— Тебя спас лис. Он — твое тотемное животное, твой хранитель, — объяснила бабка. — Ловкость, хитрость и ум — вот твои добродетели. Твоя мать — луна, и твой дом — пещеры. Как лис, ты должен находить то, что скрыто во тьме, притворяться, прятаться днем и действовать ночью.

— Для чего? — смущенно спросил Диего.

— Придет день, и ты узнаешь, нельзя торопить Великого Духа. А пока приготовься, чтобы встретить во всеоружии этот день, — наставляла его индианка.

Мальчики благоразумно сохранили проведенный Белой Совой обряд в тайне. Испанские колонисты считали индейские обычаи проявлением дикости. Диего не хотел, чтобы правда дошла до его отца. Рехине он, не вдаваясь в детали, рассказал об удивительном лисе. Бернардо никто ни о чем не расспрашивал: у немоты определенно были свои преимущества. Люди не обращали внимания на юного индейца, и он мог спокойно наблюдать их пороки. Бернардо научился толковать человеческую мимику и жесты и пришел к выводу, что слова не всегда совпадают с намерениями. Мальчик видел, что задир легко смутить и приручить, что сильные страсти редко бывают искренними, что высокомерие — свойство невежд, а льстецы обычно оказываются подлецами. Вскоре Бернардо стал настоящим знатоком людских душ и использовал свои знания, чтобы защитить доверчивого Диего, не способного разглядеть у других пороки, которым он сам не был подвержен. Мальчики больше не встречали ни лиса, ни черного жеребенка. Иногда Бернардо казалось, что он видит Торнадо в табуне диких коней, а Диего во время прогулки наткнулся как-то раз на лисью нору с новорожденными детенышами, но это происшествие едва ли можно было считать предзнаменованием, ниспосланным Великим Духом.

Тем не менее в жизни братьев действительно начался новый этап. Оба понимали, что перешагнули порог, оставив детство позади. Мальчики еще не стали мужчинами, но уже получили свой первый суровый урок мужества. Теперь их все чаще охватывало жгучее, мучительное влечение, совсем не похожее на нежную привязанность, которую Бернардо испытывал к Белой Сове. Никому из них не пришло в голову утолить свое желание с какой-нибудь индианкой, свободной от предрассудков, которые прививали неофитам в миссиях: Диего останавливало безграничное уважение к бабке, а Бернардо — детская влюбленность в Ночную Молнию. Мальчик не питал надежд на взаимность, понимая, что его избранница — взрослая девушка, за которой ухаживает множество мужчин, готовых преодолеть сотни лиг, чтобы принести ей подарки, а он — всего лишь нелепый подросток, нищий и к тому же немой. Три метиски и пышная мулатка из веселого дома в Лос-Анхелесе внушали братьям куда больший ужас, чем отвязавшийся бык; то были создания особого рода, с накрашенными кармином губами, пропитанные запахом жасминовых духов. Как и все их сверстники, — кроме Карлоса Алькасара, который хвастался, что уже сорвал запретный плод, — мальчики взирали на женщин издалека, с почтением и испугом. Диего часто прогуливался по площади Армас с другими отпрысками идальго. Юноши неторопливо обходили площадь, а навстречу двигались покрытые мантильями девушки из хороших семей, искоса поглядывая на них и робко улыбаясь из-под вееров. Мальчишки в воскресной одежде изнывали от желания. Юноши и девушки избегали друг друга, но самые смелые из приятелей Диего просили у алькальда разрешения петь серенады под балконами своих избранниц. При одной мысли об этом Диего трепетал от смущения, не в последнюю очередь потому, что алькальдом был его отец. Однако на всякий случай он все же стал тренироваться в исполнении любовных песен, подыгрывая себе на мандолине.

Алехандро не мог нарадоваться на своего сына, с каждым днем все больше походившего на истинного отпрыска рода де ла Вега. Перестройка дома была закончена, пришло время подумать о подходящем образовании для мальчика. Де ла Вега собирался отправить мальчика в Гуманитарный колледж в Мехико, потому что с появлением Наполеона о мире в Европе можно было забыть, а Рехина ни за что не хотела надолго расставаться с сыном. Помещик начал привлекать Диего к управлению гасиендой и понял, что мальчишка намного способнее, чем можно было судить по его школьным успехам. Диего не только без особого труда разбирался в испещренных цифрами счетных книгах, но и сумел увеличить доходы семьи, усовершенствовав формулу мыла и рецепт копчения мяса, который придумал его отец. Диего удалил из состава мыла каустическую соду, увеличил количество сливок и предложил полученный продукт на пробу местным дамам, которым приходилось приобретать косметические средства у американских моряков в обход ограничений, наложенных Испанией на торговлю с колониями. На контрабанду все давно привыкли закрывать глаза, однако было и другое существенное неудобство: кораблей приходилось слишком долго ждать. Диего смог ослабить запах бычьего пота от входящего в состав мыла жира. Вышло превосходно. Когда с копченым мясом был получен столь же блестящий результат, Алехандро де ла Вега начал уважать своего сына и стал советоваться с ним по важным вопросам.

В эти дни Бернардо знаками известил Диего, что один ранчеро, отец Карлоса Хуан Алькасар, увеличил свой земельный надел, самовольно нарушив установленные границы. Испанец захватил под пастбище холмы, где нашло убежище одно из многих племен, вытесненных колонистами. Братья бросились туда и подоспели вовремя, чтобы увидеть, как работники Алькасара и солдаты жгут индейские хижины. Деревня сгорела дотла. Потрясенные Диего и Бернардо ринулись на защиту индейцев. Не сговариваясь, они встали перед конями захватчиков, заслоняя их жертв. Мальчишек растоптали бы без всякой жалости, если бы один из нападающих не узнал сына дона Алехандро де ла Веги. Братьев отогнали в сторону ударами хлыста. С безопасного расстояния мальчики с ужасом наблюдали, как солдаты усмирили кнутами немногих смельчаков, которые попытались сопротивляться, а вождя повесили на дереве в назидание остальным. Мужчин, годных для того, чтобы работать в поле или прислуживать в господских домах, надсмотрщики Алькасара забрали с собой. Их тащили на веревках, как скот. Больные, женщины и дети были обречены скитаться по лесам, голодные и безутешные. В Новой Калифорнии частенько происходили такие вещи, и никому, кроме падре Мендосы, не было до них дела, а жалобы священника не имели ровным счетом никакого действия. Гневные послания годами скитались по морям, пылились в письменных столах судей, никогда не бывавших в Новом Свете, попадали в руки мелких крючкотворов, и, даже если окончательное решение было в пользу туземцев, в Америке никто не спешил его выполнять. Губернатор в Монтеррее не желал заниматься проблемами индейцев. Начальники гарнизонов сами предоставляли солдат для помощи белым колонистам. Они не сомневались в превосходстве испанцев, прибывших издалека цивилизовать и христианизировать эту дикую землю. Диего решил поговорить со своим отцом. По вечерам тот, как обычно, рассматривал карты древних сражений — единственная привычка, оставшаяся от молодости, проведенной в казармах. Дон Алехандро передвигал оловянных солдатиков по длинному столу, постоянно сверяясь с картами и текстами исторических сочинений. Прежде он безуспешно пытался заинтересовать этим Диего. Запинаясь, мальчик рассказал отцу о злодействе, свидетелями которого стали они с Бернардо, но его негодование разбилось о безразличие Алехандро де ла Веги.

— Чего же ты хочешь от меня, сынок?

— Сеньор, вы ведь алькальд…

— Раздел земли не в моем ведении, Диего, и солдаты мне не подчиняются.

— Но Алькасар убивает и похищает индейцев! Простите мне мою дерзость, сеньор, но как вы можете позволять эти беззакония?! — пролепетал Диего, задыхаясь.

— Я поговорю с доном Хуаном Алькасаром, но сомневаюсь, что он меня послушает, — ответил Алехандро, передвигая своих солдатиков по столу.

Алехандро де ла Вега выполнил свое обещание. Он не только поговорил с ранчеро, но и подал доклад губернатору и даже послал донесение в Испанию. Де ла Вега делал это ради сына и сообщал ему обо всех своих действиях. Однако сам он слишком хорошо знал устройство государства, чтобы питать малейшую надежду остановить зло. По просьбе Диего Алехандро попытался помочь жертвам Алькасара, превратившимся в нищих скитальцев, и предложил им приют на своей собственной гасиенде. Как он и предполагал, все его усилия пропали втуне. Хуан Алькасар присвоил себе индейские земли, и племя исчезло без следа. Диего де ла Вега хорошо усвоил этот урок. Отныне все его поступки определяло воспоминание о свершившейся несправедливости.

