземь, взял корзины и поплелся за теткой Теренцией. Я еле волочил ноги. Мне было обидно. Неужели я так и не сумею сделать себе маленького Пульчинеллу?

По пути с рынка мы всегда проходили мимо серого дома, где в каменной нише стояла деревянная мадонна в голубом, облупившемся от времени плаще. Перед ней светилась лампадка. Такие фигуры святых встречаются на улицах Венеции на каждом шагу.

Тетка Теренция молилась перед этой мадонной каждый вечер, благодаря ее за дневную выручку. На этот раз она тоже стала перед ней на колени, сложила руки и стала бормотать молитвы. Я поставил корзины наземь и от нечего делать глядел на мадонну. Тусклый огонь лампадки чуть освещал ее подбородок и кончик носа и отражался искоркой в золотом венчике над головой. Вдруг огонек мигнул, почти погас и снова вспыхнул (верно, в лампадку залетела бабочка). Тени пробежали по складкам плаща и скользнули по лицу фигурки. И тут мне показалось, что мадонна похожа на Пульчинеллу!

Я вгляделся пристальней — нет, совсем не похожа. У Пульчинеллы глаза круглые, черные, а у мадонны они плоские и продолговатые, как рыбки, притом же голубого цвета. У Пульчинеллы рот оскален, а у мадонны губки сжаты сердечком. А главное — нос: нос у мадонны прямой и коротенький, а у Пульчинеллы — огромный, горбатый, загнутый крючком над верхней губой — не нос, а носище! Так вот какой нос у Пульчинеллы! Я вспомнил его так явственно, что, будь у меня в руках чурбашка и ножик, я тотчас же вырезал бы его.

Тут тетка Теренция дернула меня за локоть, и мы пошли домой.

Мне пришло в голову, что нос — это самая выдающаяся часть лица. Он торчит впереди всего — впереди щек, глаз, лба и подбородка. Ведь недаром, когда дерешься, легче всего разбить нос противнику. Когда я был совсем маленький и, случалось, падал ничком, споткнувшись на пороге, я всегда разбивал себе нос.

Вечером, когда тетка Теренция уселась, как всегда, перед огарком и стала раскладывать вырученные монеты в кучки, я принялся рассматривать ее нос. Он не был похож на нос Пульчинеллы и еще меньше — на нос мадонны. Он был длинный и плоский и расширялся книзу, как растоптанный сапог. И все же он действительно торчал на лице впереди всего — впереди щек, лба и подбородка.

Хозяйка заметила, что я ее рассматриваю.

— Ты что уставился? К деньгам подбираешься, бездельник?

Она стукнула меня подсвечником по голове и отправила спать.

Наутро я разыскал брошенную чурбашку, обтер с нее пыль и золу и опять попробовал вырезать головку Пульчинеллы. И опять у меня ничего не вышло. На чурбашке под моим ножом возникали непонятные бугры и впадины. Глядя на них, я опять забыл, какой нос у настоящего Пульчинеллы.

В тот день все валилось у меня из рук. Я не слышал, что говорила мне тетка Теренция, и что приказывали покупатели. Носы владели моим воображением. Засмотревшись на нос старичка-лакея, короткий и круглый, как луковка, с ноздрями, открытыми, как слуховые окна, я опрокинул жаровню. Горящие угольки рассыпались по земле и по подолу тетки Теренции. Мне, конечно, попало.

В другой раз, когда к нам подошел рослый лодочник с носом плоским и скривленным на сторону, — верно, от удара веслом, — я выронил из рук корзину с мелкой рыбой и, мало того, раздавил ногой несколько рыбешек! Мне опять попало.

Словом, я был так неловок, что хозяйка устала меня колотить. Она громко корила себя за то, что взяла меня в приемыши. Уж лучше было бы оставить меня подыхать о голоду на улице, чем навязать себе на шею такого дуралея!

Она послала меня в тратторию за кружкой вина и побожилась, что оборвет мне уши, если я опять натворю что-нибудь.

Я уже шел обратно, бережно держа перед собой кружку, как вдруг, взглянув искоса в сторону, увидел на одном прилавке человеческие головы! Отрезанные головы, воткнутые на колышки! Я споткнулся и расплескал вино.

Это были не головы, а деревянные болванчики, на которых цырюльник завивает и расправляет парики. Это был прилавок цырюльника. Цырюльник стоял тут же и подстригал бороду какому-то мужчине, сидевшему перед ним на табурете.

Разинув рот, я глядел на болванчики. У них не было ни носов, ни глаз, ни ртов. Они были совсем гладкие и напоминали большие деревянные яйца, насаженные на круглые столбики, как голова насажена на шею.

