Помоги проекту - поделись книгой:
Джули засмеялась и повторила фразу.
— Да! Продолжайте покупать! — И она жеманно захихикала.
— Хорошие детки, — сказал охранник.
Сердце миссис Андерсон подпрыгнуло. Она чуть не подавилась. Она сильнее потянула детей вперед, к овальным глазам дверей. Позади нее раздался голос:
— Эй! На лифте доехать проще!
Проскочив сквозь двери, она прислонилась к стене и закрыла глаза. Тело ее сотрясали рыдания, и эхо их разносилось по стоянке, словно издеваясь над ней.
Сквозь слезы она различила какие-то искаженные разноцветные линии. Тот знак, который она заметила, когда они въехали сюда.
Но что-то в нем было не так.
«Ваш покой — это наш покой».
Здесь были знаки «Вниз на уровень 9», «Вверх на уровень 7». Знаки, указывающие, какой «Выход» ведет на какой уровень. Знаки, указывающие, где расположен лифт или «Выход» на балкон. Но здесь не было знака «Выезд со стоянки» или просто «Выход».
Она направилась по коридору, который был обозначен как «Выход на уровень 9».
Дети шли следом, в ногу.
Глаза их остекленели, они улыбались, негромко мурлыча «Кредит Навсегда».
Через двадцать минут они уже сидели в машине. Миссис Андерсон скрючилась над рулем. В салоне было жарко и душно. Кончилась гроза или нет? Она пыталась сохранять спокойствие, но это было нелегко. Она вернулась на уровень 8, но все выглядело по-другому, и она не смогла найти выход. Они каким-то образом заехали не в тот коридор.
Сейчас они находились на десятом уровне, проехав до верхнего этажа и обратно. Должен быть какой-то путь наружу. Наверное, на уровне 12 есть специальный коридор, ведущий на улицу, она слышала, что в многоэтажных стоянках на юго-западе что-то такое есть. Чтобы выбраться наружу, нужно проехать через все этажи. Ну что ж, надо так надо, верно?
Она больно прикусила язык, не сводя взгляда со стрелки с надписью «Уровень 11».
Машина с воем понеслась вниз по пандусу.
Шины завизжали, и белый универсал устремился на Уровень 12.
И, казалось, бессознательно машина выбрала коридор «Выход на уровень 13».
— Уровень тринадцатый? — выдохнула миссис Андерсон.
Затем рассмеялась.
Дети тоже рассмеялись.
«Радио Центр 1» через какое-то время показалось им вполне приличным. Это была единственная радиостанция, которую ловил приемник в машине, но это было вполне понятно — они находились внутри гигантской бетонной автостоянки.
В семь часов на втором уровне должна была начаться демонстрация голограмм; посетителей ждало множество «очень дешевых» призов. Миссис Андерсон подумала, что это звучит занятно.
Обещали также раздавать футболки с логотипом «Радио Центр 1». Руки ее были сухими, глаза горели.
Вскоре они выучили слова песни «Счастливый час»:
Приятная мелодия. Они пели ее хором, и Джули даже сочинила новый куплет. Надо будет обязательно отослать его руководству магазина.
Они также узнали, как правильно отвечать на приветствие «Продолжайте покупать». Здесь можно ездить, пока бензин не закончится. Из чистого любопытства. В Торговом Центре так уютно. Так тепло.
Когда они въехали в коридор со стрелкой «Выход с уровня 50», машина снова оказалась на первом уровне.
Снова и снова…
СТИВ РАЗНИК ТЕМ
Дом похоти
Снова зазвонил телефон, в третий раз за вечер.
— Да? — сказал Джин, отзываясь на звонок, как на собственное имя.
— Джин, ты придешь? Не мог бы ты прийти ко мне?
Он едва удержался от естественной реакции. Не дай бог, чтобы она услышала его вздох. Не дай бог, чтобы она уловила напряжение, которое стискивает ему горло.
— Руфь? — произнес он.
— Кто же еще? — сказала она, словно обвиняя его в чем-то.