В честь пятнадцатилетия Диего в гасиенде устроили грандиозный праздник. Рехина не любила принимать гостей, но решила воспользоваться моментом, чтобы заставить замолчать сплетников и поставить на место сброд, привыкший взирать на нее свысока. Индианка не только позволила мужу позвать всех, кого он сочтет нужным, но и сама занялась организацией приема. Она сама посетила корабли контрабандистов, чтобы запастись всем необходимым, и усадила дюжину женщин шить праздничные наряды. Диего хотел заодно отметить день рождения Бернардо, но Алехандро де ла Вега не решился оскорбить гостей, посадив с ними за стол индейского мальчишку. Чтобы не ставить брата в неловкое положение, Бернардо попросил отпустить его навестить Белую Сову. Диего не стал спорить: он понимал, что его друг хочет увидеться с Ночной Молнией, и не хотел ссориться с отцом, который и так пошел на невиданные уступки, согласившись отправить индейца в Испанию вместе со своим сыном.

Получив письмо от старого друга, Томаса де Ромеу, Алехандро де ла Вега отказался от идеи послать сына в Мехико. В молодости они с Томасом вместе воевали в Италии и с тех пор вот уже двадцать лет писали друг другу. Пока Алехандро искал свою судьбу в Новом Свете, Томас женился на богатой каталонке и стал бездумно предаваться наслаждениям. Так продолжалось до тех пор, пока жена де Ромеу не умерла родами. С тех пор смыслом жизни Томаса стала забота о двух маленьких дочерях. В своем письме Томас де Ромеу утверждал, что Барселона — самый передовой и изысканный город Испании и Диего нигде не сможет получить лучшего образования, чем там. То были удивительные времена. В 1808 году Наполеон со ста пятьюдесятью тысячами солдат захватил Испанию, пленил ее законного монарха и заставил его отречься от престола в пользу своего собственного брата, Жозефа Бонапарта. Случившееся глубоко возмутило Алехандро, но письмо де Ромеу заставило его изменить мнение. Томас писал, что новыми порядками недовольна только чернь, невежественный клир и кучка фанатиков. Французы несли стране прогресс, стремясь покончить с феодализмом и гнетом церковников. Пережитки прошлого, вроде инквизиции и привилегий знати, рушились под порывами свежего ветра. Томас де Ромеу готов был принять Диего в своем доме, окружить его любовью и заботой и постараться, чтобы мальчик получил достойное образование в Гуманитарном колледже. Колледж был религиозным учебным заведением, но даже Томас, убежденный враг церковников, признавал, что учили в нем превосходно. Заодно юноша мог бы заниматься фехтованием с самим маэстро Мануэлем Эскаланте, который объехал всю Испанию, обучая своему непревзойденному искусству, и в конце концов поселился в Барселоне. Узнав об этом, Диего принялся умолять отца отпустить его в Испанию, и тот сдался, хотя слова Томаса де Ромеу не заставили его изменить свое отношение к иностранной армии, захватившей его страну. Теперь отцу и сыну предстояло убедить мать. В Испании было неспокойно: проиграв главные сражения, народ начал герилью, изматывающую противника беспощадную партизанскую войну.

Перед началом праздника падре Мендоса отслужил мессу, затем последовали скачки и коррида. Диего первым вышел на арену и сделал несколько взмахов мулетой, затем его сменил настоящий матадор. Потом были выступления бродячих артистов, танцы и фейерверк. На пиру гостей рассадили в соответствии с положением каждого: знатных испанцев разместили под гроздьями вьющегося дикого винограда, за столами, покрытыми тончайшими скатертями с изысканной вышивкой; богатые горожане сидели в тени, за боковыми столами; метисам отвели место на солнцепеке, в патио, где жарили мясо, пекли лепешки и варили овощи в больших котлах. Приглашенные явились со всей провинции, на Камино Реаль впервые образовалась такая длинная вереница карет. На праздник пришли девушки из хороших семей, матери которых были не против отдать своих дочек за Диего, несмотря на примесь индейской крови. Там была и Лолита Пулидо, племянница дона Хуана Алькасара, прелестная четырнадцатилетняя кокетка, совсем не похожая на своего кузена. Несмотря на несходство характеров, Карлос с детства нежно любил свою сестру. Хотя отношения Хуана Алькасара и Алехандро де ла Веги разладились после истории с индейскими землями, не пригласить на праздник одного из самых влиятельных жителей Лос-Анхелеса было невозможно. Диего не поздоровался ни с ранчеро, ни с его сыном, но был очень любезен с Лолитой, решив, что девочка не виновата в грехах своего дяди. Она не раз передавала юноше любовные записки через свою дуэнью, но Диего оставлял их без ответа, из застенчивости и потому, что не хотел иметь ничего общего с семьей Алькасаров. К разочарованию матерей семейств, Диего выглядел куда моложе своих пятнадцати лет и явно не думал о женитьбе. Другие сыновья идальго во всю отращивали усы и распевали серенады под окнами красавиц; Диего же еще не брился, а девушек стеснялся до дрожи в голосе.

Губернатор привез из Монтеррея графа Орлова, родственника русской царицы и наместника Аляски. Это был человек почти в семь футов ростом, с ярко-голубыми глазами, в ладном гусарском мундире из алого сукна, короткой, шитой золотом куртке на белом меху, наброшенной на плечи, и треуголке с пышным плюмажем. В тех краях никогда еще не видели такого красавца. В Москве Орлов услышал историю о том, как восьмилетний Диего де ла Вега собственноручно поймал двух белых медведей и нарядил их в женские платья. Диего постеснялся поправлять графа, но любивший точность Алехандро де ла Вега не преминул сообщить, что медведь был всего один, и притом бурый, потому что белые в Калифорнии не водятся; что Диего был не один, а с двумя товарищами и что ему было не восемь лет, как утверждает легенда, а целых десять. Карлос и его приспешники, которые успели прославиться на всю округу своими разбойничьими выходками, вели себя тихо, в отличие от Гарсии, который хватил лишнего и безутешно рыдал из-за скорой разлуки с Диего. За эти годы сын трактирщика растолстел, словно буйвол, но по-прежнему не мог за себя постоять и был по-собачьи предан Диего. Роскошный прием, который почтил своим присутствием настоящий русский аристократ, заставил злые языки на время замолчать. Рехина с удовольствием наблюдала, как чванливые соседи по очереди склоняются к ее руке. Алехандро де ла Вега как ни в чем не бывало прохаживался среди гостей, довольный собой, своим сыном и, разумеется, женой, которая надела на прием голубое бархатное платье с брюссельскими кружевами и походила на герцогиню.

Бернардо целых два дня скакал галопом по холмам, чтобы попрощаться с Ночной Молнией. Она уже знала о скором отъезде своего друга и ждала его.

Взявшись за руки, они вышли на берег. Ночная Молния спросила, что ждет его за морем и когда он вернется. Юноша стал чертить палочкой на земле карту, но так и не смог объяснить своей подруге, какое огромное расстояние отделяет их от диковинной страны Испании. По карте мира, которую Бернардо видел у падре Мендосы, было трудно судить о реальности. Он не знал, когда вернется, но понимал, что разлука может продлиться не один год. «Я хочу сделать тебе подарок на память», — сказала Ночная Молния. Глаза девушки сияли, в них светилась древняя мудрость, девушка сняла ожерелья из перьев и семян, красный пояс, ботинки из кроличьего меха, кожаную тунику и, нагая, застыла в солнечном свете, струящемся сквозь ветви деревьев. Бернардо ощутил, что кровь застывает в его жилах, что его наполняет счастье, что душа готова расстаться с телом. Это удивительное, прекрасное и непостижимое создание предлагало слишком дорогой подарок. Ночная Молния положила одну руку юноши себе на грудь, другую на талию и расплела косу, чтобы водопад черных, как вороново крыло, волос рассыпался по плечам. Бернардо начал шептать ее имя: Ночная Молния, Ночная Молния. Это были первые слова, которые она услышала от него. Девушка закрыла рот Бернардо поцелуем, она целовала его снова и снова, не в силах удержать слезы. Любимый еще не уехал, а она уже скучала по нему. Через несколько часов, очнувшись от любовной истомы, Бернардо всеми силами постарался внушить девушке самую важную мысль: отныне они навсегда едины. Она рассмеялась счастливым смехом и ответила, что он совсем еще мальчишка, но на чужбине наверняка станет настоящим мужчиной.

