— Я хочу обладать ими, бабушка.

— Для этого придется пройти множество испытаний и не плакать, — сухо ответила Белая Сова.

С этого дня Диего и Бернардо начали исследовать пещеры. Сначала они отмечали свой путь, выкладывая на полу камешки, потом научились ориентироваться по рисункам на стенах. Братья изобретали свои собственные обряды, вдохновленные рассказами Белой Совы. Они просили Великого Духа индейцев и Бога падре Мендосы, чтобы на них снизошло Окауе, но никакого пламени из-под земли не появлялось. Как-то раз друзья выкладывали на полу магический круг из тридцати шести камней, как учила бабушка. Когда они сдвинули с места большой круглый камень, который собирались поместить в центр круга, перед ними открылся узкий проход. Щуплый и ловкий Диего забрался в него и обнаружил длинный тоннель шириной в человеческий рост. Вооружившись свечами, кирками и лопатами, братья за несколько недель расширили проход. Однажды Бернардо ударом лопаты вскрыл узкий пролом, откуда проникал дневной свет. К немалому удивлению мальчиков, оказалось, что тоннель ведет точно в огромный камин гостиной дома де ла Веги. Вместо приветствия они услышали глухой бой настенных часов. Спустя много лет Диего узнал, что его мать специально решила построить дом поближе к священным пещерам.

Братья укрепили известковые стены тоннеля досками и камнями и приделали к выходу из него маленькую дверцу, замаскировав ее в кирпичной кладке камина. Камин, такой большой, что в нем поместилась бы корова, располагался в гостиной, никогда не видевшей гостей и служившей де ла Веге чем-то вроде кабинета. Неудобная и грубая мебель, словно на продажу, выстроилась вдоль стены, собирая пыль и впитывая прогорклый запах жира. Огромная картина на стене изображала худого и оборванного святого Антония, поправшего дьявола. Такие страшилища были в большой моде, их специально заказывали в Испании. На почетном месте помещались жезл и мантия алькальда, которые хозяин дома использовал на официальных церемониях. Среди обязанностей городского головы были и важные дела, например проектирование улиц, и сущие пустяки вроде запрета на исполнение серенад. Если бы этот вопрос оставили на усмотрение влюбленных сеньорит, поселок лишился бы ночного сна. С потолка свисала разлапистая железная люстра, но ни у кого не хватало терпения зажигать на ней все сто пятьдесят свечей, и гостиную обычно освещали простые масляные лампы. Камин никогда не топили, хотя несколько бревен всегда были наготове. Диего и Бернардо полюбили возвращаться с купания подземным ходом и, словно призраки, появляться из темного жерла камина. Они поклялись, что будут хранить свою тайну и станут входить в пещеру только с добрыми намерениями, чтобы в один прекрасный день обресхи Окауе.

Пока Белая Сова заботилась о том, чтобы мальчики не забывали своих туземных корней, Алехандро де ла Вега старался воспитать Диего настоящим идальго. Однажды из Европы прибыли подарки от Эулалии де Кальис. Педро Фахес скоропостижно скончался в Мехико, не выдержав очередной истерики своей жены. Он свалился, как мешок, к ее ногам, навсегда наградив супругу угрызениями совести. Лишь овдовев, Эулалия поняла, как сильно была привязана к покойному супругу. Никто не смог бы заменить ей покойного мужа, храброго воина, охотника на медведей, единственного человека, который не покорился ей. При жизни супруга Эулалия не питала к нему особой нежности, но, увидев его в гробу, ощутила острую боль, которая уже не отпускала ее, лишь немного притупляясь с годами. Наконец, устав плакать, она последовала совету друзей и духовника и вместе с сыном вернулась в Барселону, надеясь на поддержку своих могущественных родственников. Время от времени она писала своей бывшей подопечной Рехине письма на бумаге с вытесненным золотом фамильным гербом. В одном из писем Эулалия сообщила, что ее маленький сын умер во время эпидемии и она осталась совсем одна. Присланные подарки были довольно потрепаны, ведь им пришлось пересечь множество морей, прежде чем достигнуть Лос-Анхелеса. Рехина получила модные наряды, башмаки на каблуках, шляпы с перьями и украшения, которые она почти не носила. Алехандро де ла Веге предназначались черный плащ, подбитый шелком, с толедскими пуговицами из чеканного серебра, несколько бутылок лучшего испанского хереса, набор дуэльных пистолетов, инкрустированных перламутром, итальянский кинжал и «Трактат о фехтовании и справочник дуэлянта» маэстро Мануэля Эскаланте. Как объяснялось на первой странице, это было собрание «последних наставлений участникам поединков на шпагах и кинжалах».

Эулалия де Кальис не могла бы придумать лучшего подарка. Алехандро де ла Вега очень давно не практиковался в фехтовании, но благодаря учебнику мог освежить свои навыки и приступить к обучению сына. Для Диего заказали кинжал, стеганые доспехи и миниатюрную маску. Алехандро завел обычай тренироваться с ним по два часа в день. У мальчика обнаружились недюжинные способности к фехтованию, однако, к большому огорчению отца, он не воспринимал занятий всерьез, считая их новой увлекательной игрой. Алехандро беспокоила чрезмерная привязанность Диего к своему молочному брату, которая казалась ему проявлением слабости и неуместного мягкосердечия. Де ла Вега тепло относился к Бернардо, который родился у него на глазах, и выделял его среди других индейцев, но при этом не забывал о сословных и расовых различиях. Алькальд верил, что эти различия даны Богом, чтобы спасти землю от хаоса. Взять хотя бы Францию, в которой революция перевернула все вверх дном. В этой стране все различия стерлись, было непонятно, что к чему, и власть переходила из рук в руки, как монета. Алехандро молился, чтобы ничего подобного не произошло в Испании. Он понимал, что династия бездарных монархов неотвратимо толкает страну в пропасть, но никогда не ставил под сомнение божественную сущность монархии и не сомневался в абсолютном превосходстве своей расы, нации и веры. Де ла Вега полагал, что Бернардо и Диего не равны от рождения, и чем скорее они это поймут, тем лучше. Бернардо легко смирился с таким положением вещей, но Диего подобные разговоры доводили до слез. Рехина не собиралась покоряться мужу и продолжала привечать Бернардо как собственного сына. В ее племени один человек мог превзойти другого не происхождением, а лишь мудростью или храбростью, а говорить, кто из двух мальчишек отважней или умнее, было рано.

Диего и Бернардо расставались только на ночь, когда каждый из них укладывался спать рядом со своей матерью. Одна и та же собака покусала их, их жалили пчелы из одних и тех же ульев, они одновременно переболели корью. Когда одному из них случалось напроказить, никто не давал себе труда выявить виновного; обоих бок о бок раскладывали на лавке и прописывали одинаковое число розог, а они мужественно терпели справедливое наказание. Все, кроме Алехандро де ла Веги, считали мальчиков братьями: они не только были неразлучны, но и очень походили друг на друга. Солнце одинаково опалило их кожу, так что она стала смуглой, будто древесная кора, Ана шила им одинаковые льняные штаны, Рехина стригла их волосы на индейский манер. Нужно было присмотреться внимательнее, чтобы увидеть, что у Бернардо благородные черты индейца, а Диего — высокий и тонкий, с материнскими глазами цвета карамели. Братья учились фехтовать согласно указаниям маэстро Эскаланте, управляться с кнутом и лассо, висеть на карнизе вниз головой, зацепившись ступнями, словно летучие мыши. Индейцы научили их нырять на глубину, чтобы отрывать моллюсков от скал, подолгу выслеживать добычу, мастерить луки и стрелы, терпеть боль и усталость без всяких жалоб.

Алехандро де ла Вега брал мальчиков на родео, и они, вооружившись лассо, помогали ему клеймить скот. Это была единственная хозяйственная обязанность идальго, скорее забава, чем тяжелый труд. На родео собирались все окрестные помещики со своими детьми, колонисты-скотоводы и индейцы. Животных окружали, разделяли на группы и ставили на них клейма, которые затем регистрировали в книге, чтобы избежать неразберихи и воровства. Тогда же забивали скот, сдирали шкуры, солили мясо и заготавливали жир. Королями родео были нукеадоры, знаменитые наездники, способные на полном скаку убить быка ударом кулака в затылок. Контракт с ними заключали заблаговременно, на год вперед. Нукеадоры приезжали из Мехико и с американских пастбищ на специально обученных конях, вооруженные длинными обоюдоострыми кинжалами. Когда быки падали наземь, на них набрасывались обдирщики, способные за несколько минут целиком снять шкуру. Затем за дело принимались резчики мяса и напоследок индианки, которым предстояло собрать жир, перетопить его в огромных котлах и перелить в бурдюки из бычьих пузырей или кишок. Заодно женщины дубили кожи, стоя на коленях и выскребая их заостренными камнями. Животные бесились от запаха крови, и ни разу не обошлось без того, чтобы быки не выпотрошили нескольких коней или не подняли на рога какого-нибудь бедолагу. Вообразите огромные стада, вздымающие на бегу клубы пыли! Публика не спускала восхищенных глаз со скотоводов в белых шляпах, которые ловко сидели верхом на своих скакунах, над головами у них плясали лассо, а на поясах сверкали кинжалы; хрип поверженного скота сливался с восторженными криками и собачьим лаем; запах выступавшей на бычьих боках пены и пота скотоводов мешался с таинственным ароматом индианок, который навсегда лишал мужчин покоя.

Когда родео кончалось, в поселке на несколько дней воцарялось шумное веселье. Богачи и бедняки, индейцы и белые, молодежь и немногочисленные старики праздновали вместе. Еда и питье были в изобилии; пары танцевали, пока не падали от головокружения, под аккомпанемент выписанных из Мехико музыкантов; петушиные и собачьи бои сменялись схватками быков, медведей и людей. Иные за ночь проигрывали все, что заработали на родео. На третий день падре Мендоса служил мессу. Он хлыстом сгонял пьяниц в церковь и с мушкетом в руке заставлял соблазнителей жениться на обесчещенных девушках, чтобы спустя девять месяцев не возникало скандалов из-за детей неизвестных отцов.