— Других женщин нет, — выдавил он наконец.
Она помолчала, но он знал, что она там. Он слышал, как ветер колышет пожелтевшие шторы в ее спальне. Окно закрыто, но ветер проникает в щели. Сквозняк пробирает до костей. Но она не обращает на это внимания.
— Приходи, Джин, — сказала она наконец.
— Ладно. Приду.
— Буду ждать, — сказала она, как будто у него оставался выбор.
Он повесил трубку.
Дом располагался в глубине какого-то закоулка в западной части города. Это был один из самых старых домов в окрестности, затейливо декорированное, старинное здание, без всяких новомодных штучек, с годами оснастивших соседние дома. Джин всегда с одобрением отмечал достоинства викторианского стиля.
Но ему было известно, какими уродливыми могут быть викторианские дома: образцом такого уродства и являлся этот дом. Он был окрашен причудливой смесью темно-си-него, темно-зеленого и серого цветов и в результате производил впечатление чего-то нереального, вроде подгоревшей и протухшей овощной запеканки. Густо наложенная краска брызгами и потеками опутывала линии крыльца и резных подпорок, напоминая темную, запутанную паутину. Окна и двери скрывались в тени, и с улицы невозможно было разглядеть детали.
На этой тенистой улочке жилыми оставались всего несколько домов. Остальные либо сгорели, либо были заколочены досками, либо заросли кустарником, плющом и чертополохом настолько, что стали практически недоступными. Некоторые вовсе обрушились, уступив место садам или свалкам. Тут лишь в немногих домах за выцветшими шторами горел свет и скрывались обитатели.
Джин довольно долго простоял на крыльце. Он чувствовал, что в темной глубине находится Руфь, может, спокойно лежит на белоснежной простыне, может, неподвижно сидит, к чему-то прислушиваясь. Он вообразил, как она постоянно прислушивается все эти дни, всем телом вслушиваясь в биение сердца маленькой мышки в углу или в крики ночных птиц среди корявых деревьев на улице. Он даже представил, что ее слух способен различить пульс мошек, колотящихся о стекло уличного фонаря, шуршание тараканов под линолеумом в соседнем доме и даже нервный тик его самого, в нерешительности стоящего здесь, на крыльце ее дома.
Он также представил Дженни внутри столь же темного дома, в глубине другого богом забытого переулка, Дженни с открытыми глазами, не спящей в ожидании его. Он корил себя за то, что подумал так о Дженни.
Поначалу он был безумно рад, что Дженни бросила наркотики. Он счел ее исцелившейся, когда она, словно ураган, в ярости носилась по дому в поисках тщательно хранимых ею раньше шприцев, ложек и прочих атрибутов. Но теперь она вот уже много месяцев болеет. Она не говорит ему, что с ней, не считает нужным. Они больше не занимаются любовью. Прошлой ночью она даже отказалась поцеловать его. Зато ее стремление к чистоплотности переросло в настоящую манию. Об этом они вообще не говорят.
И вот теперь, стоя на крыльце мрачного дома, среди этого пугающего квартала, он воображает, что пришел именно к Дженни, а не к Руфи.
Он уставился на бурую, всю в ржавых чешуйках противомоскитную сетку на дверях. Позади нее что-то появилось. Бледное лицо почти вплотную прижалось к сетке с внутренней стороны. Губы, практически бесцветные, слегка отливали серебром на изгибах.
— Ты заходишь или нет?
Губы едва шевельнулись. Голос был еле слышен.
Джин шагнул вперед, и бледное лицо за дверью исчезло, уступив место прежней тьме. Он толкнул сетчатую дверь, чьи петли, как ни странно, даже не скрипнули, как будто их хорошо смазали, хотя Джин прекрасно знал, что никто этого не делал, вошел и чуть дрогнувшей рукой взялся за позеленевшую медную ручку. Дверь бесшумно закрылась за ним.