Бернардо прожил в племени больше месяца. За это время произошли самые важные в его жизни события, о которых он никогда не рассказывал. Все, что мне известно, я знаю от Ночной Молнии. Вообразить остальное несложно, но я буду молчать из уважения к Бернардо. Мне не хотелось бы оскорбить его. Индеец вернулся на гасиенду как раз вовремя, чтобы помочь брату сложить вещи в те самые баулы, в которых когда-то прибыли подарки Эулалии де Кальис.

Диего хотел расспросить друга о том, что произошло с ним в индейском селении, но не решился, наткнувшись на ледяной взгляд Бернардо. Юноша понял, что тайна его брата связана с Ночной Молнией, и скромно промолчал. У братьев впервые появились секреты друг от друга.

Алехандро де ла Вега заказал для своего сына в Мехико гардероб, достойный настоящего принца. Заодно ему досталось кое-что из подарков Эулалии: дуэльные пистолеты, инкрустированные перламутром, и подбитый черным шелком плащ с пуговицами из толедского серебра. Диего решил взять с собой мандолину на случай, если он все же перестанет робеть перед женщинами, отцовский кинжал, кнут из бычьей кожи и книгу Мануэля Эскаланте. Бернардо сложил смену одежды и белья, кастильский плащ и ботинки, которые ему подарил падре Мендоса, рассудив, что по городским улицам негоже ходить босиком.

Накануне отъезда попрощаться с мальчиками пришла Белая Сова. Она не стала входить в дом, чтобы не смущать зятя и не ставить дочь в неловкое положение. Она встретилась с мальчиками в патио, подальше от чужих глаз, и отдала им свои подарки. Диего она дала пузырек с сонным зельем, наказав использовать его только для спасения человеческих жизней. Диего понял, что бабке отлично известно, кто украл магическое снадобье, и, малиновый от стыда, поклялся, что станет беречь заветную флягу как зеницу ока и никогда больше не будет воровать. Бернардо индианка дала кожаный мешочек, в котором лежала длинная черная прядь. Посылая ее, Ночная Молния просила передать, чтобы Бернардо становился настоящим мужчиной и ни о чем не тревожился, ибо ее любовь останется неизменной, сколько лун ни миновало бы. Растроганный Бернардо жестами спросил знахарку, как вышло, что самая красивая девушка в мире выбрала его. Белая Сова пожата плечами и ответила, что женщины — странные существа. Потом прибавила, лукаво подмигнув, что Бернардо без труда смог бы завоевать любую девушку своим красноречием. Бернардо повесил заветный мешочек под рубаху, поближе к сердцу.

Супруги де ла Вега со всей прислугой и падре Мендоса со своими неофитами пришли на взморье проводить мальчиков. Путешественники сели в шлюпку, которая должна была доставить их на трехмачтовую шхуну «Санта-Лусия». Ее капитан Хосе Диас обещал доставить юных пассажиров целыми и невредимыми в Панаму. Так началось их долгое путешествие в Европу. Проплывая мимо священных индейских пещер, братья видели стройную фигуру Белой Совы, которая махала им вслед.

Часть вторая

Барселона, 1810-1812 гг.

Вдохновение торопит меня. Смею надеяться, вы дочитали до этого места. Самое важное впереди. Рассказывать о детстве непросто, но без него понять характер Зорро невозможно. Детство — печальное время, полное страхов, внушаемых взрослыми, например ужаса перед сказочными чудовищами или боязни показаться смешным. Для писателей это не слишком благодатная тема: дети, за редкими исключениями, невыносимо скучны. Они мало что могут сами, ими руководят взрослые, внушая собственные представления, как правило ложные. Взросление — это не что иное, как избавление от них. Наш Зорро был не из таких. Он с детства привык принимать решения сам. К счастью, близкие не ограничивали его свободы излишней заботой. К пятнадцати годам Диего не успел приобрести ни тяжких пороков, ни явных добродетелей, кроме разве что обостренного чувства справедливости. Мне трудно судить, порок это или все же добродетель. Назовем это одним из важнейших свойств его натуры. В числе других я бы назвала тщеславие, но об этом пока рано говорить. Юноша приобрел это качество позже, когда понял, что у него становится все больше врагов и все больше женщин проявляют к нему благосклонность. Диего вырос весьма привлекательным мужчиной, по крайней мере на мой вкус, но в год прибытия в Барселону он был щуплым пятнадцатилетним подростком, лопоухим и застенчивым. Ненависть к этим уродливым отросткам, а вовсе не только необходимость скрывать лицо заставила Зорро носить маску. В противном случае, повстречавшись с Зорро, Монкада моментально узнал бы в нем Диего де ла Вегу.

Впрочем, если вы позволите, я предпочла бы вернуться к своему повествованию. Мне предстоит рассказать вам немало интересного, например о своем собственном знакомстве с Диего.

Торговая шхуна «Санта-Лусия» — впрочем, моряки, которым осточертела традиция называть корабли в честь святых, ласково именовали ее «Аделитой» — проделала путь от Лос-Анхелеса до столицы Панамы за неделю. Капитан Хосе Диас много лет ходил вдоль американского побережья Тихого океана, накопил небольшой капитал и теперь мечтал найти жену лет на тридцать моложе и поселиться в родной деревне в Мурсии. Алехандро де ла Вега доверил ему сына не без опаски: поговаривали, что капитан промышлял в свое время контрабандой и сутенерством. Знойная мулатка из Панамы, дарившая чудесные ночи многим кабальеро в Лос-Анхелесе, тоже когда-то прибыла на борту «Санта-Лусии». Тем не менее Алехандро решил, что лучше отправить сына странствовать под присмотром старого знакомого, пусть и не слишком большого праведника, чем совсем одного. Диего и Бернардо должны были быть единственными пассажирами на борту, и алькальд верил, что капитан сумеет о них позаботиться. Команда, состоявшая из дюжины опытных моряков, была поделена на две смены, которые называли бакборт и штирборт[13]. Эти названия ровным счетом ничего не значили, их придумали, чтобы не запутаться. Моряки сменяли друг друга каждые четыре часа. Пока одни работали, другие отдыхали и играли в карты. Когда Диего и Бернардо справились с морской болезнью и привыкли к качке, их захватила суета корабельной жизни. Они подружились с моряками, которые обращались с мальчишками со снисходительным добродушием, и стали помогать им. Большую часть дня капитан проводил в своей каюте с одной метиской, нисколько не волнуясь, что его подопечные рискуют свернуть себе шею, по-обезьяньи скача с мачты на мачту.

Диего летал по корабельным снастям, как настоящий акробат. Не меньшую ловкость он проявил и в карточных играх. Мальчик был на удивление удачлив и к тому же оказался виртуозным мошенником. С самым невинным видом он ловко обставлял опытных игроков и, безусловно, разорил бы их, если бы игра шла на деньги, а не на пуговицы и ракушки. Азартные игры на борту были строго запрещены, из опасения, что, запутавшись в долгах, матросы перебьют друг друга. Бернардо не уставал поражаться новым талантам своего молочного брата.

— В Европе нам голодать не придется, Бернардо. Кого обыграть всегда найдется, только тогда вместо пуговиц будут золотые дублоны. Да не смотри ты на меня так, будто я разбойник. И откуда только берутся такие ханжи… Ведь мы наконец свободны, ну разве не здорово? Падре Мендоса далеко, пугать нас адом некому, — смеялся Диего, привыкший к молчанию Бернардо и говоривший за двоих.

На широте Акапулько матросы заподозрили Диего в шулерстве и угрожали бросить его за борт тайком от капитана, но их остановили киты. Огромные создания дюжинами проплывали мимо, волнуя море тяжкими ударами широких хвостов. Они внезапно всплывали за бортом «Санта-Лусии» так близко, что можно было сосчитать желтоватых моллюсков, прилипших к их спинам. Казалось, темные, испещренные шрамами шкуры китов запечатлели истории их долгой жизни.