После родео требовалось уничтожить дикие табуны, чтобы освободить пастбища для скота. Диего всегда сопровождал скотоводов, а Бернардо был с ними только раз и долго не мог опомниться от ужасного зрелища. Всадники окружали табун, пугали лошадей выстрелами и собачьим лаем и галопом гнали их к обрыву. Лошади сыпались с кручи сотнями, одни на других, сворачивая себе шеи или ломая ноги при падении. Те, кому повезло, погибали сразу, остальные агонизировали по нескольку дней в туче москитов и зловонии от разлагающегося мяса, привлекавшем медведей и стервятников.

Два раза в неделю Диего посещал миссию Сан-Габриэль, где падре Мендоса давал ему начатки образования. Бернардо неизменно сопровождал брата, и в конце концов падре Мендоса стал допускать его в класс, хотя считал, что знания индейцам не нужны и даже опасны. Образование могло подвигнуть их к бунту. Бернардо был не столь сообразителен, как Диего, но привык брать упорством и ночи напролет твердил уроки, рискуя сжечь себе ресницы в пламени свечи. Его сдержанный, спокойный нрав контрастировал с шумной веселостью Диего. Бернардо преданно следовал за другом во всех его сумасбродных проделках и со смирением принимал наказания. Окрепнув, он стал защищать молочного брата, которого считал особенным человеком, вроде героев сказаний Белой Совы.

Диего, для которого спокойно находиться в помещении было мукой, старался поскорее усвоить урок и вырваться из-под опеки падре Мендосы. Наука влетала ему в одно ухо, и мальчик старался затвердить знания, прежде чем они вылетят через другое. Он ловко скрывал свою рассеянность от падре Мендосы, но, помогая Бернардо, учился и сам. Диего был так же неутомим в играх и проказах, как его брат в учении. После долгих препирательств друзья пришли к соглашению, что Диего будет учить Бернардо, если тот станет тренироваться вместе с ним в обращении с лассо, кнутом и шпагой.

— Не понимаю, зачем учить вещи, которые никогда не пригодятся! — воскликнул Диего однажды, когда провел несколько часов, повторяя одни и те же сатирические куплеты на латыни.

— Все пригодится рано или поздно, — отвечал Бернардо. — Это как шпага. Наверняка я никогда не стану драгуном, но будет не лишним научиться владеть ею.

Мало кто в Верхней Калифорнии умел читать и писать. Миссионеры, по большей части люди крестьянского происхождения, грубоватые и недалекие, по крайней мере знали грамоту. Книг было мало, а в письмах обычно содержались дурные вести, так что никто не торопил священников с их чтением. Однако Алехандро де ла Вега отлично понимал пользу образования и вел отчаянную борьбу за то, чтобы выписать из Мехико учителей. Тогда Лос-Анхелес уже не был бы просто городишком о трех улицах; он превратился бы в настоящий торговый и культурный центр. Столица была слишком далеко, так что и многие административные вопросы решались в Лос-Анхелесе. За исключением военных и крупных помещиков, большинство населения поселка составляли метисы, и наличие образования позволило бы им хоть немного отличаться от индейцев. В поселке уже были арена для корриды и бордель, в котором трудились три метиски и одна пышнотелая мулатка из Панамы, которая брала с гостей вдвое больше, чем ее товарки. Ратуша одновременно служила зданием для судебных заседаний и театром, где обычно представлялись испанские оперетты, моралистические драмы и патриотические действа. На площади Армас, где по вечерам прогуливалась под присмотром матерей холостая молодежь — юноши с одной стороны, девушки с другой, — построили ротонду для оркестра. Гостиницы еще не было; до появления первого постоялого двора оставалось десять лет. Путешественники находили кров в богатых домах, хозяева которых никому не отказывали в своем гостеприимстве; чтобы упрочить торжество прогресса, Алехандро хотел основать еще и школу, но никто не разделял его рвения. Алькальду пришлось построить первую в провинции школу на собственные деньги.

Школа открылась как раз тогда, когда Диего исполнилось девять лет, и падре Мендоса объявил, что научил его всему, что знал сам, за исключением церковных обрядов и экзорцизма. Новая школа представляла собой темный и пыльный, словно карцер, барак, расположенный на углу главной площади. В классной комнате стояла дюжина железных скамеек. На почетном месте, у доски, висел хлыст с семью хвостами. Учитель оказался из тех ничтожных людишек, которых малейшая капля власти делает жестокими бестиями. Диего имел несчастье быть одним из его первых учеников, вместе с горсткой других мальчишек, отпрысков знатнейших семей поселка. Бернардо учиться не позволили, несмотря на мольбы Диего. Алехандро де ла Вегу восхищала тяга мальчика к знаниям, но учитель заявил, что тотчас же попросит расчет, если порог «приличного учебного заведения» перешагнет хоть один индеец. Диего учился прилежно, не из страха перед наказанием, а для того, чтобы передать полученные знания Бернардо.

Среди учеников был один по имени Гарсия, сын испанского солдата и хозяйки таверны, мальчик без особых способностей, жирный, с плоскими ступнями и глуповатой улыбкой, излюбленная жертва учителя и других учеников, которые мучили его непрерывно. Диего, не способный закрыть глаза на такую несправедливость, вступился за толстяка, чем заслужил его собачью преданность.

Из-за работы в поле и миссионерских обязанностей у падре Мендосы не доходили руки поправить поврежденный во время восстания потолок. Тогда индейцев остановил взрыв, который потряс здание до самого фундамента. Всякий раз, вознося гостию, чтобы пресуществить ее во время мессы, священник с тревогой глядел на шаткие балки и говорил себе, что их надо починить, пока не случилось беды, но тут же принимался за другие дела и забывал о своем намерении до следующей мессы. Тем временем термиты постепенно пожирали дерево, и наконец произошло то, чего боялся падре Мендоса. По счастью, большого количества жертв удалось избежать. Это случилось во время одного из многочисленных землетрясений, привычных для края, в котором даже главная река называлась Хесус-де-Лос-Темблорес[10]. Потолок обрушился на одного только падре Альвеара, клирика, который приехал из Перу, чтобы побывать в миссии Сан-Габриэль. Прибежавшие на грохот неофиты тотчас же принялись раскапывать несчастного. Большая балка придавила священника, словно таракана. Перуанцу по всему полагалось отправиться на небеса, ведь он пробыл под обломками слишком долго и почти истек кровью. Однако Бог, по словам падре Мендосы, сотворил чудо, и, когда пострадавшего наконец извлекли из развалин, он все еще дышал. Падре Мендосе хватило одного взгляда, чтобы понять, что его скудные познания в медицине не помогут спасти раненого, даже при поддержке божественного провидения. Он немедленно отправил одного из жителей миссии на поиски Белой Совы. За эти годы падре не раз убеждался в том, что индейцы не зря почитают эту мудрую женщину.

На следующий день Диего и Бернардо прискакали в миссию на чистокровных скаковых конях, которых Алехандро де ла Вега прислал в подарок священнику. Неофиты не отходили от раненого, и мальчики, отведя коней в стойло, стали с любопытством наблюдать за небывалым зрелищем. Происходящее напоминало захватывающий спектакль. Вскоре в миссии появилась Белая Сова. Хотя ее лицо избороздили новые морщины и волосы еще сильней побелели, она очень мало изменилась, это была все та же сильная и вечно молодая женщина, которая десятью годами раньше появилась на гасиенде де ла Веги, чтобы спасти Рехину от смерти. В этот раз она снова несла мешок с целебными травами. Поскольку индианка отказывалась учить испанский, а запас индейских слов у падре Мендосы был очень скудным, Диего предложил себя в качестве переводчика. Раненого положили на стол из необструганных досок, а вокруг сгрудились все обитатели Сан-Габриэля. Белая Сова внимательно исследовала раны пострадавшего, перевязанные падре Мендосой, но не отважилась сшивать их, потому что кости были раздроблены.

Ощупав чуткими пальцами все тело несчастного, целительница огласила свой вердикт:

— Скажи белому, что все можно вылечить, кроме ступни, которая загноилась. Сначала я отрежу ее, затем займусь всем остальным.

Диего перевел, не понижая голоса, ведь падре Альвеара все считали почти покойником, но, услышав диагноз, умирающий широко раскрыл свои горящие глаза.

— Я предпочитаю умереть сразу, ведьма, — сказал он очень твердо.

Белая Сова не обратила на его слова никакого внимания. Падре Мендоса силой разжал больному рот, как делал с детьми, которые отказывались пить молоко, и вставил туда свою знаменитую воронку. Через нее влили пару ложек снадобья цвета ржавчины, которое Белая Сова извлекла из своего мешка. Пока мыли щелочью пилу и готовили тряпки, чтобы сделать перевязку, падре Альвеар погрузился в глубокий сон, от которого очнулся только через десять часов, когда культя уже перестала кровоточить. Белая Сова наложила на остальные раны дюжину швов, намазала больного таинственными мазями и обернула паутиной и бинтами. Падре Мендоса повелел, чтобы неофиты, сменяя друг друга, молились день и ночь без перерыва об исцелении раненого. Такой метод дал результаты. Наперекор всему падре Альвеар поправился достаточно быстро и спустя полтора месяца смог возвратиться на корабле в Перу.