Из темной прихожей с панелями цвета старого бургундского вина лестница вела наверх, в призрачный сумрак второго этажа. Деревянные двери в гостиную налево и в комнаты впереди были, как всегда, закрыты.
На ступенях лестницы стояла обнаженная женщина, чья плоть напоминала тесто, а черты бледного лица так расплывались в сумраке, что Джин не был уверен, Руфь это или одна из ее компаньонок. У нее была высокая, полная грудь, белевшая в темноте. Соски казались тенями, то ли полузабытыми, то ли кое-как приделанными. Волосы на лобке росли так густо, что при смутном свете казалось, будто кто-то продул в ее паху дыру, сквозь которую позади нее на темной лестнице виднелось треугольное темное окно.
По бледным плечам, словно змеи, шевельнулись черные волосы.
— Скорее, — хрипло прошептал голос Руфи.
Она повернулась и пошла наверх по ступенькам без всякого усилия, так что ее ягодицы даже не шевелились во время движения. На миг замешкавшись, он последовал за ней, вытянув руки, хотя ощутил внезапное желание спрятать их в карманах. Они едва ли не ощупью продвигались в темноте. Уже не впервые ему захотелось рассказать обо всем. Кому угодно. Захотелось, чтобы кто-нибудь оказался здесь и подтвердил, что все это происходит на самом деле. Он подумал, что, в сущности, у него очень мало друзей.
Друзей терять он стал еще в колледже. Руфь, правда, оставалась, но она не входила в число друзей, она была просто женщиной, за которой он бегал. Он уже тогда знал Дженни, но не близко. Она встречалась тогда с кем-то из друзей его друзей, и он запомнил, что ее всегда тянуло на развлечения, словно в ее хорошенькой головке не находилось места ни единой серьезной мысли.
Вначале он ухаживал за Руфью, потом бегал за Дженни. Друзей и заводить-то было некогда.
— Поцелуй меня, — прошептала Руфь, и Джин медленно провел губами по ее губам.
— Теперь укуси, — сказала она, и он мягко впился зубами в ее неподатливую плоть.
Заниматься с ней любовью было странно. У него возникало ощущение, словно он рубит, прорезает ее твердую, белую, полупрозрачную плоть. Каждый раз от него требовалось все больше усилий, прежде чем она почувствует хоть что-нибудь.
— Вот… вот, — говорила она. — Я почувствовала… что-то.
Он совершал ритмичные движения, вначале медленно, затем все быстрее, но это походило не столько на любовный акт, сколько на шлифовку наждачной бумагой, на попытку соскрести старую, дряблую кожу, чтобы оголить свежие нервы, чтобы хоть что-то почувствовать.
Он ощутил внезапный порыв ударить эту неотзывчивую плоть, бить ее, щипать, все что угодно, только бы пробудить к жизни. Он знал, что Руфь будет не против. Против был он.
Он не мог смотреть Руфи в глаза во время любовного акта. Не мог выносить этого отсутствующего взгляда. Он продолжал скоблить ее, вонзаться в нее, ощущая ее тело, как ножницы, стискивающие его плоть и нервы до самых костей.
От нее исходил кислый, животный запах. Ее плоть, словно квашня, растекалась по белоснежным простыням. Он резко выпутался из ее густых волос, из скомканных простыней и поднялся, тяжело дыша и думая о Дженни.
Руфь смотрела на него с постели (мог ли он представить ее в другом месте?), словно читая его мысли.
Она все еще оставалась в постели, когда на рассвете он ушел. Не то чтобы спала. Но и не вполне бодрствовала. В общем, как всегда. В других комнатах верхнего этажа товарки Руфи, должно быть, точно так же прощались со своими любовниками.
Внезапно в холле, пошатываясь, появилась тень. Мужчина поднял бледное лицо с темными глазами и отекшими от утомления веками. Словно смутившись, он отвернулся и заспешил вниз по лестнице.
Отойдя от крыльца, Джин заметил, что вся местность словно пробудилась к новой жизни. Он обернулся, чтобы взглянуть на дом. Окна оставались такими же темными, и даже утренний свет не рассеял угрюмые тени.