Порой один из них подпрыгивал, переворачивался в воздухе и с удивительной грацией падал в воду. Мелкие струи китовых фонтанов то и дело кропили палубу. Присутствие морских чудовищ и близость Акапулько заставили матросов отпустить Диего, снабдив его добрым советом, чтобы он поостерегся, поскольку доля мошенника не менее опасна, чем положение солдата на войне. Бернардо всерьез тревожился за брата, и Диего пришлось пообещать ему, что он не станет зарабатывать на жизнь, разоряя других.

На корабле можно было с утра до вечера совершенствоваться в лазании и всевозможных трюках. Еще в детстве мальчики любили висеть на крыше вниз головой, сколько ни пытались Ана и Рехина отучить их от этого занятия с помощью подзатыльников. На корабле нянек не было, и братья могли целиком посвятить себя любимому занятию, которому еще предстояло сослужить им службу. Они научились кувыркаться, как настоящие акробаты, карабкаться по снастям, словно пауки, сохранять равновесие на высоте в восемьдесят футов, по канату спускаться с верхушки мачты и лазать по тонким тросам между парусами. Матросам было совершенно безразлично, не разобьют ли пассажиры себе голову, сорвавшись на палубу. Зато они охотно преподали мальчишкам основы морского дела. Диего и Бернардо научились вязать узлы, петь, чтобы ободрить себя во время тяжелой работы, вытряхивать из сухарей личинки долгоносика. Теперь мальчики знали, что нельзя свистеть в открытом море, чтобы не накликать бурю, могли спать урывками и даже попробовали рома с порохом, чтобы показать свою храбрость. Испытания они не прошли. Диего чуть не отдал концы от рвоты, а Бернардо проплакал всю ночь, ему мерещилась мать. Помощник капитана, шотландец Мак-Феррин, куда более опытный в морском деле, чем сам Диас, дал им самый важный совет: «Одной рукой держишь руль, другой цепляешься». На судне всегда нужно было крепко держаться за что-нибудь, даже в штиль. Однажды Бернардо позабыл про это правило и свесился за борт посмотреть, нет ли поблизости акул. Они появлялись, когда кок выбрасывал в воду объедки. Бернардо рассеянно смотрел на море, когда внезапный крен судна выбросил его за борт. Бернардо отлично плавал, но позвать на помощь так и не сумел. К счастью, кто-то видел, как он упал, и вовремя поднял тревогу. Вышла большая неприятность. Капитан Хосе Диас считал, что тратить время на спуск шлюпки и поиски пострадавшего не стоит. Ведь за бортом оказался не наследник Алехандро де ла Веги, а всего лишь немой малахольный индеец. «Только идиоты оказываются за бортом», — твердил капитан, отмахиваясь от Мак-Феррина и остальной команды, которая требовала спасти несчастного, ссылаясь на морской кодекс чести. Не дожидаясь окончания спора, Диего бросился на выручку брату. Он зажмурился и не раздумывая прыгнул в море. Медлить было нельзя, поблизости подстерегали акулы, и мальчику казалось, что он уже видит на воде тень от плавника. Удар о поверхность воды оглушил Диего, но Бернардо тут же догнал и поддержал брата над поверхностью. Увидев, что наследник идальго того и гляди пойдет на обед акулам, Хосе Диас распорядился начать спасательную операцию. Шотландец и трое матросов торопливо спустили шлюпку, а вокруг терпящих бедствие уже начинали описывать круги хищники. Диего отчаянно звал на помощь, глотая морскую воду, а Бернардо, по обыкновению спокойный, греб одной рукой, другой поддерживая брата. Мак-Феррин выстрелил в ближайшую акулу, и на воде тут же расползлось пурпурное пятно. Товарки раненой акулы немедленно набросились на нее, чтобы утолить голод, и моряки смогли вытащить мальчиков из воды. Операция завершилась под рукоплескания и добродушные насмешки команды.

На борьбу с акулами и спасение тонущих ушло много времени. Капитан был в ярости от безрассудного поступка Диего и в наказание запретил ему забираться на мачты, но было поздно: судно уже подходило к Панаме. Друзья сердечно простились с командой «Санта-Лусии» и сошли на землю со всем своим багажом и вооружением. А вооружены оба были до зубов, начиная от пистолетов и смертоносного кнута Диего и кончая ножом Бернардо, который годился и для разрезания хлеба, и для куда менее безобидных вещей. Алехандро де ла Вега предупредил мальчиков, чтобы они были начеку. У местных жителей была репутация ловких воров, и потому баулы ни на миг не стоило оставлять без присмотра.

После скромного поселка Лос-Анхелес столица Панамы ослепила братьев своей роскошью. Триста лет назад через нее стали переправлять в Испанию сокровища из Америки. Караваны мулов везли драгоценности через горный перевал, потом их грузили на лодки и сплавляли по реке Чагрес в Карибское море. Тогда панамский порт, наравне с Портобело, был самым большим и важным в Новом Свете, но по мере того, как мелел ручеек золота и драгоценных камней, которые везли в Испанию, его значение уменьшалось. Еще из Тихого океана в Атлантический можно было попасть, обогнув мыс Горн, но такое путешествие занимало слишком много времени. Падре Мендоса говорил, что мыс Горн обозначает границу между миром Божьих тварей и владениями злых духов. Путь через узкий Панамский перешеек занимал всего два дня по суше, так что идея императора Карла I построить канал для выхода в Карибское море была не такой уж безрассудной.

Идиллию портили отвратительные испарения от заболоченной сельвы и мелких речушек, вызывавшие тяжелые болезни. Многие путешественники умирали от желтой лихорадки, холеры и дизентерии. Особо впечатлительные люди, не привыкшие путешествовать в тропиках, могли повредиться рассудком. Эпидемии уносили столько человек, что могильщики не успевали рыть общие могилы, в которые штабелями складывали трупы. В дорогу падре Мендоса дал мальчикам образки святого Христофора, покровителя путешественников. Талисманы надежно хранили их от всевозможных напастей. И слава богу, а то мне нечего было бы вам рассказать. Братья страдали от адской жары и полчищ москитов, но другие беды их миновали. Диего пьянили безграничная свобода и обилие искушений. Только благоразумие Бернардо не позволило ему кончить свои дни в каком-нибудь грязном притоне или получить от развеселой подружки дурную болезнь. Бернардо старался не спускать с брата глаз и повсюду следовал за ним.

Сойдя на берег, молочные братья поужинали в портовой таверне и переночевали на постоялом дворе, где путешественники спали прямо на полу. За двойную плату мальчикам выдали гамаки и грязные москитные сетки — не слишком надежную защиту от крыс и насекомых. На следующий день им предстояло отправиться в Крусес через горный перевал, по широкой дороге, которая в силу небогатой фантазии испанцев тоже звалась Камино Реаль. В горах воздух был разреженный и не такой жаркий, а лежавшая у ног путников местность была настоящим райским садом. Птицы с нарядным оперением и божественно прекрасные бабочки казались нарисованными на изумрудном фоне сельвы. Вопреки своей дурной славе местные жители оказались неплохими людьми и, вместо того чтобы обобрать неопытных путешественников, угостили их рыбой с жареными бананами и пустили переночевать в хижину, которая хоть и кишела разными тварями, по крайней мере спасала от дождя. Юношам велели остерегаться тарантулов и жаб, ядовитая слюна которых вызывала слепоту, и ни в коем случае не есть зеленых орехов, способных начисто сжечь зубную эмаль и желудок.