И в эту минуту я понял, как вырезать головку Пульчинеллы: нужно сначала сделать такой болванчик, похожий на голову, а нос, глаза и рот вырезать уже потом.

Я не помню, как донес кружку на рынок и досталось ли мне от хозяйки за пролитое вино. Наверное, досталось. Улучив минутку, я опять принялся строгать свою чурбашку. На этот раз ножик слушался меня. Я отрезал от чурбашки гладкие щепки, сравнивал углы, закруглял дерево со всех сторон. Мало-помалу моя чурбашка становилась похожей на болванчик цырюльника или на круглое яичко. К концу дня я уже держал в руках кукольную головку на круглой шейке. Она была гладкая, — до сумерек я не успел вырезать ни носа, ни глаз, ни рта, — но все-таки это была головка. На ней можно было вырезать личико Пульчинеллы, или личико мадонны, или противное лицо моей хозяйки.

Уходя с рынка, я бережно завернул головку в тряпочку и унес ее с собой. Укладываясь спать, я положил этот узелок в изголовье и, засыпая, думал о том, что я вырежу завтра.

Это завтра, и стало тем необыкновенным днем, о котором я так люблю вспоминать.

Необыкновенный день

В тот день все шло как обычно, и все же — все было особенное. Стоя на берегу возле рыбачьего причала рядом с теткой Теренцией и ежась от утренней прохлады, я нащупывал в кармане головку Пульчинеллы и не мог дождаться, когда примусь за работу. Рукам не терпелось поскорее взяться за ножик и ощутить, как его лезвие вонзается в твердое дерево.

Когда мы тащили на рынок корзины с рыбой, я торопился так, что тетка Теренция не поспевала за мной и грозилась переломать мне ноги, если я не пойду тише. Наконец мы на рынке. Товар разложен на обычном месте. Тетка Теренция сидит на своем табурете, и мы едим со сковородки поджаренную рыбу. Моя хозяйка ест медленно, я вижу, как двигаются ее челюсти, как шевелится кончик носа, когда она жует. Но мне некогда рассматривать ее нос. Я так спешу есть, что давлюсь рыбной костью, и тетка Теренция дает мне тумака в спину, чтобы я откашлялся.

И вот я опять сижу, отвернувшись от моей хозяйки, на коленях у меня деревянная головка, похожая на яичко, в руках — только что отточенный ножик. Я вытираю пальцы о штаны, — мне не хочется трогать головку руками, пахнущими рыбой, — и принимаюсь за работу.

Теперь я знал, что нельзя ковырять ножом вкривь и вкось, — это испортило бы головку. Нужно сначала рассчитать, что срезать, а что оставить выпуклым на личике Пульчинеллы. Я отметил ножом на болванчике, где будет нос, где глаза, а где рот, и стал срезать дерево по сторонам носа, — ведь он должен торчать на лице впереди всего.

Лоб, губы и подбородок тоже должны выдаваться вперед, но не так сильно, как нос. А щеки можно срезать поглубже. Но глубже всего нужно вырезать глазные впадины по сторонам носа. И в этих впадинах оставить выпуклыми круглые глаза.

Я думал, вспоминал и работал безустали. Вот уже на моей болвашке возникло личико куклы. В нем еще нельзя было узнать Пульчинеллу: нос — прямой, угловатый, подбородок — квадратный, а рта и вовсе нет. Но все же это было личико куклы!

Я сделал нос потоньше, закруглил его как орлиный клюв, вырезал крутые ноздри. У настоящего Пульчинеллы был точно такой же нос!

Я вспомнил, что у людей, когда они смеются, углы рта поднимаются кверху. Я вырезал ротик, изогнутый полумесяцем, и слегка выпяченную нижнюю губку. С каждой отлетавшей стружкой моя головка становилась все более похожей на настоящего Пульчинеллу!

А когда я закруглил щеки и прорезал глубокие борозды от носа к углам рта, мой Пульчинелла улыбнулся! Это было чудесно! Я и сам рассмеялся, — ведь на него нельзя было смотреть без смеха.

Я выдолбил глубокую ямку в шейке Пульчинеллы и надел головку на указательный палец. Потом я завязал на тряпочке два узелка, сунул большой палец в один узелок, а средний — в другой и прикрыл ладонь тряпочкой. Мой Пульчинелла кивнул и задвигал ручками!

У него еще не было глаз. Я снял головку с пальца и попробовал вырезать глаза, и вдруг — ножик врезался мне в палец, Пульчинелла вырвался у меня из рук и отлетел далеко в сторону, а сам я повалился на землю, оглушенный затрещиной!