Бернардо ампутация привела в ужас, а Диего куда больше занимало волшебное бабкино снадобье. С тех пор, оказываясь в индейской деревне, он умолял Белую Сову раскрыть ему секрет удивительного зелья, но она всегда отказывалась открывать тайну несмышленому мальчишке, который наверняка стал бы использовать его для каких-нибудь жестоких проделок. Не убоявшись наказания, Диего украл тыкву с сонным эликсиром, поклявшись себе, что не станет ампутировать ближним конечности и постарается использовать зелье для благих целей. Однако, как только в руках у мальчика оказалось сокровище, он тут же начал придумывать новые шалости. Случай опробовать снадобье представился в жаркий июньский полдень, когда братья возвращались домой после купания. Плавание было единственной забавой, в которой сильный, терпеливый и выносливый Бернардо превосходил своего друга. Пока Диего задыхался и изнурял себя, пытаясь плыть навстречу волнам, Бернардо часами поддерживал перемежающийся ритм своего дыхания и движений, отдавшись таинственным потокам с глубины моря. Если приплывали дельфины, они тотчас окружали Бернардо. Так же вели себя кони, даже дикие. Когда никто не отваживался приблизиться к разгорячившемуся жеребенку, к нему осторожно подходил Бернардо, обнимал его и шептал ему на ухо заветные слова, пока животное не успокаивалось. Во всем районе не было никого, кто усмирял бы коней быстрее и лучше, чем этот индейский мальчик. В тот вечер друзья услышали крики Гарсии, которого снова мучили школьные задиры. Их было пятеро, и руководил ими Карлос Алькасар, самый старший и вредный ученик в школе. Мозгов у Алькасара было не больше, чем у клопа, но их вполне хватало, чтобы выдумывать жестокие шалости. На этот раз мальчишки раздели Гарсию, привязали его к дереву и снизу доверху вымазали медом. Толстяк визжал как резаный, а пятеро палачей зачарованно наблюдали за тучей москитов и вереницей муравьев, готовых атаковать жертву. Оценив ситуацию, Диего и Бернардо поняли, что находятся в явном меньшинстве. Они не могли драться с Карлосом и его сторонниками, а позвать на помощь было бы трусостью. Диего, улыбаясь, подошел к одноклассникам, а за его спиной Бернардо стискивал зубы и кулаки.

— Что вы делаете? — спросил он, как если бы это не было очевидно.

— Ничего такого, что касалось бы тебя, идиот, если только не хочешь кончить так же, как Гарсия, — ответил Карлос. Раздался дружный хохот всей банды.

— Мне вообще-то все равно, но я думал использовать толстяка как приманку для медведя. Было бы жаль потратить столь прекрасный жир на муравьев, — сказал Диего безразлично.

— Медведя? — хрюкнул Карлос.

— Меняю Гарсию на медведя, — пообещал Диего с томным вздохом, ковыряя палочкой ногти.

— Где ты собираешься взять медведя? — спросил палач.

— Это моя забота. Я собираюсь привести его живым и с сомбреро на голове. Я могу подарить его тебе, Карлос, если ты хочешь, но для этого мне нужен Гарсия, — объявил Диего.

Мальчишки вполголоса посовещались, пока Гарсия исходил холодным потом, а Бернардо чесал в затылке, полагая, что на этот раз Диего переоценил свои силы. Способ ловли живых медведей для корриды требовал сил, сноровки и добрых коней. Несколько опытных верховых набрасывали на зверя лассо и тащили его за собой, а охотник, служивший приманкой, шел впереди, дразня зверя. Так медведя приводили к загону. Такая забава могла обойтись слишком дорого. Случалось, что медведь, способный обогнать любого коня, вырывался и бросался на охотников.

— Кого возьмешь с собой? — спросил Карлос.

— Бернардо.

— Этого неотесанного индейца?

— Мы с Бернардо сделаем это вдвоем, как только получим Гарсию в качестве наживки, — сказал Диего.

На том и порешили. Диего и Бернардо развязали Гарсию и помогли ему умыться в реке.

— Как же мы поймаем живого медведя? — спросил Бернардо.

— Пока еще не знаю, нужно подумать, — ответил Диего, и его брат ни на миг не усомнился, что тот найдет решение.

Остаток недели мальчики провели, готовясь к небывалой проделке. Найти медведя было несложно, они дюжинами бродили у скотобоен, привлеченные запахом мяса, но двое мальчишек едва ли смогли бы справиться даже с одним самцом, не говоря уж о медведице с детенышами. Значит, надо было искать одинокого медведя, из тех, что шатались по лесам в это время года. Гарсия сказался больным и несколько дней не выходил из дома, но Диего и Бернардо забрали его с собой, заявив, что если он не пойдет, то снова попадет в лапы Алькасара и его компании. Диего в шутку сказал, что Гарсии и вправду придется стать приманкой, но, увидев, как у толстяка дрожат коленки, братья сжалились и посвятили его в детали своего плана.

Трое мальчишек объявили своим матерям, что отправляются в миссию на праздник святого Иоанна. Они выехали очень рано, в повозке, которую тянула пара старых мулов. Гарсия был ни жив ни мертв от страха, Бернардо нервничал, Диего беззаботно насвистывал. Вскоре друзья оставили позади гасиенду, свернули с главной дороги и начали углубляться в лес тропой Астильяс, которую индейцы считали заколдованной. Старые мулы тащились по неровной дороге очень медленно, и мальчики успевали ориентироваться по следам на земле и царапинам на коре деревьев. Они приближались к лесопилке Алехандро де ла Веги, на которой заготавливали древесину для строительства и починки кораблей, когда крики мулов сообщили им о появлении медведя. Все лесорубы отправились на праздник, и вокруг не было видно ни души. На земле валялись пилы и топоры, вокруг грубо сколоченных козел были сложены штабеля дров. Мальчишки распрягли мулов и под уздцы отвели их к сараю, в безопасное место; потом Диего и Бернардо продолжили устанавливать сеть, пока Гарсия наблюдал за ними, стараясь держаться поближе к мулам. Он привез с собой обильный полдник и не переставая нервно жевал с тех пор, как вышел из дома. Окопавшись в своем убежище, толстяк наблюдал, как братья укрепляют веревки на самых толстых ветвях двух деревьев, ставят силки, натягивают на ветки оленью шкуру. Под шкурой они спрятали свежую крольчатину и ком жира, пропитанный усыпляющим снадобьем. Затем друзья отправились в барак разделить с Гарсией полдник.

Приятели приготовились к долгому ожиданию, но очень скоро на поляне показался медведь, привлеченный криками мулов. Это был старый, довольно большой самец. Издалека зверь напоминал гору жира, обтянутую темной шкурой, но двигался он стремительно, даже изящно. С виду медведь выглядел очень кротким, но мальчишки знали, на что способен этот зверь, и молились, чтобы ветер не донес до него запах людей и мулов. Если бы медведь бросился на барак, дверь не выдержала бы. Сделав несколько кругов по поляне, зверь заметил оленью шкуру. Он поднялся на задние лапы и задрал кверху передние, и тогда мальчики смогли видеть его целиком. Они имели дело с гигантом восьми футов в высоту. Медведь испустил ужасный рык, угрожающе замахал в воздухе лапами и бросился всей своей непомерной тушей на приманку, подмяв хрупкую конструкцию. Зверь рухнул на землю, но тотчас же опомнился и поднялся. Он снова бросился на фальшивого оленя, раздирая его когтями, вытащил спрятанное мясо и сожрал в два укуса. Зверь разорвал шкуру в поисках более основательной пищи и, ничего не обнаружив, снова поднялся на задние лапы, сконфуженный. Он сделал шаг вперед и угодил прямиком в силки, приведя в движение сеть. Веревки натянулись, и медведь повис вниз головой между двух деревьев. Мальчишки отметили краткий триумф победным криком, но совершенно напрасно, потому что ветви не выдержали тяжелую тушу. Перепуганные охотники забаррикадировались в сарае вместе с мулами, лихорадочно пытаясь отыскать хоть какое-нибудь оружие, а снаружи оглушенный медведь, сидя на земле, старался освободить из силка правую лапу. Он долго дергался, с каждым разом все сильнее запутываясь и злясь, но так и не смог развязаться и двинулся вперед, волоча за собой сломанную ветку.

— Что теперь? — спросил Бернардо с деланным спокойствием.

— А теперь подождем, — ответил Диего.

Гарсия потерял голову и начал орать благим матом. По его штанам расползалось темное пятно. Бернардо бросился на толстяка и зажал ему рот, но было уже поздно. Медведь услышал их. Он повернулся к сараю и несколько раз ударил лапами в дверь, заставив хрупкое сооружение трястись так, что доски стали обваливаться с потолка. К счастью, зверь был оглушен падением с дерева, а волочившаяся за ним ветка мешала медведю двигаться. В последний раз ударив по двери, он, покачиваясь, направился в лес, но не смог далеко уйти, потому что ветка застряла между штабелями дров, словно якорь. Вскоре грозный рык перешел в недовольное ворчание и постепенно стих.

— А что теперь? — снова спросил Бернардо.

— А теперь нужно втащить его на повозку, — объявил Диего.

— Ты с ума сошел? Нам отсюда не выбраться! — воскликнул Гарсия, распространявший вокруг себя зловоние от обмаранных штанов.

— Я не знаю, сколько он проспит. Он очень большой, а бабушкино снадобье, надо полагать, рассчитано на человека. Нужно торопиться, а то медведь проснется, и мы пойдем на жаркое, — приказал Диего.

Бернардо, как всегда, последовал за ним, не задавая вопросов, а насмерть перепуганный Гарсия остался сидеть в луже собственных нечистот. Братья нашли медведя недалеко от сарая: он валялся на спине, сраженный мощным ударом наркотика. Согласно первоначальному плану, зверь должен был заснуть вниз головой, чтобы под него можно было подогнать повозку, но теперь гиганта нужно было поднимать на руках. Мальчишки потыкали его издали палками и, убедившись, что он не двигается, отважились приблизиться. Зверь был старше, чем они думали: у него недоставало двух когтей на одной лапе, было сломано несколько зубов, а его шкура пестрела проплешинами и старыми шрамами. Смрадное дыхание медведя ударило мальчишкам в лицо, но они не отступили и продолжали связывать ему лапы и морду. Сначала они старались соблюдать осторожность, но, убедившись, что зверь не просыпается, стали спешить. Когда медведь был крепко-накрепко связан, братья отправились за перепуганными мулами. Бернардо негромко поговорил с ними, и животные успокоились. Убедившись, что медведь не опасен, к друзьям робко приблизился Гарсия, но он трясся от ужаса и так вонял, что его отправили мыться и стирать штаны в ручье. Диего и Бернардо использовали способ, которым скотоводы обычно поднимали бочки: наклонив повозку, закрепили на ней две веревки, пропустили их под животным, протянули поверх повозки с противоположной стороны, а затем привязали концы веревок к мулам и заставили их тянуть. Втащить медведя волоком не удалось, и охотникам пришлось перекатывать его с боку на бок. Братья окончательно выбились из сил, но достигли своей цели. Тогда мальчики стали обниматься, прыгая как сумасшедшие, отчаянно гордясь собой. Они запрягли мулов в повозку и направились обратно в поселок, но сначала Диего принес горшок со смолой, добытой неподалеку от его дома, и приклеил зверю на голову мексиканское сомбреро. Друзья совсем обессилели, взмокли от пота и пропитались зловонием зверя; Гарсия все еще трясся от страха, едва держался на ногах, пах нечистотами и дрожал в мокрой одежде. Охота заняла почти весь день, но, когда мулы ступили на тропу Астильяс, до полной темноты оставалась еще пара часов. Друзья достигли Камино Реаль, как раз когда стемнело; теперь мулы шли, повинуясь инстинкту, а медведь недовольно сопел в плену веревок. Он очнулся от глубокого сна, но ничего не соображал.

В Лос-Анхелес мальчики вошли глубокой ночью. При свете масляных фонарей они развязали медведю задние лапы, оставив передние и морду связанными, и дразнили зверя, пока он не выпрыгнул из повозки и не встал на задние лапы, все еще пошатываясь, но с прежней яростью. Друзья стали созывать людей, и из домов тотчас начали высовываться любопытные с факелами и фонарями. Улица наполнилась людьми, восхищенными небывалым зрелищем: Диего де ла Вега вел на веревке огромного медведя с сомбреро на голове, который переваливался с боку на бок, а Бернардо и Гарсия подталкивали его сзади. Аплодисменты и восторженные крики продолжали звучать в ушах трех мальчиков в течение нескольких недель. Времени у них было в избытке, чтобы осознать все безрассудство своего поступка и оправиться от заслуженного наказания, но ничто не могло омрачить блестящей победы. Карлос и его сообщники им больше не досаждали.

Легенда о медведе, приукрашенная до невозможности, долго переходила из уст в уста, со временем пересекла Берингов пролив вместе с торговцами мехами и достигла России. Диего, Бернардо и Гарсия не избежали розог, но никто не мог оспорить их победу. О дурманном снадобье друзья благоразумно умолчали. Их трофей поместили в загон для скота, и зеваки кидали в него камнями. Вскоре для него подобрали лучшего быка и назначили день корриды, но Диего и Бернардо сжалились над пленным зверем и в ночь перед схваткой выпустили его на свободу.

В октябре, когда разговоры о медведе еще не стихли, на поселок напали пираты. Они незаметно приблизились к берегу на бригантине, снабженной четырьмя легкими пушками. Пираты шли из Южной Америки в сторону Гавайских островов, но ветер заставил их отклониться от курса и в конце концов пригнал к Верхней Калифорнии. Пираты охотились на корабли, перевозившие из Америки сокровища, которые должны были осесть в ларцах испанского короля. Они редко занимались грабежом на суше, потому что крупные города могли постоять за себя, а прочие были чересчур бедны. Однако на этот раз все было по-другому. Пираты плавали целую вечность, от них отвернулась удача, пресная вода кончалась, и команда потихоньку зверела. Капитан решил наведаться в Лос-Анхелес, хотя не ожидал найти там ничего, кроме съестных припасов и развлечений для своих парней. Сопротивления пираты не боялись: бригантину надолго опережала кровавая слава ее команды, которую сами разбойники с готовностью поддерживали. Говорили, что они режут людей на куски, потрошат беременных женщин, нанизывают детей на крюки и вешают на мачты, как трофеи. Пиратам была на руку такая репутация. Стоило им начать палить из четырех своих канонерок или с грозным кличем высадиться на берег, как народ в страхе разбегался, и нападавшие могли забрать добычу, не встречая никакого отпора. В этом случае пушки были совершенно бесполезны: их заряды не достигли бы поселка. Поэтому вооруженные до зубов пираты, словно орда демонов, заполнили шлюпки. По пути они наткнулись на гасиенду де ла Веги. Большой кирпичный дом с его красной черепичной крышей, увитые бугенвиллиями стены, апельсиновый сад — вся эта картина мира и процветания привела грубых матросов, много месяцев питавшихся зловонной солониной и прогорклыми сухарями, запивая их протухшей водой, в бешенство. Напрасно капитан рычал, что их цель — поселок; пираты вломились в имение, перебив собак и застрелив индейцев охранников, которые пытались преградить им дорогу.

Алехандро де ла Вега отправился в Мехико купить новую, более изящную мебель, тисненный серебром бархат для штор, английское столовое серебро и австрийский фарфор. Он надеялся, что такая роскошь наконец вынудит Рехину забыть свои индейские замашки и привыкнуть к настоящей европейской роскоши. Бывший капитан, вне всякого сомнения, поймал попутный ветер и мог позволить себе наслаждаться жизнью, как и положено настоящему богачу. Откуда ему было знать, что, пока он торгуется за турецкие ковры, его дом громят тридцать вооруженных молодчиков.

Рехину разбудил надрывный лай собак. Ее комната находилась в маленькой башенке, служившей единственным украшением тяжеловесного здания. Робкий свет раннего утра окрашивал небо в золотистые тона и проникал через окно, на котором не было ни штор, ни ставен. Рехина накинула шаль и босая вышла на балкон посмотреть, отчего беснуются собаки. Именно в этот момент первые нападавшие ломали деревянные ворота. Рехина, никогда прежде не видевшая пиратов, решила спуститься, чтобы выяснить, что происходит. Проснулся Диего, который, несмотря на то что ему уже исполнилось десять лет, предпочитал спать в одной постели с матерью, когда отца не было дома. Рехина на бегу схватила саблю и кинжал, которые, с тех пор как Алехандро покинул военную службу, снимали со стены лишь для того, чтобы наточить, и сбежала вниз по лестнице, призывая слуг. Диего последовал за ней. Дубовые двери дома в отсутствие Алехандро де ла Веги запирались изнутри на тяжелый железный замок. Атака пиратов разбилась об это несокрушимое препятствие, и Рехина успела раздать прислуге хранившееся в сундуках огнестрельное оружие.

Полусонный Диего с трудом узнал в охваченной гневом и тревогой незнакомой женщине собственную мать. За несколько секунд она превратилась в Дочь Волка. Волосы на голове у Рехины поднялись дыбом, словно звериная шерсть, блеск в глазах придавал ей вид помешанной. Она скалила зубы, извергая пену изо рта, рычала, как разъяренная волчица, раздавая приказания слугам на своем родном языке. В одной руке женщина сжимала саблю, а в другой кинжал. Через минуту рухнули ставни, защищавшие окна первого этажа, и первые пираты ворвались в дом. Несмотря на грохот нападения, Диего услышал вопль скорее восторга, чем ужаса, который вырвался из горла его матери и потряс стены. Вид этой отчаянно храброй женщины, едва прикрытой тонкой тканью ночной рубашки, поразил нападавших. Это дало слугам время прицелиться и выстрелить. Два флибустьера упали ничком, третий зашатался, но не было времени перезарядить ружья, а следующие бандиты уже лезли в окна. Диего схватил тяжелый железный канделябр и бросился на защиту матери, пока та отступала в гостиную. Рехина выронила саблю и, сжимая кинжал обеими руками, вслепую наносила удары, отбиваясь от окружавших ее варваров. Диего замахнулся канделябром на одного из пиратов, но грубый пинок тут же отбросил его в угол комнаты. Мальчик так и не узнал, сколько времени он пролежал без сознания. Одни говорили, что атака пиратов заняла несколько часов, другие утверждали, что разбойники буквально за минуты убили или ранили всех, кого встретили на своем пути, разрушили все, что не смогли украсть, и, прежде чем отправиться в Лос-Анхелес, подожгли дом.

Когда Диего пришел в себя, злодеи все еще рыскали по комнатам в поисках, чем бы поживиться, а дым пожара уже сочился сквозь щели. Мальчик поднялся на ноги с ужасной болью в груди, которая мешала ему дышать, двинулся к выходу и звал мать, пошатываясь и кашляя. Он нашел ее под большим столом в салоне, в пропитанной кровью батистовой рубашке. Глаза Рехины были открыты. «Спрячься, сынок!» — приказала она и тут же потеряла сознание. Диего взял мать под руки и с титаническими усилиями, не обращая внимания на сломанные ребра, поволок ее в направлении камина. Открыв потайную дверь, он сумел втащить Рехину в тоннель. Мальчик закрыл дверцу и остался в полной темноте. Обнимая мать, он сквозь слезы повторял: «Мама, мама!» — и молил Бога и духов своего племени, чтобы они не дали ей умереть.

Бернардо спал вместе со своей матерью в другом конце жилища, в одной из комнат, предназначенных для слуг. Комната была просторней и светлее, чем другие каморки для прислуги, потому что использовалась и как гладильная. Эту обязанность Ана никому не желала перепоручить. Алехандро де ла Вега требовал, чтобы на его рубашках были идеальные складки, и только Ана была удостоена чести следить за этим. Кроме узкой кровати с соломенным матрасом и сломанного сундука, где хранились скудные пожитки матери и сына, в комнате располагались длинный стол для работы и жаровня, чтобы греть утюги, а еще две огромные корзины с чистой одеждой, которую Ана собиралась гладить на следующий день. Пол был земляной; повешенное над входом льняное сарапе служило дверью; свет и воздух проникали через два окошка.

Бернардо проснулся не от воплей пиратов и не от выстрелов в другой стороне дома, а оттого, что Ана сильно встряхнула его. Мальчик подумал, что началось землетрясение, но мать, не отвечая на вопросы, с внезапной силой подхватила его на руки, перенесла в угол и запихала в одну из больших корзин. «Что бы ни случилось, не шевелись! Ты меня понял?» — Ана говорила резко, даже гневно. Бернардо никогда не видел мать такой встревоженной. Ана славилась своей кротостью, всегда была спокойной и приветливой, хотя жизнь обходилась с ней не слишком милостиво. Она безраздельно отдавала себя двум вещам: любви к сыну и служению хозяевам и была довольна своей скромной участью; но теперь, в последние минуты своей жизни, эта женщина обрела ледяную твердость. Она затолкала сына на самое дно корзины и завалила его ворохом белья. Оттуда, завернутый в тряпье, задыхаясь от запаха крахмала и от страха, Бернардо услышал крики, брань и хохот вошедших в комнату мужчин. Ана ждала, готовая на все, лишь бы спасти своего сына, и смерть уже отметила ее чело.

Пираты сразу поняли, что в этой каморке нет ничего ценного. Они уже собирались уйти, как вдруг заметили в полумраке молодую туземку с безумной решимостью в глазах, с копной черных как ночь волос, крутыми бедрами и крепкой грудью. Целый год и четыре месяца они бороздили океан, не имея возможности даже взглянуть на существо женского пола. Женщина была для них недоступней, чем мираж, который видят те, кого шторм застиг в открытом море. Почуяв сладкий запах Аны, бандиты забыли о спешке. Они сорвали грубую шерстяную рубашку, прикрывавшую тело женщины, и набросились на нее. Ана не сопротивлялась. Она молча, как мертвая, терпела все издевательства. Мужчины бросили ее на пол в двух шагах от корзины, в которой прятался Бернардо, и мальчик слышал слабые стоны своей матери, заглушаемые звериным пыхтением насильников.

Пока пираты мучили Ану, Бернардо не мог пошевельнуться, парализованный ужасом. Он съежился в корзине, с трудом сдерживая подступающую к горлу тошноту. Спустя целую вечность он понял, что кругом стоит мертвая тишина и пахнет дымом. Мальчик подождал еще немного, пока не начал задыхаться, и тихо позвал Ану. Никто не ответил. Он позвал мать снова и снова и наконец отважился высунуться из корзины. Через дверной проем проникали струйки дыма, но до этой части дома пожар не дошел. Тело Бернардо совсем онемело, и вылезти из корзины ему стоило огромных усилий. Его мать лежала на полу, нагая, с длинными черными волосами, рассыпанными по полу, словно раскрытый веер, и горлом, перерезанным от уха до уха. Мальчик молча сел рядом с Аной и взял ее за руку. С тех пор он молчал много лет.

Так его и нашли, немого и перепачканного материнской кровью, через несколько дней, когда пираты были уже далеко. Поселок Лос-Анхелес подсчитывал потери и тушил пожары, и никто не отправился на гасиенду де ла Веги посмотреть, что произошло, пока падре Мендоса, истерзанный неотступным предчувствием, не явился в поместье с маленьким отрядом неофитов. Огонь сожрал мебель и часть деревянных перекрытий, но дом выстоял, и, когда подоспела помощь, пожар уже погас сам по себе. Нападавшие ранили несколько человек и убили пятерых, включая Ану, которую нашли в том положении, в котором ее оставили убийцы.

— Помоги нам Господи! — воскликнул потрясенный падре Мендоса.

Он укрыл тело Аны одеялом и поднял Бернардо на руки. Мальчик окаменел, его взгляд остановился, страшный спазм сводил ему челюсти.

— Где донья Рехина и Диего? — спросил миссионер, но Бернардо, казалось, его не слышал.

Оставив мальчика на попечение уцелевшей служанки, которая принялась укачивать его, словно младенца, напевая протяжную индейскую колыбельную, священник вновь и вновь обходил дом и звал Рехину и Диего.

Время в тоннеле текло незаметно, туда не проникал дневной свет, и потому в вечных сумерках не ощущалось течение времени. Диего не знал, что происходит в доме. Сюда не проникали ни звуки снаружи, ни дым пожара. Мальчик ждал, сам не зная чего, а измученная Рехина то приходила в себя, то снова впадала в забытье. Диего старался не двигаться, чтобы не беспокоить мать, несмотря на боль в груди, кинжалом пронзавшую его при каждом вздохе, и затекшие ноги. Время от времени усталость побеждала его, но через несколько минут он просыпался в полной темноте от боли и дурноты. Диего чувствовал, что замерзает, и не раз попытался встряхнуться, но сонливость одолела мальчика, и он снова начал клевать носом, погружаясь в мягкое, пушистое облако сна. В этой летаргии протекла большая часть дня, пока Рехина наконец не испустила стон и не пошевелилась. Диего вздрогнул и проснулся. Удостоверившись, что мать жива, он в один миг вновь обрел мужество. Охваченный безумным, всеобъемлющим ликованием, мальчик покрыл родное лицо страстными поцелуями. С трудом приподняв налитое тяжестью тело матери, Диего постарался поудобнее устроить раненую на полу. Размяв затекшие мышцы, он пополз на четвереньках в поисках свечей, которые они с Бернардо хранили в пещере для своих ритуалов. Голос бабки спросил его на языке индейцев, каковы пять основных добродетелей, но мальчик не смог вспомнить ни одной, кроме мужества.

Рехина открыла глаза и поняла, что находится в пещере вместе с сыном. У женщины не было сил ни для расспросов, ни для лживых утешений. Она только сумела попросить Диего разорвать ее рубаху и перебинтовать рану у нее на груди. Мальчик сделал это, уняв дрожь, и увидел, что у его матери глубокая ножевая рана ниже плеча. Он не знал, что делать дальше, и продолжал ждать.

— Жизнь уходит из меня, Диего, ты должен пойти за помощью, — пробормотала Рехина спустя некоторое время.

Мальчик посчитал, что по пещерам может дойти до взморья, незаметно добраться до поселка и позвать на помощь, но на это ушло бы слишком много времени. Подумав, он решил рискнуть и выглянул через дверцу в камине, чтобы разведать, что происходит в доме. Маленькая дверца была надежно скрыта за штабелями дров, и оттуда можно было оглядеть всю комнату, оставаясь невидимым.

Высунувшись, Диего ощутил резкий запах паленого дерева, но рассудил, что за дымовой завесой будет легче спрятаться. Тихо, как кошка, он вышел через потайную дверь и притаился за штабелем дров. Стулья и ковер покрывала копоть, картина со святым Антонием полностью сгорела, стены и потолочные балки дымились, но пламя уже погасло. В доме царила мертвая тишина; . Диего решил, что все кончилось, и отважно двинулся вперед. Он осторожно скользил вдоль стен, плача и кашляя, и постепенно обошел весь первый этаж. Мальчик не мог даже вообразить себе, что здесь произошло. Возможно, все были убиты или сумели убежать. В передней царил хаос, как после землетрясения, повсюду были пятна крови, но трупы кто-то успел убрать. Диего показалось, что он видит кошмарный сон и его вот-вот разбудит ласковый голос Аны, зовущий к завтраку. Задыхаясь в сером дыму недавнего пожара, мальчик пробирался на половину слуг. Вспомнив об умирающей матери, Диего махнул рукой на осторожность и вслепую, напролом бросился по коридорам, пока его не подхватили чьи-то сильные руки. Мальчик закричал от испуга и от боли в сломанных ребрах, к горлу его вновь подступила тошнота, и он почти потерял сознание. «Диего! Слава богу!» — произнес голос падре Мендосы. Почувствовав знакомый запах старой сутаны и прижавшись к колкой небритой щеке, Диего окончательно потерял самообладание и разрыдался, как малое дитя. Потом его стошнило.

Падре Мендоса перевез оставшихся в живых в миссию Сан-Габриэль. Рехину и мальчика, скорее всего, забрали пираты, хотя ничего подобного в Калифорнии раньше не случалось. Все знали, что в других морях флибустьеры берут заложников, чтобы получить за них выкуп или продать в рабство, но на калифорнийском побережье о таких ужасах даже не слыхивали. Падре не знал, что скажет Алехандро де ла Веге. С помощью двух других францисканцев, живущих в миссии, он постарался облегчить участь раненых и утешить тех, кто пережил нападение. На следующий день ему предстояло отправиться в Лос-Анхелес, чтобы похоронить мертвых и составить представление о разрушениях. Однако предчувствие заставило измученного священника остаться, чтобы еще раз осмотреть дом. В сотый раз проходя по выгоревшим коридорам, он наткнулся на Диего.

Рехина выжила. Падре Мендоса завернул ее в одеяла, положил в свой разбитый фургон и отвез в миссию. Не было времени звать Белую Сову, потому что Рехина слабела на глазах, а из глубокой раны продолжала сочиться кровь. При свете нескольких свечей миссионеры залили рану ромом, затем промыли ее и щипцами, сделанными из согнутой проволоки, извлекли острие пиратского кинжала, застрявшее в кости ключицы.

Потом рану прижгли раскаленным железом. Рехина кусала кусок дерева, как во время родов. Диего затыкал уши, чтобы не слышать глухих стонов матери, придавленный стыдом и чувством вины за то, что так бездарно истратил сонный напиток, который мог бы избавить Рехину от страданий. Боль матери была для мальчика самым страшным наказанием за то, что он украл магическое снадобье.

Когда с Диего сняли рубашку, оказалось, что все его тело от шеи до паха превратилось в сплошной лиловый синяк. Убедившись, что у мальчика сломано несколько ребер, падре Мендоса изготовил ему корсет из бычьей кожи, и поврежденные кости вскоре срослись. Бернардо никак не мог исцелиться, он пострадал намного сильнее, чем Диего. Несколько дней мальчик был словно окаменевший, с остановившимся взглядом и насмерть сжатыми зубами, так что пришлось прибегнуть к помощи воронки, чтобы накормить его маисовой кашей. Бернардо помогал хоронить убитых пиратами людей и не пролил ни единой слезинки, когда опускали в могилу гроб с телом его матери. Он не говорил уже несколько недель, и Диего, ни на мгновение не оставлявший друга, не мог растормошить его, как ни пытался. Вскоре стало очевидно, что мальчик навсегда потерял голос. Индейцы сказали, что он проглотил язык. Падре Мендоса заставлял Бернардо полоскать горло причастным вином с пчелиным медом, мазал ему гортань борной кислотой, накладывал на шею согревающие пластыри, кормил больного молотыми жуками. Поскольку ни одно из подобных средств не дало результата, священник решил прибегнуть к экзорцизму. Раньше падре никогда не приходилось изгонять бесов, он не чувствовал в себе призвания к столь опасному делу, но ждать помощи было неоткуда. Чтобы найти экзорциста, уполномоченного инквизицией, надо было отправляться в Мехико, и миссионер решил, что это не стоит труда. Он внимательно изучил надлежащие тексты, попостился два дня и закрылся вместе с Бернардо в церкви, чтобы схватиться лицом к лицу с сатаной. Все было напрасно. Потерпев поражение, священник заключил, что от горя бедный малыш лишился рассудка, и вынужден был умыть руки. Препоручив Бернардо заботам одной неофитки, он вернулся к своим делам. Помимо управления миссией, падре Мендоса помогал жителям поселка оправиться от постигшего их несчастья и по требованию своего начальства в Мехико занимался неприятными бюрократическими процедурами, которые, несомненно, были самой тяжкой обязанностью его служения. На Бернардо махнули рукой, объявив его безнадежным идиотом, но тут в миссию вновь явилась Белая Сова и забрала мальчика к индейцам. Миссионер не возражал, потому что не знал, как помочь Бернардо, и втайне надеялся, что индейская магия окажется сильнее христианского экзорцизма. Диего страстно желал отправиться в индейскую деревню вместе с Бернардо, но не решился бросить мать; кроме того, он все еще носил корсет, и падре Мендоса не разрешал ему ездить верхом. Впервые со дня своего рождения братьям пришлось расстаться.

Убедившись, что язык Бернардо в целости и сохранности, Белая Сова объявила, что его немота не что иное, как проявление скорби. Мальчик не говорил, потому что не хотел. Знахарка понимала, что немая ярость, пожиравшая Бернардо, скрывает бездонный океан печали. Она не собиралась утешать его или лечить, потому что, по ее мнению, Бернардо имел полное право остаться немым, но научила его общаться с духом матери, различая ее голос в шуме ветра и пении птиц, и разговаривать с людьми при помощи знаков, которые индейцы использовали, когда вели торговлю. Кроме того, Бернардо освоил тростниковую флейту. Со временем он научился извлекать из этого простого инструмента звуки, удивительно похожие на человеческий голос. Едва Бернардо оставили в покое, он пробудился к жизни. Первым признаком выздоровления был неудержимый аппетит. Кормить ребенка насильно уже не было никакой нужды. Вторым признаком стала дружба с девочкой по имени Ночная Молния. Она была старше Бернардо на два года и носила такое имя, потому что появилась на свет во время ночной бури. Девочка была невысокой для своего возраста и необыкновенно подвижной. Она не придала немоте Бернардо никакого значения, превратилась в его верную спутницу и, сама того не желая, заменила ему Диего. Друзья расставались только на ночь, когда он отправлялся спать в хижину Белой Совы, а она возвращалась к своей семье. Придя на реку, Ночная Молния раздевалась донага и вниз головой бросалась в воду, а Бернардо старался отвернуться, чтобы не рассматривать голую подругу. Несмотря на юный возраст, он отлично помнил слова падре Мендосы о пагубных искушениях плоти. Бернардо прямо в одежде прыгал вслед за девочкой и удивлялся тому, что она плавает в холодной воде, как рыба, не уступая ему в выносливости.

Ночная Молния знала наизусть все легенды своего племени и не уставала рассказывать их, а Бернардо не уставал слушать. Голос девочки лился на душу Бернардо, как целебный бальзам, он внимал ей, очарованный, не давая себе отчета в том, что любовь начинает растапливать ледник его сердца. Он снова начал вести себя, как все мальчишки его возраста, хотя не говорил и не плакал. Вместе они сопровождали Белую Сову, помогали ей собирать лечебные травы и готовить снадобья. Когда Бернардо вновь начал смеяться, бабушка рассудила, что мальчик почти совсем исцелился и пришло время отослать его обратно на гасиенду де ла Веги. Наступило время священных ритуалов в честь вступления Ночной Молнии, у которой внезапно начались месячные, в пору отрочества. Это обстоятельство не отдалило девочку от Бернардо, наоборот, они сблизились еще больше. Перед расставанием она еще раз привела своего друга на реку и менструальной кровью нарисовала на скале двух летящих птиц. «Это мы, всегда летаем вместе», — сказала она. Подчинясь мгновенному порыву, Бернардо поцеловал ее в щеку и бросился бежать. Он весь горел.

Диего, тосковавший по Бернардо, точно пес, потерявший хозяина, бросился ему навстречу с радостным криком, но, увидев молочного брата лицом к лицу, понял, что тот стал другим человеком. Бернардо приехал верхом. У него были длинные волосы, лицо подростка и отблеск тайного чувства в глазах. Диего остановился в замешательстве, но Бернардо спешился и обнял его, без видимого усилия подняв в воздух, и вновь они стали неразлучными, как близнецы. Диего почувствовал, что к нему вернулась половина души. Ему было не важно, что Бернардо не говорит: они никогда не нуждались в словах, чтобы понять друг друга.

Бернардо удивился, что за эти месяцы дом, сожженный пожаром, совершенно изменился. Алехандро де ла Вега собирался стереть саму память о происшествии с пиратами и использовал это несчастье, чтобы перестроить свою резиденцию. Когда Алехандро спустя полтора месяца после нападения вернулся домой с горой подарков для жены, ни одна собака не кинулась с лаем навстречу хозяину. Дом опустел, вся обстановка сгорела, а семья исчезла. Де ла Вегу встретил только падре Мендоса, который рассказал ему, что случилось, и отвез в миссию, где Рехина начинала делать первые шаги, все еще в бинтах и с рукой на перевязи. Долгое и трудное возвращение в мир живых состарило Рехину. Алехандро оставил жену совсем молодой, а теперь перед ним была зрелая тридцатипятилетняя женщина с седыми прядями в волосах, которая не проявила ни малейшего интереса к привезенным им турецким коврам и вышитым серебром покрывалам.

Веселого было мало, но, как сказал падре Мендоса, все могло обернуться куда хуже. Де ла Вега решил отказаться от мести, полагая, что негодяи, напавшие на гасиенду, наверняка уже на полпути в Китай, и занялся восстановлением своего дома. В Мехико он видел, как живут люди благородного происхождения, и решил подражать им, не из бахвальства, а лишь ради того, чтобы оставить Диего и будущим внукам достойное наследство. Де ла Вега заказал строительные материалы и начал искать по всей Верхней Калифорнии лучших мастеров: кузнецов, керамистов, резчиков по дереву, художников, которые в короткие сроки надстроили один этаж, сделали длинные коридоры с арками, выложили изразцами полы, пристроили к столовой балкон, соорудили в патио ротонду для музыкантов и маленькие фонтаны в мавританском стиле, установили решетки из кованого железа, заменили двери на новые, из резного дерева, и вставили в окна витражи. В саду поставили статуи, каменные скамейки, клетки с птицами, вазы с цветами и фонтан из мрамора, увенчанный Нептуном с тремя сиренами, которых индейские мастера в точности скопировали с одной итальянской картины. Когда приехал Бернардо, крыша была уже покрыта красной черепицей, стены покрашены вторым слоем краски персикового цвета и слуги уже распаковывали привезенные из Мехико тюки, чтобы меблировать дом. «Как только Рехина поправится, устроим грандиозное празднество, чтобы поселок вспоминал его следующие десять лет», — объявил Алехандро де ла Вега; но его жена находила все новые предлоги, чтобы отложить торжество.

Бернардо научил Диего индейскому языку знаков, который они обогатили символами собственного изобретения и использовали, когда им не хватало телепатии или музыки флейты. Иногда, когда речь шла о совсем серьезных и сложных вещах, они прибегали к помощи доски и мела, тайком, чтобы товарищи не обвинили их в хвастовстве. Учителю удалось с помощью розог вбить в головы мальчишек из поселка начатки грамоты, но до беглого чтения большинству из них было далеко. Кроме того, принято было считать, что наука не для индейцев. Диего, вопреки себе самому, под конец превратился в прилежного ученика и признал правоту своего отца, твердившего о пользе образования. Мальчик стал читать все, что попадало к нему в руки. Ему особенно понравился «Трактат о фехтовании и справочник дуэлянта» маэстро Мануэля Эскаланте. Изложенные в трактате идеи чудесным образом совпадали с учением об Окауе. В нем тоже говорилось о чести, справедливости, доблести, достоинстве и мужестве. Раньше Диего читал трактат Эскаланте как учебное пособие и разглядывал иллюстрации, чтобы лучше запомнить движения, теперь же он начинал понимать, что фехтование — это в первую очередь искусство совершенствования духа. Капитан Хосе Диас подарил Алехандро де ла Веге сундук с книгами, который один пассажир забыл на его корабле. Сундук прибыл в дом надежно запертым, а когда его открыли, обнаружили поистине сказочное сокровище: пожелтевшие, сильно потрепанные, пахнущие медом и воском тома приключенческих романов и поэм о рыцарях. Диего жадно набросился на книги и проглотил их в один момент, несмотря на возражения отца, почитавшего романы низшим видом литературы, полным несообразностей, сумасбродных идей и нелепых драм, не отвечавших его представлениям о хорошем вкусе. Для Диего и Бернардо эти книги стали настоящей драгоценностью, они читали их по нескольку раз, пока не выучивали наизусть. Друзьям стал тесен маленький мирок гасиенды, они мечтали о необычайных приключениях и удивительных странах по ту сторону горизонта.

В тринадцать лет Диего все еще оставался мальчиком, а Бернардо, как многие дети его расы, уже походил на взрослого юношу. Его неподвижное медное лицо смягчалось лишь тогда, когда он общался с Диего, ласкал коней или вновь встречал Ночную Молнию после долгой разлуки. Девочка мало выросла за эти годы, она была невысокой и тонкой, с выразительным лицом. Ее красота и задорный нрав были общеизвестны, и, когда девушке исполнилось пятнадцать лет, из-за нее уже соперничали лучшие воины из нескольких племен. Бернардо жил в постоянном страхе, что однажды придет навестить свою подругу и узнает, что она ушла с другим. Мальчик не отличался ни ростом, ни развитой мускулатурой, но был на редкость силен и вынослив и легко справлялся с самой тяжелой работой. Из-за немоты многие считали его недалеким и замкнутым. На самом деле это было не так, но лишь самым близким людям доводилось слышать его смех. Он носил шерстяные штаны, рубаху неофитов и широкий кушак. Зимой он ходил в пестром сарапе. Его густые, заплетенные в косу волосы спадали до самого пояса. Бернардо гордился принадлежностью к индейской расе.

Диего, несмотря на мышцы атлета и прокопченную солнцем кожу, был настоящим юным сеньором. От матери он унаследовал глаза и дерзость, от отца — длинные руки и ноги, точеные черты, естественную элегантность и тягу к знаниям. От обоих ему досталась отвага, которая нередко граничила с безумием; но бог знает откуда у потомка суровых и меланхоличных идальго взялась страсть к всевозможным трюкам и шалостям. В противоположность сдержанному Бернардо, Диего никак не мог спокойно усидеть на месте, в его голову непрерывно приходили весьма оригинальные идеи, большинство из которых он тут же пытался воплотить в жизнь. Диего давно превзошел отца в фехтовании и лучше всех в округе владел хлыстом. Он всегда носил на поясе кнут из бычьей кожи, подарок Бернардо, и никогда не упускал случая пустить его в ход. Ударом хлыста юноша мог сорвать цветок или погасить свечу. Он был способен выбить сигару изо рта своего отца, не коснувшись его лица, но он никогда не решился бы на такую дерзость. Отношение Диего к Алехандро де ла Веге было сродни боязливому уважению, он называл отца «сеньором» и никогда не спорил с ним в открытую, но потом все равно поступал по-своему, скорее из озорства, чем из дерзости. Диего восхищался своим отцом и с готовностью усвоил его суровые уроки. Он гордился тем, что был потомком Сида Завоевателя, настоящим идальго из древнего рода, но при этом чрезвычайно ценил свои туземные корни и помнил о славном прошлом матери. Алехандро де ла Вега, придававший огромное значение происхождению и чистоте крови, старался скрыть, что его сын метис, сам Диего никогда не делал из этого тайны. Мальчик был глубоко привязан к матери, которую, в отличие от отца, ему никогда не удавалось обмануть. Рехина видела сына насквозь и не боялась проявить должную твердость, чтобы заставить его подчиниться.

Обязанности алькальда заставляли Алехандро часто посещать резиденцию губернатора в Монтеррее. В одну из его отлучек Рехина тайком от мужа повезла Диего и Бернардо в деревню Белой Совы. Она решила, что мальчикам пора становиться мужчинами. С годами супруги все больше отдалялись друг от друга, и ночных объятий было уже недостаточно, чтобы примириться. Только память о прежней любви помогала им оставаться вместе, но они все равно жили каждый в своем мире и с трудом находили темы для беседы. В первые годы любовный пыл Алехандро был так силен, что он готов был проскакать верхом много лиг, чтобы пару часов побыть с женой. Алехандро не уставал восхищаться ее красотой, легко воспламенявшей в нем желание, но в то же время стыдился происхождения своей жены. Первое время его не волновало, что калифорнийское общество не принимает Рехину, но со временем он стал осуждать ее; его жена ничего не делала для того, чтобы ей простили наличие индейской крови, она была нелюдимой и заносчивой. Рехине было нелегко приспособиться к привычкам супруга, его резкому языку и непробиваемым убеждениям, к его мрачной религии, к толстым стенам его дома, к неудобной одежде и башмакам. Индианка очень старалась, но в конце концов признала себя побежденной. Из любви к мужу она попыталась превратиться в настоящую испанку, но продолжала видеть сны на родном языке. Рехина не стала объяснять Диего и Бернардо, зачем они едут в деревню, чтобы не пугать их раньше времени, но братья догадались, что речь идет о чем-то особенном и секретном, о чем никто не должен был знать, в особенности Алехандро де ла Вега.

Белая Сова ожидала их на полпути. Испанцы постепенно вытесняли племя с его исконных земель. Колонисты с каждым годом были все ненасытнее. Бескрайние просторы Верхней Калифорнии становились для них тесными. Прежде холмы покрывала трава в человеческий рост, всюду были ручьи и источники, в начале весны поля покрывались цветами, но коровы колонистов вытаптывали пастбища, и земля высыхала. В шаманских путешествиях Белой Сове открывалось будущее, и она знала, что захватчики не остановятся, пока ее род не исчезнет с лица земли. Знахарка советовала племени отыскать другие пастбища, подальше от белых, и сама руководила переселением. Теперь бабушка приготовила для Диего и Бернардо настоящее испытание. Проверять мужество юношей, подвешивая их на крюках к деревьям, не было нужды. Братьям предстояло встретиться с Великим Духом, который должен был открыть каждому его предназначение. Рехина сдержанно простилась с мальчиками, сказав, что вернется спустя шестнадцать дней, когда они полностью пройдут все четыре этапа своей инициации.

Белая Сова взвалила на плечо свой рабочий мешок с музыкальными инструментами, целебными травами и амулетами для магических ритуалов и широким шагом двинулась в путь по нехоженым зеленым холмам. Мальчики молча следовали за ней, неся на плечах одеяла. Путники быстро продвигались сквозь чащу, время от времени поддерживая силы несколькими глотками воды. Голод и усталость удивительным образом обострили восприятие мальчиков. Природа предстала перед ними во всем своем загадочном блеске. Братья словно впервые заметили бесчисленные оттенки зелени, услышали музыку ветра, ощутили незримую близость диких зверей и птиц. Сначала было тяжело: мальчики исцарапали ноги о колючие кусты, кости их ныли от страшной усталости, а животы сводило от голода. Но уже на четвертый день они перестали обращать внимание на тяготы пути и легко шли вперед. Тогда бабка решила, что испытуемые готовы ко второй фазе ритуала, и велела им выкопать яму в человеческий рост шириной и в половину человеческого роста глубиной. Пока знахарка разводила костер, чтобы нагреть камни, мальчики наломали длинных ветвей, очистили их от коры и куполом сложили над ямой. Сверху это сооружение покрыли одеялами. Получился круглый шалаш, святилище Матери-Земли, в котором должно было начаться путешествие мальчиков в мир духов. Белая Сова выложила в центре шалаша круг из камней и разожгла в нем костер, символ зарождения жизни. Все выпили немного воды и съели по горсти орехов и сушеных фруктов. Затем, по приказу бабки, мальчики разделись и несколько часов исступленно плясали под барабан и трещотки, пока не упали без сил. После Белая Сова отвела братьев в шалаш, где уже дымились раскаленные камни, и дала им напиток из толоаче[11]. Окруженные паром от горячих камней, дымом ритуальной трубки и запахом магических трав, юноши погрузились в пучину таинственных видений. Они провели в шалаше четыре дня, лишь изредка вылезая наружу, чтобы глотнуть свежего воздуха, съесть немного сухих фруктов и набрать веток, чтобы поддерживать огонь. Порой кто-то из них терял сознание от жары и начинал грезить. Диего снилось, что он плавает с дельфинами в прохладной воде, а Бернардо слышался мелодичный смех Ночной Молнии. Белая Сова без остановки молилась и пела. Снаружи шалаш окружали духи всех времен. Днем к нему приближались олени, зайцы, пумы и медведи; по ночам выли волки и койоты. Орел парил в небесах в неустанном бдении, ожидая, когда юноши будут готовы к третьей части обряда; когда это произошло, он исчез.

Бабка дала обоим по ножу, разрешила взять одеяла и велела им идти в противоположных направлениях, одному на восток, другому на запад, наказав самим искать себе пищу, ни в коем случае не есть грибов и вернуться через четыре дня. В эти дни Великий Дух должен был послать им видения. В противном случае пришлось бы ждать четыре года, чтобы повторить ритуал. По возвращении испытуемым предстояло пробыть в лесу еще четыре дня, чтобы прийти в себя и набраться сил. Диего и Бернардо, измотанные на первых этапах испытания, с трудом узнавали друг друга в тусклом свете раннего утра. Мальчики исхудали так, что напоминали ходячие скелеты, их лица осунулись, а глаза лихорадочно блестели. У обоих мальчиков был такой отчаянный вид, что они от души рассмеялись, несмотря на близость разлуки. Обнявшись, братья разошлись в разные стороны.

Они шли без цели, сами не зная куда, испуганные и голодные. Сначала путники питались сладкими корешками и ягодами, потом голод подсказал им сделать луки и стрелы из прутиков и начать охотиться на птиц и мелких зверьков. Когда наступала ночь, они разводили костер и засыпали подле него в окружении духов и диких зверей. Мальчики отчаянно мерзли, еле передвигали ноги от усталости, но на пределе сил к ним приходили видения.

Пройдя всего несколько часов, Бернардо понял, что за ним кто-то следит. Мальчик то и дело оборачивался, но за спиной у него были только безмолвные стражи — гигантские деревья. В лесу Бернардо окружали лишь изумрудные ветви папоротника, кривые дубовые стволы и благоухающие ели. Вскоре Бернардо вышел на тихую поляну, освещенную лучами солнца, которые пронизывали листву. Индеец почувствовал, что попал в священное место. На исходе дня он обнаружил своего пугливого спутника. Это был жеребенок, потерявший мать, черный как ночь. Он родился совсем недавно и до сих пор нетвердо держался на ножках. Но хотя детеныш был совсем мал и очень робок, из него мог вырасти прекрасный, могучий скакун. Бернардо догадался, что перед ним посланец духов. Кони собираются в табуны и пасутся на лугах. Что же этот малыш делал в лесу один? Бернардо поднес к губам флейту и сыграл тихую, нежную мелодию. Жеребенок приблизился на несколько шагов и остановился на почтительном расстоянии, раздувая ноздри и недоверчиво глядя на человека. Подойти поближе он не решался. Мальчик нарвал влажной травы, разжевал ее, усевшись на камень, а потом на ладони протянул корм жеребенку. Прошло много времени, прежде чем тот решился приблизиться на несколько крошечных шажков. Наконец малыш вытянул шею, чтобы обнюхать зеленую кашицу, устремив на мальчика дикие карие глаза. Он старался разгадать намерения человека и на всякий случай готовился броситься наутек. Судя по всему, непривычная пища заинтересовала жеребенка, и он ткнулся мальчику в ладонь бархатистым носом. «Это, конечно, не материнское молоко, но тоже сойдет», — прошептал Бернардо.

То были первые слова, которые он произнес за три года. Мальчику казалось, что слова появляются у него внутри, растут и раздуваются, словно шары, поднимаются к гортани, некоторое время вертятся на языке и выскальзывают сквозь зубы, пережеванные, точно корм для жеребенка. Тяжелый глиняный сосуд, давивший Бернардо на грудь, разбился, и гнев, горечь, ненависть хлынули неудержимым потоком. Мальчик упал на колени, рыдая, сплевывая горькие зеленые стебли, охваченный неотступным воспоминанием о том зловещем утре, когда он потерял мать и вместе с нею свое детство. Рвота вывернула его желудок наизнанку, и юноша рухнул наземь, опустошенный. Жеребенок в ужасе шарахнулся прочь, но не убежал. Немного успокоившись, Бернардо поднялся на ноги и стал искать ручей, чтобы умыться, а малыш последовал за ним. С этого момента они были неразлучны целых три дня. Бернардо научил жеребенка разгребать копытами траву, чтобы найти сочный и сладкий корм, поддерживал детеныша, пока у него не окрепли ноги, обнимал по ночам, чтобы согреть, и играл ему на флейте. «Если ты не возражаешь, я назову тебя Торнадо, чтобы ты вырос быстрым, как ветер» — эту мысль Бернардо постарался выразить с помощью флейты. Произнеся вслух одну-единственную фразу, он снова погрузился в молчание. Бернардо решил объездить жеребенка и подарить его Диего. Кто, кроме его друга, заслуживал такого благородного коня? Однако на четвертый день, поутру, животное исчезло. Туман рассеялся, и белесые лучи солнца скользили по окрестным холмам. Бернардо долго искал Торнадо. Он понятия не имел, как принято звать жеребят, и надеялся привлечь его оленьим кличем. В конце концов мальчик понял, что жеребенок не для того, чтобы найти хозяина, а лишь для того, чтобы указать дорогу. Отныне духом-хранителем Бернардо будет конь, а его главными добродетелями должны стать верность, сила и упорство. Его звезда — солнце, место ему в холмах, по которым Торнадо как раз в эту минуту мчался рысью, чтобы догнать свой табун.

Диего ориентировался хуже, чем Бернардо, и довольно быстро потерялся. Он оказался не слишком удачливым охотником и сумел добыть одну только маленькую крысу, у которой и мяса-то толком не было, одна шкурка да кости. Пришлось перейти на муравьев, червей и ящериц. Диего был измучен голодом и усталостью, он не знал, какие опасности могут подстерегать его на пути, и все же мальчик ни за что не повернул бы назад. Белая Сова объяснила, что цель этого долгого испытания — расстаться с детством и стать мужчиной. Диего не хотел разочаровывать свою бабушку, остановившись на полпути или просто дав волю слезам. Прежде мальчик не знал одиночества. Он рос вместе с Бернардо, окруженный друзьями и близкими, и всегда ощущал рядом присутствие матери. Теперь он впервые в жизни остался один посреди дремучего леса. Диего боялся, что на обратном пути не сумеет отыскать маленький лагерь Белой Совы. Конечно, можно провести эти четыре дня, сидя под одним и тем же деревом, но извечная непоседливость гнала мальчика вперед. Разумеется, Диего очень скоро заблудился в огромном лесу. Умывшись в роднике и напившись, он утолил голод незнакомыми плодам, сорванными с деревьев. Над головой мальчика пролетели три ворона, птицы, почитаемые племенем его матери, и доброе предзнаменование придало ему сил. Когда стемнело, он отыскал яму, прикрытую с двух сторон большими камнями, разжег огонь, завернулся в одеяло и мгновенно уснул, молясь, чтобы счастливая звезда, в которую верил Бернардо, не подвела его и он сумел получить заветное предзнаменование, избежав лютой смерти в когтях пумы. Диего проснулся глухой ночью от мерзкой отрыжки, причиной которой, вне всякого сомнения, были съеденные на обед плоды, и близкого воя койотов. От костра остались одни робкие угольки, и мальчик поспешил подбросить в него веток, понимая, что такой слабенький огонек не напугает хищников. Раньше дикие звери не трогали их с Бернардо, и оставалось надеяться, что они не нападут и сейчас, когда он остался один. Внезапно Диего увидел перед собой два призрачных красных глаза, которые, не отрываясь, смотрели на него из темноты. Сначала мальчик подумал, что это свирепый волк, и крепко стиснул рукоять ножа, но, приподнявшись, разглядел зверя получше и понял, что перед ним лис. Странный зверь сидел неподвижно и походил на кота, гревшегося у костра. Диего позвал его, но лис не приблизился, а когда мальчик слегка подвинулся к нему сам, осторожно отступил, сохраняя между собой и человеком определенное расстояние. Диего некоторое время смотрел на огонь, но вскоре опять заснул, сраженный усталостью, несмотря на упорное завывание далеких койотов. За ночь он несколько раз просыпался, не понимая, где находится, и видел перед собой странного лиса, неподвижного, словно дух-хранитель. Ночь тянулась бесконечно, а когда первые лучи рассвета очертили наконец профиль гор, зверя уже не было.

В последующие дни не произошло ничего, что Диего мог бы интерпретировать как знак свыше, не считая присутствия лиса, который появлялся с наступлением ночи и оставался до рассвета, всегда спокойный и сосредоточенный. На третий день умирающий от голода и усталости Диего попытался найти обратную дорогу, но снова заблудился. Мальчик решил, что, если отыскать лагерь Белой Совы не получается, нужно спуститься с холмов, выйти к морю и попытаться выбраться на Камино Реаль. По дороге он представлял, как огорчатся бабушка и мать, когда узнают, что все усилия пропали втуне и он не сумел открыть свое предназначение, и пытался угадать, повезло ли Бернардо больше, чем ему. Пройдя совсем немного, мальчик попытался перебраться через поваленное дерево и наступил на змею. Сначала Диего что-то кольнуло в щиколотку, а спустя пару секунд он услышал отчетливый стук змеиной погремушки и понял, что произошло. Сомнений не было: мальчик хорошо разглядел тонкую шею, треугольную голову и выпуклые веки гада. Запоздалый страх вышиб из него дыхание, как страшный удар пирата. Диего попятился назад, пытаясь воскресить в памяти свои скудные познания о гремучих змеях. Он знал, что их укусы не всегда бывают смертельными, все дело было в количестве впрыснутого яда, однако в его случае на постороннюю помощь рассчитывать не приходилось, а усталость и истощение могли ускорить действие отравы. Один скотовод из-за такой змеи отправился прямиком к праотцам; напившись в стельку, он растянулся на сеновале, чтобы выспаться, и больше не проснулся. Падре Мендоса сказал тогда, что комбинация яда и алкоголя оказалась смертельной, и Господь прибрал пьяницу, чтобы облегчить участь его несчастной, забитой жены. Диего вспомнил, как в таких случаях полагается лечить скотину: нужно вырезать поврежденное место ножом или прижечь раскаленным углем. Между тем нога стала лиловой, мальчика бил озноб, по телу бегали мурашки, изо рта текла слюна. Он чувствовал, что начинает бредить, и спешил принять решение, прежде чем его разум окончательно помутится: если двигаться, яд будет циркулировать по телу быстрее, если лежать неподвижно, смерть все равно наступит, но не так скоро. Диего предпочел идти вперед, хотя у него подгибались колени, а веки сильно распухли и мешали смотреть. У подножия холма он бросился бежать, бессвязно призывая свою бабку и растрачивая последние силы.

Диего упал ничком. С непомерным усилием он сумел перевернуться на спину и подставить лицо сияющему утреннему солнцу. Мальчик задыхался, страдал от внезапно опалившей горло жажды и трясся от холода. Он проклинал христианского Бога, который оставил его, и Великого Духа, который посмеялся над ним вместо того, чтобы послать видение. Утратив связь с реальностью, Диего одновременно лишился и страха. Горячий вихрь подхватил его и понес к небу. На место страха смерти пришел безграничный, всеобъемлющий покой. Огненный вихрь почти донес его до неба, но внезапно изменил направление и бросил свою ношу в бездну, словно камень, сорвавшийся со скалы. Погружаясь в небытие, юноша видел перед собой красные глаза лиса.

Диего не скоро сумел выбраться из вязкой тины кошмаров. Он помнил только беспредельную жажду и неподвижные лисьи глаза. Потом мальчик осознал, что лежит у костра, завернутый в одеяло, а рядом сидят Бернардо и Белая Сова. Вскоре он окончательно вернулся в свою телесную оболочку, ощутил резкую боль и догадался, что произошло.

— Меня убила гремучая змея, — сказал Диего, как только смог справиться с голосом.

— Ты не умер, малыш, но был на волос от смерти, — улыбнулась Белая Сова.

— Я не прошел испытания, бабушка, — сказал мальчик.

— Ты прошел его, Диего, — сообщила она.

Это Бернардо нашел Диего и притащил его обратно в лагерь. Индейский мальчик едва покинул поляну, на которой повстречал жеребенка, когда перед ним предстал лис. Бернардо сразу понял, что это знамение: иначе ночной зверь не стал бы крутиться у ног человека при свете дня. Сдержав охотничий инстинкт, Бернардо стал наблюдать за лисом. Зверь не убегал, но застыл в нескольких варах[12] от мальчика и глядел на него вполоборота, навострив уши и тревожно потягивая носом воздух. При других обстоятельствах Бернардо только подивился бы необычной твари, но в эту минуту его душа была открыта видениям и предсказаниям. Он без колебаний последовал за лисом и через некоторое время споткнулся о неподвижное тело Диего. Увидев, что нога брата чудовищно распухла, Бернардо сразу понял, что произошло. Не теряя ни минуты, он взвалил Диего на плечо, словно мешок, и быстрым шагом направился к тому месту, где ждала Белая Сова. Индианка приложила к ноге внука целебные травы, которые заставили его хорошенько пропотеть, изгнав из организма яд.