Река Чагрес то превращалась в настоящее болото, то сияла чистейшей, прозрачной водой. По ней сплавлялись в каноэ и плоскодонках, в каждой по восемь-десять человек с багажом. Диего и Бернардо прождали целый день, пока лодка не наполнилась пассажирами. От невыносимой жары страдали даже змеи, а неугомонные обезьяны перестали оглашать округу громкими воплями. Братья хотели искупаться, но поблизости подстерегали кайманы, сливавшиеся с бурыми болотистыми берегами. Мальчики поспешно выбрались из реки под хохот местных жителей. Пить цвёлую воду они не осмелились и мучились от жажды, пока другие пассажиры, сплошь торговцы и темные личности, не поделились с ними пивом и вином. Мальчики жадно накинулись на питье, и оставшаяся дорога была для них как в тумане. Обоим хорошо запомнились лишь особенности местной навигации. Шестеро человек с длинными шестами размещались с обеих сторон лодки. На корме они опускали концы шестов в реку и поспешно перебирались на нос, изо всех сил толкая лодку, чтобы она двигалась против течения. Из-за жары гребцы ходили нагими. Плавание заняло примерно восемнадцать часов, которые Диего и Бернардо провели под защищавшим от раскаленных лучей навесом, погруженные в пьяные грезы. Когда лодка прибыла к месту назначения, остальные пассажиры со смешками и прибаутками вытолкали мальчишек на берег. Там, в двенадцати лигах пути от устья реки до города Портобело, они потеряли один из двух баулов с большей частью шикарных нарядов, которыми Алехандро де ла Вега снабдил своего сына. Впрочем, это было к лучшему: роскошные по калифорнийским меркам костюмы в Европе давно вышли из моды. Диего рисковал стать посмешищем.

В Портобело, основанном в 1500 году в заливе Дарьей, грузили на корабли сокровища для Испании, через него же проходили прибывшие в Америку европейские товары. Раньше считалось, что это самый удобный и безопасный порт обеих Индий. Его защищали неприступные рифы и мощные крепости, построенные людьми. Испанцы создавали укрепления из поднятых со дна моря кораллов. Гибкие во влажном состоянии, высохнув, они приобретали такую твердость, что не боялись пушечных ядер. Один раз в год, когда из Испании прибывали караваны для перевозки сокровищ, в городе устраивали ярмарку и к его немалому населению прибавлялись многие тысячи приезжих. Диего и Бернардо слышали, что в Королевской сокровищнице золотые слитки складывают штабелями, словно дрова, но в последние годы город значительно обеднел, не только из-за набегов пиратов, но и потому, что спрос на сокровища колоний неуклонно падал. Город чах, зарастал сорняками, разрушался от непогоды и праздности жителей. В порту все же стояло несколько кораблей, и толпа рабов грузила на них драгоценные металлы, хлопок, табак, какао и разгружала тюки с товарами для колоний. Среди этих судов была и «Богородица», на которой Диего и Бернардо предстояло пересечь Атлантику.

Этот корабль, построенный целых пятьдесят лет назад, все еще находился в превосходном состоянии. Это было трехмачтовое судно с полной выкладкой парусов, больше, медленнее и тяжелее «Санта-Лусии» и куда лучше приспособленное для плавания через океан. Нос корабля украшала деревянная сирена. Моряки верили, что статуя обнаженной красотки усмиряла волны и приманивала богатство. Капитан корабля Сантьяго де Леон был поистине необыкновенной личностью. Это был сухощавый низкорослый человек с четким, словно высеченным из камня, обветренным лицом. Он хромал вследствие неудачной операции: доктор не сумел извлечь пулю, и правая нога капитана навсегда осталась парализованной. Время от времени она начинала страшно болеть. Де Леон никогда не жаловался, он только стискивал зубы, принимал лауданум[14] и старался отвлечься, разглядывая коллекцию фантастических карт. На них были нанесены страны и континенты, которые путешественники искали веками, да так и не смогли найти: Эльдорадо, город из чистого золота; Атлантида, затонувший континент, обитатели которого дышали жабрами, словно рыбы; таинственные острова Лукебаралидеаукс в Диком море, населенные огромными существами в форме сосисок, но с острыми зубами и без костей, которые ходили стадами и питались целебным виноградным соком, текущим в ручьях. Капитан копировал карты, нанося на них затерянные острова, придуманные им самим; затем он за огромные деньги продавал их в лондонские антикварные лавки. Де Леон никого не обманывал, он всегда ставил на карты свою подпись и прибавлял условную фразу для посвященных: «Очередное творение „Энциклопедии мечтаний», полная версия».

В пятницу груз был уже на борту, но «Богородица» не спешила поднять якорь, ведь именно в пятницу умер Христос. Начинать плавание в такой день не стоило. В субботу команда наотрез отказалась отплывать по причине сразу двух плохих предзнаменований: сначала на пристани появился человек с огненно-рыжими волосами, потом на палубу упал мертвый пеликан. Под вечер в воскресенье Сантьяго де Леон все же заставил своих людей поднять паруса. Единственными пассажирами были Диего, Бернардо, аудитор, который возвращался из Мехико на родину, и его тридцатилетняя дочь, невзрачная и плаксивая. Сеньорита готова была влюбиться в любого мускулистого матроса, но они избегали ее, словно призрака. Ведь всему миру давно известно, что женщина на корабле, если только она не шлюха, непременно накличет беду. А дочка аудитора точно была добродетельной, поскольку с такой никто не захотел бы согрешить. Они с отцом располагались в крошечной каюте, а Диего и Бернардо ночевали вместе с командой в смрадном трюме, в подвешенных к потолку гамаках. Каюта капитана на корме служила скрипторием, командным пунктом, столовой и салоном для пассажиров. Мебель в ней была самой простой и грубой, роскошью можно было считать само наличие свободного пространства. Несколько недель в открытом море мальчикам не приходилось и мечтать об уединении. Даже естественные надобности приходилось справлять в общее ведро, если была качка, или прямо в море, стоя на доске. Как выходила из положения целомудренная дочь аудитора, оставалось тайной, но никто ни разу не видел, чтобы она выносила ночной горшок. Сначала матросы безудержно веселились по этому поводу, а потом испуганно примолкли: постоянный запор был явным признаком ведьмы. Кроме непрекращающейся качки и невозможности уединиться пассажиры страдали от шума. Скрипело дерево, скрежетало железо, стонали тросы, вода билась о корпус корабля. Диего и Бернардо, привыкшие в Калифорнии к свободе, простору и тишине, с трудом приспосабливались к быту мореплавателей.

Диего полюбил забираться на нос корабля, чтобы любоваться морем, наслаждаться солеными брызгами и наблюдать за дельфинами. Он забирался на плечи сирены, опираясь ногами о ее соски. По достоинству оценив ловкость мальчика, капитан ограничился тем, что велел ему привязываться веревкой за пояс; позднее, увидев, как Диего карабкается на самую верхушку мачты, он не сказал ни слова. Если кому-то суждено умереть молодым, никто не сумеет этому помешать. Работа на корабле продолжалась целые сутки, но самой тяжелой была дневная вахта. Первая вахта начиналась в полдень, с ударами корабельной рынды, когда солнце было в зените. Тогда капитан проводил необходимые измерения, чтобы сориентироваться в пространстве. Кок распределял между людьми пинту лимонада, чтобы предупредить цингу, а его помощник раздавал ром и табак — единственные радости на корабле, на борту которого строго воспрещалось играть на деньги, драться, предаваться плотским утехам и даже богохульствовать. В таинственный час вечерней зари, когда на небе уже мерцали звезды, но еще было видно линию горизонта, капитан брал секстант и делал новые измерения. Диего завороженно следил за действиями де Леона: сам он поначалу видел вокруг лишь стальное море, высокое небо да совершенно одинаковые звезды, но постепенно научился примечать вещи, очевидные для любого моряка. Капитан с особой опаской брался за барометр: перемены давления предвещали ему невыносимые боли в ноге.

В первые дни плавания на корабле были молоко, мясо и овощи, но уже через несколько дней приходилось ограничиваться бобами, рисом, сухими фруктами и неизбежными твердокаменными сухарями, изъеденными долгоносиком. Солонину, подозрительно напоминающую конское седло, приходилось долго отмачивать, прежде чем класть в кастрюлю. Диего решил, что его отец мог бы выгодно продавать на корабли свое знаменитое копченое мясо, но Бернардо объяснил, что нет никакой возможности перевозить его в Портобело в достаточном количестве. За столом капитана, к которому приглашали всех пассажиров, кроме Бернардо, подавали маринованные коровьи языки, оливки, овечий сыр и вино. Де Леон предоставил в распоряжение пассажиров свою шахматную доску, карты и книги, которые заинтересовали только Диего. Среди них он нашел пару сочинений о борьбе колоний за независимость. Раньше Диего восхищался североамериканцами, освободившимися от ига англичан, но он даже вообразить не мог, что есть люди, которые мечтают о независимости испанских колоний.

Сантьяго де Леон оказался на редкость интересным собеседником, так что Диего отчасти пожертвовал акробатическими упражнениями на снастях корабля, чтобы разговаривать с ним и рассматривать его фантастические карты. Одинокий капитан был счастлив поделиться своими познаниями с пытливым молодым умом. Сам он был страстным читателем и всегда возил с собой ящик с книгами, которые обменивал в каждом порту. Капитан несколько раз совершил кругосветное путешествие, повидал земли не менее странные, чем на своих картах, и так часто оказывался на волосок от гибели, что перестал бояться чего бы то ни было. Диего, привыкшего к непогрешимым догмам, глубоко потрясло то, что этот человек, истинная личность эпохи Возрождения, привык сомневаться во всем, что его отец и падре Мендоса принимали на веру. Сам юноша впервые начал задавать вопросы о том, о чем раньше никогда не задумывался. Прежде он тайком обходил слишком суровые правила, не пытаясь усомниться в их целесообразности. С Сантьяго де Леоном он отважился заговорить на такие темы, которых никогда не поднял бы в беседе с отцом. Оказалось, что на мир можно посмотреть с разных сторон. Де Леон говорил, что не только испанцы считают себя избранной нацией, это заблуждение всех без исключения народов; что на войне они бесчинствуют точно так же, как французы или кто угодно еще: грабят, мародерствуют, пытают, насилуют; что мавры и иудеи привыкли считать своего бога единственным истинным и презирать другие религии. Капитан был ярым противником монархии и сторонником независимости колоний. Диего, воспитанному в твердой вере, что королевская власть дана Богом и что священный долг любого испанца — распространять христианство в других землях, эти мысли показались чересчур дерзкими, почти кощунственными. Сантьяго де Леон с жаром защищал провозглашенные французской революцией принципы свободы, равенства и братства и в то же время сокрушался, что французы захватили Испанию. Капитан оказался истинным патриотом: средневековое мракобесие было для него предпочтительней прогресса, насильно насаждаемого захватчиками. Он не одобрял отречения законного короля Испании и воцарения Жозефа Бонапарта, которого испанцы прозвали Пепе Бутылка.

— Тирания всегда отвратительна, мой друг, — заключил капитан. — Наполеон — тиран. В чем смысл революции, если на место одного монарха в результате приходит другой? Государствами должны управлять коллегии просвещенных людей, ответственных перед своими народами.

— Но, капитан, ведь королевская власть от Бога, — слабо спорил Диего, не слишком уверенно повторяя слова своего отца.

— Откуда это известно? Насколько я знаю, молодой де ла Вега, Бог ничего не говорил по этому поводу.

— Так сказано в Священном Писании…

— Ты читал его? — запальчиво прервал его Сантьяго де Леон. — Нигде в Священном Писании не сказано, что Бурбоны должны править в Испании, а Наполеон — во Франции. Кроме того, в нем нет ничего священного, оно было написано людьми, а не Богом.

Разговор происходил ночью, на палубе. Море было спокойным, и вечному скрипу старого корабля вторила чарующая флейта Бернардо, зовущая Ночную Молнию и Ану.

— Ты веришь в Бога? — спросил его де Леон.

— Конечно, капитан!

Сантьяго де Леон указал на темный купол, усыпанный звездами.

— Если Бог есть, он вряд ли назначает королей на каждой звезде, — сказал он.

Диего де ла Вега испуганно вскрикнул. Сомневаться в могуществе Бога было в сто раз хуже, чем в священной сущности монархии. Инквизиция отправляла на костер за куда меньшие грехи, но капитана это, по всей видимости, нисколько не волновало.

Выиграв у матросов бессчетное количество горошин и ракушек, Диего начал пугать их страшными историями, дополняя сюжеты прочитанных книг и образы фантастических карт порождениями собственной фантазии. В его рассказах фигурировали гигантские осьминоги, способные раздавить своими щупальцами такой большой корабль, как «Богородица», хищные саламандры размером с китов и сирены, которые издали казались обольстительными красавицами, а вблизи оказывались чудовищами со змеями вместо языков. Того, кто имел неосторожность приблизиться к сирене, она тут же заключала в объятия, дарила ему нежный поцелуй, и тогда змея проникала в гортань бедолаги и пожирала его изнутри, оставляя один обглоданный скелет.

— Вам ведь приходилось видеть блуждающие огоньки над морем? Вы, должно быть, слышали, что они предвещают появление живых мертвецов. Это души моряков-христиан, потопленных турками. Они умерли без отпущения грехов и теперь не могут отыскать дорогу к чистилищу. Эти несчастные так и томятся на дне, в развалинах своих кораблей, не догадываясь, что давно мертвы. В такие ночи, как эта, призраки с тяжкими стонами поднимаются на поверхность. Повстречав корабль, мертвецы забираются на борт и крадут все, что попадется под руку: якорь, руль, навигационные приборы, снасти и даже мачты. Но не это самое худшее, им, друзья, нужны матросы. Они хватают тех, кто зазевается, и тащат с собой в пучину, где заставляют поднимать со дна моря корабли, на которых они надеются доплыть до христианских земель. Скорее всего, мы их не встретим, но нужно быть бдительными. Увидите темные призрачные фигуры, знайте: это живые мертвецы. Они носят широкие плащи, чтобы спрятать свои скелеты.

К радости Диего, его истории повергали команду в ужас. Он рассказывал их вечером, после ужина, в час, когда люди услаждали себя ромом и табаком: полутьма усиливала эффект, и у самых впечатлительных волосы вставали дыбом. Страшные истории лишь предваряли окончательный удар. Одевшись в черное, натянув перчатки и завернувшись в плащ с толедскими пуговицами, Диего стал на несколько мгновений внезапно появляться в темных углах. Его фигура почти полностью сливалась с ночной тьмой, а лицо юноша закрывал черным платком. Вскоре кое-кто из моряков заявил, что видел по меньшей мере одного живого мертвеца. Среди команды в мгновение ока распространился слух, что дочь аудитора наслала на корабль злые чары. Недаром же у нее был запор. Никто, кроме женщины, не мог привлечь призраков. От переживаний у нервной девицы случился приступ мигрени, и капитану пришлось поделиться с ней лауданумом. Сантьяго де Леон собрал моряков на палубе и пригрозил лишить всю команду выпивки и табака, если слухи не прекратятся. Он объяснил, что блуждающие огни — обычное явление природы, газы — от разложения водорослей, а призрачные фигуры — плод воображения матросов. Ему никто не поверил, но приказу капитана пришлось подчиниться. Восстановив шаткое спокойствие, де Леон потихоньку пригласил Диего в свою каюту и предупредил его, что, если еще какой-нибудь живой мертвец вздумает разгуливать по «Богородице», он незамедлительно получит трепку.

— На этом корабле я назначаю наказания, и у меня нет никаких причин, чтобы не разукрасить вашу спину. Вам понятно, молодой де ла Вега? — спросил он, подчеркивая каждое слово.

Диего все было яснее ясного, но он не ответил, засмотревшись на висевший на шее у капитана медальон из золота и серебра с выгравированными на нем непонятными знаками. Поймав его взгляд, де Леон поспешно спрятал медальон и застегнул камзол. Он сделал это так поспешно, что Диего не посмел спросить о медальоне. Впрочем, капитан уже смягчился:

— Если повезет с ветром и мы не встретим пиратов, плавание продлится еще шесть недель. Так что заскучать ты успеешь. Вместо того чтобы пугать моих людей детскими страшилками, ты мог бы чему-нибудь поучиться. Жизнь коротка, а лишние знания никогда не помешают.

Диего уже прочел все стоящие книги на борту и научился владеть секстантом, но теперь его привлекало совсем другое искусство. Он спустился в душный трюм, где кок готовил воскресный десерт, пудинг из патоки и орехов, который команда предвкушала целую неделю. Это был генуэзец, нанявшийся на испанское торговое судно, чтобы спастись от полагавшейся ему тюрьмы: он зарубил топором свою сожительницу. Генуэзец носил не слишком подходящее имя Галилео Темпеста[15]. Прежде чем стать коком «Богородицы», Темпеста зарабатывал на жизнь, показывая фокусы на ярмарках. У него было выразительное лицо, умные глаза и виртуозно ловкие руки с подвижными, точно щупальца, пальцами. Кок умел прятать монеты так, что человек, стоявший к нему почти вплотную, не понимал, куда они деваются. В свободное время он упражнялся; а если не вертел в пальцах монеты, карты и кинжалы, то пришивал к шляпам, башмакам, подкладкам и манжетам потайные карманы, чтобы прятать разноцветные платки и живых кроликов.

— Меня послал капитан, сеньор Темпеста, чтобы вы научили меня всему, что знаете, — без обиняков заявил Диего.

— Я не много знаю о приготовлении пищи, юноша.

— Меня больше интересуют фокусы.

— Об этом нельзя рассказать, нужно смотреть и учиться, — ответил Галилео Темпеста.

Остаток путешествия он обучал мальчика своим трюкам так же самозабвенно, как капитан предавался беседам с ним: до встречи с Диего никто не проявлял такого внимания к их персонам. Спутся сорок один день Диего мог, помимо всего прочего, проглотить золотой дублон и извлечь его невредимым из своего феноменального уха.

«Богородица» шла из Портобело на север, вдоль береговой линии. На широте Бермуд корабль пересек Атлантику и через несколько недель бросил якорь у Азорских островов, чтобы запастись свежей водой и провизией. На вулканическом архипелаге, принадлежавшем Португалии, останавливались китобои со всего света. Судно причалило к острову Флорес, который встретил его в праздничном убранстве из гортензий и роз. Матросы вдоволь напились вина и наелись местного густого супа, устроили несколько потасовок с американскими и норвежскими китобоями и, чтобы достойно завершить пребывание на острове, приняли участие в традиционном бое быков. Мужское население острова, в основном приезжие моряки, бежали перед быками по прямым городским улицам, громко выкрикивая слова, запрещенные на борту «Богородицы». Хорошенькие женщины в кружевных мантильях и с цветами в волосах наблюдали за ними с безопасного расстояния, пока священник и две монахини готовились перевязывать раненых и причащать умирающих. Диего знал, что любой бык двигается быстрее, чем самый быстроногий человек, но его можно раздразнить: от гнева животное слепнет. За свою жизнь мальчик повидал достаточно быков и совершенно их не боялся. Он даже сумел спасти Галилео Темпесту, которого неизбежно должны были проткнуть рогом. Подбежав, мальчик ударил быка палкой, чтобы тот повернул в другую сторону, а фокусник влетел прямиком в куст гортензии под дружный хохот соперников. Теперь уже Диего уносил ноги, а бык преследовал его по пятам. Многие смельчаки были ранены или контужены, но ни один не погиб. Так случилось впервые за всю историю бегов, и жители островов не знали, доброе это предзнаменование или дурное. Всему свое время. Во всяком случае, Диего приветствовали как героя. В знак благодарности Галилео Темпеста подарил ему марокканский кинжал с секретной пружиной, убиравшей лезвие внутрь рукояти.

Оставалось еще несколько недель пути. Подгоняемое ветром, судно, не задерживаясь, прошло мимо Кадиса и направилось в узкий Гибралтарский пролив, ворота в Средиземное море, которые контролировали англичане, союзники Испании и враги Наполеона. Без остановки проследовав вдоль берега, корабль бросил якорь в Барселоне. Так закончилось путешествие Диего и Бернардо. Древний каталонский порт напоминал лес корабельных снастей. Там были суда со всего света, всех типов и размеров. Учитывая впечатление, которое на мальчиков произвела Панама, легко можно представить, насколько их ошеломила встреча с Барселоной. Величественный профиль города с крепостными стенами, колокольнями и башнями вырисовывался на фоне свинцового неба. С воды Барселона казалась сказочным городом, но, как только угасли солнечные лучи, ее вид изменился. Мальчикам пришлось переночевать на корабле. Наутро Сантьяго де Леон приказал спустить шлюпки, к которым тут же ринулись матросы и сгоравшие от нетерпения пассажиры. В маслянистой воде сновали сотни шлюпок, воздух наполнялся криками множества чаек.

Диего и Бернардо простились с капитаном, Галилео Темпестой и остальной командой. Матросы, которым не терпелось истратить свою выручку на выпивку и женщин, ссорились из-за мест в шлюпках, пока худосочный аудитор поддерживал под руку дочь, едва не потерявшую сознание от смрада. По мере приближения к городу зловоние только усиливалось. Оживленный и красивый порт был в то же время немыслимо грязен, его наводняли нищие, под ногами у которых сновали крысы размером с небольшую собаку. Босые ребятишки шлепали по грязным канавам, из окон верхних этажей с криком «поберегись!» выливали на улицу нечистоты. Прохожим приходилось посторониться. Барселона была одним из самых густонаселенных городов в мире: в ней жили сто пять тысяч человек. Зажатому между морем и горами, окруженному крепкими стенами и охраняемому Цитаделью городу оставалось расти только в высоту. В Домах надстраивали новые этажи, чтобы пустить квартирантов в крошечные душные каморки. По пристани сновали иностранцы в самых немыслимых нарядах, бранившиеся на разных языках, матросы во фригийских колпаках несли на плечах попугаев, согбенные грузчики перетаскивали тяжелые тюки, грубые торговцы предлагали копченое мясо и сосиски, искусанные вшами нищие просили подаяния, ловкие воришки шарили глазами по толпе. Дешевые проститутки обходили улицы в поисках заработка, а дорогие — с высокомерным видом разъезжали в каретах, как настоящие дамы. Французские солдаты ходили стаями, нарочно задевая прохожих стволами мушкетов. У них за спиной горожане показывали непристойные жесты и плевали на мостовую. И все же омытый серебристыми морскими водами город был прекрасен. Диего и Бернардо с трудом держались на ногах: они почти разучились ступать по твердой земле. Поддерживая друг друга, братья старались справиться с дрожью в коленях и сориентироваться в пространстве.

— И что теперь, Бернардо? Мы решили, что сначала наймем экипаж и постараемся отыскать дом дона Томаса де Ромеу. Ты считаешь, что сначала нужно позаботиться о багаже? Что ж, ты прав…

Диего продвигался вперед, говоря сам с собой, а Бернардо следовал за ним на шаг позади, опасаясь, как бы у его рассеянного брата не похитили сумку. Миновали рынок, где над кучами требухи и рыбьих голов роились мухи и дородные торговки продавали дары моря. Тут им повстречался похожий на петуха человек в голубом камзоле с золотыми галунами и треуголке поверх белого парика. Диего решил, что перед ним генерал, никак не меньше. Он поприветствовал незнакомца глубоким поклоном, обмахнув мостовую своей калифорнийской шляпой.

— Сеньор Диего де ла Вега? — нерешительно осведомился незнакомец.

— К вашим услугам, кабальеро, — ответил Диего.

— Я не кабальеро, я Жорди, кучер дона Томаса де Ромеу. Меня послали за вами. Потом я вернусь за вашим багажом, — процедил сквозь зубы его собеседник, решивший, что «мальчишка из колоний» смеется над ним.

Побагровев, словно свекла, Диего нахлобучил шляпу и двинулся за своим проводником. Бернардо давился от смеха. Жорди отвел братьев к потрепанному экипажу, в котором их ожидал мажордом семьи де Ромеу. Экипаж проехал по извилистым, мощенным камнем улочкам и скоро вкатил в квартал городских богачей. Резиденция Томаса де Ромеу представляла собой огромный трехэтажный дом, возвышавшийся над двумя церквями. Мажордом заметил, что колокольный звон больше не докучает жителям дома: французы отрезали у колоколов языки, чтобы наказать священников, сочувствовавших партизанам. Пораженные размером дома, Диего и Бернардо в замешательстве остановились на пороге. Жорди проводил Бернардо в помещение для слуг, а мажордом повел Диего по парадной лестнице. Они миновали анфиладу мрачных, холодных комнат, где на стенах висели потертые гобелены и старое оружие. Наконец юноша оказался в запыленной библиотеке, слабо освещенной несколькими свечами и огнем из камина. Томас де Ромеу принял Диего с распростертыми объятиями, как долгожданного гостя.

— Какая честь для меня, что Алехандро де ла Вега доверил мне своего сына, — объявил он. — С этой минуты, дон Диего, ты член нашей семьи. Мои дочери и я постараемся, чтобы ты был доволен и ни в чем не нуждался.

Это был тучный сангвиник пятидесяти лет от роду, с громовым голосом, густыми бакенбардами и косматыми бровями. Высокомерный вид хозяина дома смягчала радушная улыбка. Дон Томас курил сигару, на столе перед ним стоял бокал хереса. Любезно расспросив Диего о путешествии, семье и делах в Калифорнии, он позвонил к колокольчик, чтобы позвать мажордома, и приказал ему проводить гостя в его комнату.

— Мы ужинаем в десять. Переодеваться не требуется, будут только свои, — сказал де Ромеу.

В этот вечер в громадной столовой, обставленной ветхой мебелью, служившей нескольким поколениям семейства, Диего познакомился с дочерьми Томаса де Ромеу. Едва бросив взгляд на старшую, Хулиану, юноша подумал, что перед ним самая красивая девушка в Европе. Возможно, это было некоторым преувеличением, но Хулиана и слыла первой красавицей Барселоны, совсем как мадам Рекамье в Париже, в его лучшие дни. Ее плавная походка, точеные черты, контраст между темно-каштановыми волосами и молочной кожей и малахитовые глаза производили на мужчин чарующее впечатление. Девушка давно потеряла счет потенциальным женихам и решительно отвергала бесчисленные предложения руки и сердца. Злые языки поговаривали, что Томас де Ромеу планирует существенно упрочить свое положение в обществе, выдав дочь за кого-нибудь вроде наследного принца. Однако они ошибались. Томасу де Ромеу не была свойственна подобная расчетливость. Хулиана была не только красивой, но и добродетельной, образованной, чувствительной. Она прекрасно играла на арфе и посвящала много времени благотворительности. Когда красавица появилась в столовой в легком платье из белого муслина, перехваченном под грудью бархатной зеленой лентой и открывавшем длинную шею и округлые алебастровые руки, в атласных туфельках и с жемчужной диадемой в темных волосах, Диего почувствовал, что у него подгибаются колени и туманится взор. Он наклонился, чтобы поцеловать девушке руку, и, потеряв над собой контроль, обрызгал ее слюной. Ужаснувшись, юноша пробормотал сбивчивые извинения, а прелестная нимфа ответила ему любезной улыбкой, незаметно вытирая тыльную сторону ладони.

Исабель, напротив, была настолько некрасива, что никто не принял бы ее за сестру Хулианы. Девочке сровнялось одиннадцать лет, но выглядела она значительно моложе. Это был нескладный тощий ребенок с кривыми зубами и острыми коленками. Слегка косивший глаз придавал ей рассеянный и обманчиво невинный вид, хотя характер у Исабель был совсем не сахар. Картину дополняли торчащие во все стороны волосы, которые не могла усмирить и дюжина лент, тесноватое желтое платье и грубые сиротские ботинки. Бернардо как-то заметил, что во время первой встречи Исабель показалось ему скелетом с мохнатой гривой, в которой хватило бы волос на целых две головы. Диего, околдованный красотой старшей сестры, почти не глядел на девочку, однако Исабель, нисколько не таясь, изучила его с головы до ног, отметив старомодный костюм, варварский говор, манеры столь архаичные, как и одежда, и, само собой, оттопыренные уши. Она решила, что юный пришелец из Вест-Индии совсем рехнулся, если рассчитывает произвести впечатление на ее сестру. Исабель подумала, что большой город скоро изменит юношу почти до неузнаваемости. Оставалось надеяться, что его обаяние, стройная осанка и янтарные глаза никуда не денутся.

На ужин подали наваристый суп, mar i muntanya[16], в котором рыба сочеталась с мясом, салаты, сыры, а на десерт каталонские сливки и красное вино из семейных виноградников. Диего ужаснулся, представив, что с таким меню дон Томас едва ли доживет до старости, а его дочки скоро растолстеют, совсем как их отец. Народ в Испании голодал, но на ежедневном рационе знати это никоим образом не сказывалось. После еды все перешли в одну из неуютных гостиных, и Хулиана до поздней ночи услаждала слух присутствующих игрой на арфе под аккомпанемент жалобного, мяукающего клавесина, на котором играла Исабель. Когда для Барселоны было еще слишком рано, а для Диего слишком поздно, появилась дуэнья по имени Нурия и увела с собой девочек. Это была женщина лет сорока, с прямой спиной и приятным лицом, которую портили сурово поджатые губы и чрезмерно строгий наряд. Обычно она носила накрахмаленное черное платье и чепец, завязанный под подбородком шелковым шнурком. О ее появлении заблаговременно возвещали шорох юбок, скрип ботинок и звяканье ключей. Окинув Диего неприветливым взглядом, дуэнья нехотя обозначила реверанс.

— Как быть с этим индейцем, Бернардо кажется? — спросил ее Томас де Ромеу.

— Если можно, сеньор, я хотел бы, чтобы он поселился со мной. Мы с ним как братья, — вмешался Диего.

— Конечно, мой мальчик. Позаботься об этом, Нурия, — велел удивленный де Ромеу.

Как только Хулиана ушла, Диего почувствовал смертельную усталость и потерял интерес к беседе, однако ему еще целый час пришлось выслушивать рассуждения хозяина дома о политике.

— Жозеф Бонапарт — искренний и просвещенный человек, он говорит по-испански и даже бывает на корриде, — сказал де Ромеу.

— Но он узурпировал испанский трон, — возразил Диего.

— Карлос Четвертый оказался не достоин своих предков. Королева порочна, наследник Фердинанд бездарен, ему не доверяют даже его собственные родители. Эта семейка не должна нами править. А французы несут прогресс. Если королю Иосифу Первому позволят править, вместо того чтобы воевать, он выведет страну из мрака. Французская армия непобедима, а наша полностью разбита, не хватает коней, оружия, обуви, солдаты сидят на хлебе и воде…

— Но испанский народ, несмотря ни на что, сопротивляется врагу, — прервал его Диего.

— Партизаны, все как на подбор, либо безумцы, либо бандиты. Их подстрекают фанатики и церковники. Чернь сама не знает, за что дерется, у нее нет убеждений, одна лишь слепая ярость.

— Я много слышал о жестокости французов.

— Эта жестокость обоюдна, мой юный друг. Партизаны убивают не только французов, но и своих соотечественников, которые помогают врагам. Каталонцы хуже всех, они творят невообразимые зверства. Маэстро Франсиско де Гойя смог изобразить этот кошмар на своих рисунках. В Америке о нем слышали?

— Нет, сеньор.

— Когда вы увидите эти рисунки, дон Диего, вы поймете, что в этой войне нет правых и виноватых, обе стороны хороши, — вздохнул де Ромеу и заговорил о другом.

В последующие месяцы Диего де ла Вега понял, насколько запутаны испанские дела и как мало знают о них у него дома. Его отец привык видеть лишь черное и белое, но о происходящем в Европе нельзя было судить столь примитивно. В первом письме домой Диего рассказал о своем путешествии и впечатлениях от Барселоны, описав каталонцев вспыльчивыми, гордыми и трудолюбивыми людьми, ревностно охраняющими собственную честь. Несмотря на славу скупцов, они оказались на редкость великодушными. Правда, платить налоги не любили, в особенности французам. Кроме того, юноша подробно рассказал о семействе де Ромеу, не упомянув о своей беззаветной влюбленности в Хулиану, которую ему приходилось скрывать, чтобы не оскорбить ненароком гостеприимных хозяев. Во втором письме юноша затронул тему политики, хотя предполагал, что, пока письмо дойдет до колоний, положение может в корне измениться.

Сеньор,

я здоров и много учусь, особенно философии и латыни в Гуманитарном колледже. Вы, должно быть, будете рады узнать, что маэстро Мануэль Эскаланте принял меня в свою академию и удостоил своей дружбой — честь, которой я, вне всякого сомнения, недостоин. Возьму на себя смелость сообщить Вам кое-что о положении, в котором мы все оказались. Ваш друг дон Томас де Ромеу стал офранцуженным. Другие либералы тоже выступают за реформы и прогресс, но тем не менее ненавидят французов. Они боятся, что Наполеон поработит Испанию, а дон Томас де Ромеу, напротив, полагает, что французское владычество пойдет всем во благо.

Выполняя Ваше распоряжение, я посетил донью Эулалию де Калъис. Эта дама заверила меня, что знать, Католическая церковь и народ с нетерпением ждут возвращения законного наследника, которого все называют Желанным. На самом деле народ равно ненавидит знать, французов и либералов, не желает никаких перемен и самоотверженно борется с врагом, вооруженный топорами, вилами, ножами, палками и всем, что под руку попадется.