Когда он вернулся домой, Дженни все еще лежала в постели, плотно закутавшись простыней, так что виднелось только лицо, казавшееся вырезанным из дерева. Шторы были задернуты, укрывая спальню от утренних лучей.
— Дженни, — прошептал он, но она молчала.
В квартире царил ужасный беспорядок. Перед телевизором она устроила берлогу вчера вечером. Гора твердых диванных подушек перед тахтой, чем тверже, тем лучше, чтобы держать спину и шею, а остальное пространство заполнено одеялами и мягкими подушечками. Напоминало замки, которые он строил мальчишкой в гостиной. Вокруг этого «замка» выстроился ряд переполненных пепельниц и грязных тарелок, хотя еда оставалась почти нетронутой. Дженни постоянно терзал какой-то неутолимый голод, но она мало какую пищу могла есть. Иногда вообще никакую не могла. Но голод донимал ее, и она постоянно пыталась выбрать хоть что-нибудь из огромного количества дрянной еды.
Джин представил себе, как она сидит, закутавшись в одеяла и уставившись в телевизор, и беспокойно хватает то очередную сигарету, то еду, которую невозможно есть. С каждым днем она худела, слабела и все больше походила на ребенка. От женщины в ней почти ничего не осталось. Он корил себя за самую мысль об этом. Можно подумать, в Руфи больше от женщины.
Дженни была не из тех, кто станет сидеть и ждать. Во всяком случае, раньше она такой не была. Она никогда не была по-настоящему увлечена им и не притворялась, что придерживается правил игры. И все же он обманывал себя, воображая, что она сидит всю ночь и, может быть, ждет его. И за эту мысль он тоже корил себя.
Внезапно он ощутил зверский голод. Он распахнул холодильник, так что бутылки и банки в нем громко звякнули, и вытащил бутылку апельсинового сока.
Открывая ее, он заметил, что крышка сидит неплотно. Он поднес бутылку поближе к свету, проникавшему сквозь узкое кухонное окошко, не прикрытое занавеской. Медленно поворачивая бутылку, он увидел едва заметный отпечаток губ возле горлышка. Точно ребенок. Чем дальше, тем ребячливее. Внезапно он разозлился, вылил сок из бутылки и выбросил ее в мусорное ведро под раковиной. Вначале она поддерживала порядок, тщательно чистила за собой столовые приборы, чашки и тарелки, чтобы он не коснулся посуды, которой она пользовалась. Можно подумать, она была заразная.
Они уже давно не занимались любовью. Он даже не помнил, когда они в последний раз целовались.
Ему стало стыдно за то, что он вылил сок. Так заразиться нельзя. Он сам говорил об этом всем друзьям и родственникам, которые считали, что он должен ее бросить. И все же. Он знал, что ничего опасного нет, но все же опасался.
Если бы можно было победить ее болезнь любовью и поцелуями, он сделал бы это, несмотря на весь свой страх.
— Я услышала шум. — Ее голос звучал еле слышно. — Не знала, что ты уже дома.
Он оглянулся. Она плотно закуталась в теплое одеяло. На щеках и шее подрагивали вялые мышцы. Он попытался улыбнуться, но губы не слушались.
— Тебе лучше оставаться в постели, — сказал он. — Замерзнешь.
— Я и так все время мерзну, — возразила она.
— Знаю, Дженни. — Он подошел и положил руки ей на плечи. — Я знаю. — Он привлек ее к себе.
Поколебавшись, она тоже обняла его или, по крайней мере, попыталась.
— Подержишь меня так в постели? — прошептала она.
— Подержу, — прошептал он в ответ, уводя ее из кухни. — Буду держать, пока тебе не надоест. Хоть до скончания века.
Примерно через час она снова уснула. Джин лежал рядом, нежно массируя ей спину, ощущая каждую мышцу, каждую косточку. И тут прозвенел звонок.
Поделиться книгой: