Собрание сочинений, том 4

Итак, мелкие буржуа так же неспособны стать господствующим классом в Германии, как и дворянство. Наоборот, и они с каждым днем все более и более подчиняются буржуазии. Остаются еще крестьяне и неимущие классы.

Крестьяне, под которыми мы здесь имеем в виду лишь мелких сельских хозяев, арендаторов или собственников, исключая поденщиков и батраков, — крестьяне составляют такой же беспомощный класс, как и мелкие буржуа, от которых они, однако, выгодно отличаются тем, что превосходят их мужеством. Но зато они оказываются совершенно неспособными к какой бы то ни было исторической инициативе. Даже их освобождение от цепей крепостничества совершается только под эгидой буржуазии. Там, где отсутствие дворянства и буржуазии делает возможным их господство, как, например, в горных кантонах Швейцарии и в Норвегии, вместе с ними господствуют дофеодальное варварство, местная ограниченность, тупое, фанатическое ханжество, слепая преданность и добропорядочность. Там, где, как, например, в Германии, наряду с крестьянами продолжает существовать дворянство, они, совершенно так же, как и мелкие буржуа, оказываются зажатыми между дворянством и буржуазией. Чтобы защищать интересы земледелия от все возрастающей мощи торговли и промышленности, они должны присоединиться к дворянству. Чтобы оградить себя от подавляющей их конкуренции дворянства и в особенности буржуазных землевладельцев, они должны присоединиться к буржуазии. К какой стороне они окончательно примкнут, зависит от характера их владения. Зажиточные крестьяне восточной Германии, которые сами пользуются некоторой феодальной властью над своими батраками, слишком связаны всеми своими интересами с дворянством, чтобы они могли всерьез отречься от него. Мелкие землевладельцы на западе, появившиеся в результате раздробления дворянских имений, и мелкие крестьяне на востоке, подчиненные вотчинной юрисдикции и частично еще обязанные нести барщину, чересчур непосредственно угнетаются дворянством, либо же между ними и дворянством существует чересчур острая противоположность, чтобы они не стали на сторону буржуазии. Что это действительно так, доказывают прусские провинциальные ландтаги.

Итак, к счастью, немыслимо и господство крестьян. Сами крестьяне так мало думают об этом, что они уже теперь большей частью предоставили себя в распоряжение буржуазии.

А неимущие, vulgo{13} — рабочие классы? Вскоре нам придется поговорить о них подробнее; пока же достаточно указать на их раздробленность. Уже это разделение на батраков, поденщиков, подмастерьев, фабричных рабочих и люмпен-пролетариат, наряду с распыленностью их на огромной территории с редким населением, немногими слабыми центрами, делает для них невозможным взаимное выяснение общности своих интересов, соглашение, организацию в единый класс. В силу этой раздробленности и распыленности им не остается ничего другого, как ограничиться лишь ближайшими повседневными интересами, стремлением получать хорошую плату за хорошую работу. Иными словами, это делает рабочих настолько ограниченными, что в их глазах их интересы совпадают с интересами их работодателей, и, таким образом, каждая отдельная часть рабочих становится вспомогательным войском для нанимающего се класса. Батрак и поденщик поддерживают интересы дворянина или крестьянина, на земле которого они работают. Подмастерье в интеллектуальном и политическом отношении находится в зависимости от своего мастера. Фабричный рабочий дает фабриканту использовать себя в агитации за покровительственные пошлины. Босяк за пару талеров пускает в ход свои кулаки ради разрешения мелочных споров между буржуазией, дворянством и полицией. И там, где двум классам работодателей приходится отстаивать противоположные интересы, между нанимаемыми ими группами рабочих происходит такая же борьба.

Вот до какой степени мало подготовлена масса рабочих в Германии к тому, чтобы взять в свои руки руководство общественными делами.

Резюмируем вышеизложенное. Дворянство находится в слишком большом упадке, мелкие буржуа и крестьяне по всему их жизненному положению слишком слабы, рабочие еще далеко не достаточно зрелы, чтобы иметь возможность выступить в качестве господствующего класса в Германии. Остается только буржуазия.

Убожество немецкого status quo заключается главным образом в том, что ни один класс до сих пор не был настолько силен, чтобы сделать свою отрасль производства национальной отраслью производства par excellence и благодаря этому стать представителем интересов всей нации. Все сословия и классы, которые появлялись на исторической арене с X века, — дворянство, крепостные, крестьяне-барщинники, свободные крестьяне, мелкие буржуа, подмастерья, рабочие мануфактур, буржуа и пролетарии — существовали один подле другого. Те из этих сословий пли классов, которые благодаря своему владению являются представителями какой-либо отрасли производства, а именно дворянство, свободные крестьяне, мелкие буржуа и буржуа, поделили между собой политическое господство соответственно своей численности, своему богатству и своему участию в общем производстве страны. Результатом этого дележа явилось то, что, как уже было сказано, дворянство получило львиную долю, а мелкая буржуазия меньшую часть; буржуа официально признаются лишь в качестве мелких буржуа, а крестьяне как таковые вовсе не принимаются в расчет, так как ввиду их незначительного влияния они распределяются среди остальных классов. Этот режим, представителем которого является бюрократия, есть политическое выражение всеобщего бессилия и низости, тупой скуки и грязи немецкого общества. Внутри страны ему соответствует раздробленность Германии на 38 местных и провинциальных государств, наряду с раздробленностью Австрии и Пруссии на самостоятельные провинции; во внешних сношениях — позорная беспомощность перед эксплуатацией и пинками извне. В основе этого всеобщего убожества лежит всеобщий недостаток капиталов. Каждый отдельный класс в убогой Германии с самого начала носил на себе печать мещанской посредственности, был убогим и униженным по сравнению с тем же классом других стран. Каким мелкобуржуазным выглядит высшее и низшее немецкое дворянство, начиная с XII века, рядом с богатым, беззаботным, жизнерадостным и решительным во всех своих действиях французским и английским дворянством! До какой степени мелкими, какими ничтожными и провинциально ограниченными кажутся немецкие бюргеры имперских и ганзейских городов рядом с мятежными парижскими буржуа XIV и XV веков, рядом с лондонскими пуританами XVII века! До какой степени мелкобуржуазными являются еще и теперь наши крупнейшие промышленники, банкиры, судовладельцы по сравнению с парижскими, лионскими, лондонскими, ливерпульскими и манчестерскими королями биржи! Даже рабочие классы в Германии насквозь мелкобуржуазны. Таким образом, мелкая буржуазия при своем униженном общественном и политическом положении по крайней мере имеет то утешение, что она является типичным классом Германии и что она передала всем остальным классам свою специфическую приниженность и свою озабоченность мелочными житейскими делами.

Как найти выход из этого жалкого положения? Возможен только один путь. Один класс должен стать достаточно сильным, чтобы поставить возвышение всей нации в зависимость от своего возвышения, развитие интересов всех других классов — в зависимость от прогресса и развития своих интересов. Интерес этого одного класса должен для данного момента стать национальным интересом, сам этот класс должен стать для данного момента представителем нации. С этого момента возникает противоречие между этим классом и идущим вместе с ним большинством нации, с одной стороны, и политическим status quo, с другой. Политический status quo соответствует такому состоянию, которое перестало существовать: столкновению интересов различных классов. Новые интересы оказываются стесненными, и даже часть классов, в пользу которых был установлен status quo, находит, что ее интересы уже не представлены в нем. Уничтожение status quo мирным или насильственным путем является необходимым следствием этого. Вместо него наступает господство того класса, который для данного момента является представителем большинства нации, а при его господстве начинается новая стадия развития.

Подобно тому как недостаток капиталов лежит в основе status quo, т. е. всеобщей слабости, лишь обладание капиталами, их концентрация в руках одного класса, может дать этому классу мощь, необходимую для уничтожения status quo.

Существует ли подобный класс, который может ниспровергнуть status quo в Германии? Да, он существует, хотя по сравнению с соответствующим классом в Англии и во Франции он и представляет собой нечто в высшей степени мелкобуржуазное, но все-таки он существует, и именно в лице буржуазии.

Буржуазия есть тот класс, который во всех странах уничтожает установившийся в бюрократической монархии компромисс между дворянством и мелкой буржуазией и таким путем прежде всего завоевывает власть для себя.

Буржуазия — единственный класс в Германии, который приобщил к своим интересам и объединил под своим знаменем, по крайней мере, большую часть землевладельцев-предпринимателей, мелких буржуа, крестьян, рабочих и даже некоторую часть дворянства.

Партия буржуазии является единственной партией в Германии, которая определенно знает, что она должна установить вместо status quo; единственной партией, которая не ограничивается абстрактными принципами и историческими дедукциями, по желает провести весьма определенные, ощутимые и осуществимые без всяких проволочек меры; единственной партиен, которая в какой-то степени организована, по крайней мере, в местном и провинциальном масштабе и у которой имеется нечто вроде плана кампании, — одним словом, это — та партия, которая борется в первых рядах против status quo и непосредственно участвует в его ниспровержении.

Итак, партия буржуазии является единственной партией, которая прежде всего имеет шансы на успех.

Следовательно, вопрос заключается только в том, поставлена ли буржуазия перед необходимостью завоевать для себя власть путем ниспровержения status quo и достаточно ли она сильна, благодаря собственной мощи и слабости своих врагов, чтобы суметь ниспровергнуть status quo?

Рассмотрим это.

Решающей частью немецкой буржуазии являются фабриканты. От расцвета промышленности зависит расцвет всей внутренней торговли, морской торговли Гамбурга и Бремена, а отчасти и Штеттина, банкового дела; от него зависят доходы железных дорог, а в связи с этим и значительная часть биржевых сделок. Не зависят от промышленности лишь экспортеры зерна и шерсти прибалтийских городов и незначительная группа импортеров изделий иностранной промышленности. Потребности фабрикантов, таким образом, представляют собой потребности всей буржуазии и зависящих от нее в данный момент классов.

Фабриканты в свою очередь делятся на две категории: первая подвергает сырье первоначальной обработке и торгует им в виде полуфабрикатов, вторая принимает наполовину обработанное сырье и доставляет его на рынок как готовый товар.

К первой категории принадлежат владельцы прядильных, ко второй — ткацких фабрик. К первой категории в Германии принадлежат также и предприниматели железоделательной промышленности…{14}

Для того чтобы сделать возможным применение вновь изобретенных вспомогательных средств, построить хорошие пути сообщения, получать дешевые машины и сырье, иметь хорошо обученных рабочих, нужна целая промышленная система; для этого нужна тесная связь между всеми отраслями промышленности, нужны приморские города, зависимые от промышленной внутренней части страны и ведущие оживленную торговлю. Это положение давно установлено экономистами. Но для такой промышленной системы ныне, когда разве только одни англичане не боятся никакой конкуренции, нужна развитая, охватывающая все отрасли, которым угрожает иностранная конкуренция, покровительственная система, видоизменение которой должно постоянно соответствовать положению промышленности. Такой системы не может дать существующее прусское правительство, не могут дать и все правительства, входящие в Таможенный союз. Такую систему может установить и применять только сама правящая буржуазия. Немецкая буржуазия также и поэтому не может долее обходиться без политической власти.

Такая покровительственная система в Германии является тем более необходимой, что мануфактура приближается там к гибели. Без систематически устанавливаемых покровительственных пошлин мануфактура не выдержит конкуренции английских машин, и все те буржуа, мелкие буржуа и рабочие, для которых она до сих пор служит источником существования, погибнут. Это служит немецким буржуа достаточным основанием для того, чтобы предпочесть разорять остатки мануфактуры с помощью немецких машин.

Итак, покровительственные пошлины нужны немецкой буржуазии и могут быть введены только ею самой. Следовательно, уже поэтому она должна овладеть государственной властью.

Фабрикантам мешают с полной выгодой использовать их капиталы не только недостаточно высокие таможенные пошлины, но и бюрократия. Если в таможенном законодательстве они наталкиваются на равнодушие, то здесь, в своих взаимоотношениях с бюрократией, они наталкиваются на самую открытую враждебность со стороны правительства.

Бюрократия была создана для того, чтобы управлять мелкими буржуа и крестьянами. Эти классы распылены в небольших городах или деревнях, интересы их не выходят за самые узкие местные рамки и поэтому им неизбежно свойственен ограниченный кругозор, соответствующий их ограниченным условиям жизни. Они не могут управлять большим государством, у них не может быть ни достаточного кругозора, ни достаточных знаний для того, чтобы согласовать друг с другом различные, взаимно сталкивающиеся интересы. А именно на той ступени развития цивилизации, к которой относится расцвет мелкой буржуазии, имеет место самое причудливое переплетение различных интересов (вспомним хотя бы о цехах и об их столкновениях). Таким образом, мелкие буржуа и крестьяне не могут обойтись без могущественной и многочисленной бюрократии. Они вынуждены допускать опеку над собой, чтобы избежать крайнего хаоса и разорения от сотен и тысяч процессов.

Но бюрократия, в которой нуждаются мелкие буржуа, вскоре становится невыносимыми оковами для буржуа. Уже при мануфактуре надзор со стороны чиновников и их вмешательство становятся очень стеснительными; фабричная промышленность едва возможна при таком надзоре. До сих пор немецкие фабриканты по мере возможности отделывались от бюрократии путем подкупа, чего им никак нельзя поставить в вину. Но это средство избавляет их лишь от незначительной части бремени; не говоря уже о невозможности подкупить всех чиновников, с которыми приходится соприкасаться фабриканту, подкуп не избавляет его от дополнительных издержек, от уплаты гонорара юристам, архитекторам, механикам и от иных расходов, вызываемых надзором, от непредвиденных работ и от простоев. И чем более развивается промышленность, тем больше появляется «верных долгу чиновников», т. е. таких, которые либо в силу одной лишь ограниченности, либо из бюрократической ненависти к буржуазии досаждают фабрикантам самыми назойливыми придирками.

Итак, буржуазия вынуждена сломить могущество этой надменной и придирчивой бюрократии. С того момента, как управление государством и законодательство переходят под контроль буржуазии, бюрократия перестает быть самостоятельной силой; именно с этого момента гонители буржуазии превращаются в ее покорных слуг. Прежние регламенты и рескрипты, служившие лишь для того, чтобы облегчить чиновникам их деятельность за счет промышленников-буржуа, уступают место новым регламентам, облегчающим деятельность промышленников за счет чиновников.

Буржуазия тем более вынуждена сделать это как можно скорее, что все ее фракции, как мы уже видели, непосредственно заинтересованы в наиболее быстром подъеме фабричной промышленности, а фабричная промышленность не может развиваться при режиме бюрократических придирок.

Подчинение таможенной системы и бюрократии интересам промышленной буржуазии — вот те две меры, в проведении которых буржуазия заинтересована самым непосредственным образом. Однако ее потребности далеко не исчерпываются этим. Она должна подвергнуть радикальному пересмотру всю законодательную, административную и судебную систему почти всех немецких государств, так как вся эта система служит лишь для сохранения и поддержания общественного строя, на разрушение которого были постоянно направлены усилия буржуазии. Условия, при которых дворянство и мелкие буржуа могут существовать рядом друг с другом, совершенно отличаются от условий жизни, необходимых для буржуазии; в немецких же государствах официально признаются только первые. Рассмотрим, например, прусский status quo. Если мелкие буржуа могли подчиняться как административной, так и судейской бюрократии, если они могли доверить свое имущество и свою личность произволу и беспечности «независимого», т. е. бюрократически-самостоятельного судейского класса, который за это защищал их от посягательств феодального дворянства, а иногда и административной бюрократии, то буржуа не могут делать этого. Буржуа нуждаются для процессов, касающихся собственности, по крайней мере, в такой гарантии, как гласность, а для уголовных процессов, кроме того, еще и в суде присяжных, в постоянном контроле над юстицией со стороны представителей буржуа. — Мелкий буржуа может примириться с освобождением дворян и чиновников от обычной подсудности, потому что это его официальное унижение вполне соответствует его низкому общественному положению. Буржуа, который должен или погибнуть, или добиться того, чтобы его класс был первым в обществе и в государстве, не может примириться с этим. — Мелкий буржуа может без ущерба для своего спокойного образа жизни предоставить законодательство в области землевладения одному дворянству; он должен это сделать, так как у него достаточно хлопот по защите своих собственных городских интересов от влияния и посягательств дворянства. Буржуа никоим образом не может предоставить урегулирование имущественных отношений в деревне благоусмотрению дворянства, так как полное развитие его собственных интересов требует как можно более предпринимательского подхода также и к эксплуатации земледелия, создания класса сельскохозяйственных предпринимателей, свободной продажи и мобилизации земельной собственности. Необходимость для землевладельцев доставать себе деньги под залог недвижимого имущества дает буржуа возможность воспользоваться этим и принуждает дворянство согласиться с тем, чтобы буржуазия оказывала влияние на законодательство о земельной собственности, по крайней мере в отношении законов об ипотеках. — Если мелкий буржуа со своими небольшими деловыми операциями, медленными оборотами, ограниченным числом клиентов, сосредоточенных на небольшом пространстве, не особенно страдал от жалкого старопрусского торгового законодательства и даже был еще очень благодарен за те ничтожные гарантии, которые оно ему давало, то для буржуа оно является уже невыносимым. Мелкий буржуа, чрезвычайно простые сделки которого редко являются коммерческими операциями между купцами и почти всегда представляют собой лишь продажи, производимые розничными торговцами или производителями непосредственно потребителю, — мелкий буржуа редко становится банкротом и легко может подчиниться старым прусским законам о банкротстве. По этим законам долги по векселям погашаются из имущества должника прежде всех других значащихся по документам долгов; но обыкновенно все имущество поглощается юстицией. Эти законы составлены прежде всего в интересах судейских чиновников, управляющих имуществом должника, а затем и в интересах всех не-буржуа против буржуа. Этим в особенности оказывается покровительство дворянству, которое вымогает или получает за отправленное им зерно векселя на покупателя или на комиссионера, и вообще всем, кому только раз в год приходится что-либо продавать и кто получает выручку по векселю и этим заканчивает всю торговую сделку. Из лиц, занимающихся торговлей, защитой пользуются опять-таки банкиры и оптовые торговцы, интересами же фабрикантов скорее пренебрегают. Буржуа, который имеет дело исключительно с коммерсантами, клиенты которого живут в различных местах, который получает векселя со всех концов света, должен прибегать к в высшей степени сложной системе различных сделок и во всякий момент оказывается втянутым в какое-нибудь банкротство, — такой буржуа при этих нелепых законах может лишь разориться. — Мелкий буржуа интересуется общей политикой своей страны лишь постольку, поскольку он хочет мира; ограниченный круг его жизненных интересов делает его неспособным наблюдать за отношениями между государствами. Буржуа, который ведет коммерческие дела с отдаленнейшими зарубежными странами или которому приходится конкурировать с ними, не может преуспевать без самого непосредственного влияния на внешнюю политику своего государства. — Мелкий буржуа мог допускать, чтобы бюрократия и дворянство облагали его налогами, по тем же причинам, в силу которых он подчинялся бюрократии. Буржуа самым непосредственным образом заинтересован в таком распределении общественного бремени, чтобы оно как можно менее затрагивало его прибыль.

Одним словом, если мелкий буржуа мог довольствоваться тем, что он противопоставлял дворянству и бюрократии свою пассивность и неподатливость и обеспечивал себе некоторое влияние на общественную власть благодаря свойственной ему vis inertiae{15}, то для буржуа это невозможно. Он должен сделать свой класс господствующим, а свой интерес решающим — в законодательстве, управлении, юстиции, налоговом обложении и внешней политике. Чтобы не погибнуть, буржуазия должна беспрепятственно развиваться, ежедневно увеличивать свои капиталы, ежедневно уменьшать издержки производства своих товаров, ежедневно расширять свои торговые связи, свои рынки, ежедневно улучшать свои пути сообщения. К этому ее побуждает конкуренция на мировом рынке. А чтобы иметь возможность свободно и полно развиваться, она как раз и нуждается в политическом господстве, в подчинении всех других интересов своим интересам.

Но то, что немецкая буржуазия именно теперь нуждается в политическом господстве, чтобы не погибнуть, мы уже показали выше в связи с вопросами о покровительственных пошлинах и об отношении буржуазии к бюрократии. Однако самым убедительным доказательством этого является нынешнее состояние немецкого денежного и товарного рынка.

Процветание английской промышленности в 1845 г. и вызванные им железнодорожные спекуляции оказали на этот раз гораздо более сильное воздействие на Францию и на Германию, чем в какой бы то ни было из прежних периодов оживления. Немецкие фабриканты совершили выгодные операции, а вместе с этим начался подъем деловой жизни Германии вообще. Земледельческие округа нашли в Англии хороший рынок для своего зерна. Общее процветание оживило денежный рынок, облегчило кредит и привлекло на рынок множество мелких капиталов, из которых в Германии очень многие почти не находят себе применения{16}.

Написано Ф. Энгельсом в марте — апреле 1847 г.

Печатается по рукописи

Перевод с немецкого

Впервые опубликовано ИМЭЛС в 1929 г.

Ф. ЭНГЕЛЬС

ПРОТЕКЦИОНИЗМ ИЛИ СИСТЕМА СВОБОДЫ ТОРГОВЛИ

С того момента как прусский король, испытывая нужду в деньгах и кредите, должен был обнародовать рескрипты от 3 февраля[34], ни один здравомыслящий человек не сомневался в том, что абсолютной монархии в Германии, прежнему «христианско-германскому» господству, известному также под названием «отеческое правление», несмотря на все сопротивление и на все грозные тронные речи, навсегда пришел конец. Таким образом, наступил день, который буржуазия в Германии может считать началом своего владычества. Сами эти рескрипты представляют собой не что иное, как окутанное еще густым потсдамским туманом признание силы буржуазии. Значительная часть этого тумана рассеялась уже от одного слабого дуновения, исходящего от Соединенного ландтага, и очень скоро все эти христианско-германские призраки совершенно исчезнут с лица земли.

Но поскольку положено начало господству средних классов, в первую голову должно было быть выдвинуто также требование, чтобы вся торговая политика Германии, а соответственно и Таможенного союза, была изъята из неумелых рук немецких государей, их министров и высокомерных, но в вопросах торговли и промышленности в высшей степени тупых и невежественных бюрократов и передана в ведение и на усмотрение тех, кто обладает необходимым знанием этого дела и непосредственно заинтересован в нем. Другими словами, вопрос о покровительственных и дифференциальных пошлинах или о свободе торговли должен был быть передан всецело на усмотрение буржуазии.

Соединенный ландтаг в Берлине показал правительству, что буржуазия знает, что ей нужно; во время последних дебатов о пошлинах представителям шпандауской правительственной системы[35] было в довольно ясных и резких выражениях указано, что они не в состоянии понять материальные интересы и не могут защищать и поддерживать их. Одного краковского дела[36] было бы уже достаточно, чтобы заклеймить Вильгельма из Священного союза{17} и его министров как самых невежественных тупиц либо же как самых преступных предателей интересов благосостояния страны. Но, к ужасу его величества и его сиятельных сановников, стали обсуждаться еще многие другие вопросы, при разборе которых можно было услышать какие угодно, только не похвальные отзывы о способностях и проницательности королевских особ и министров, как покойных, так и здравствующих.

Среди самой буржуазии существуют две различные точки зрения как раз по вопросам промышленности и торговли. Не подлежит, однако, ни малейшему сомнению, что партия, отстаивающая покровительственные или дифференциальные пошлины, является безусловно самой сильной, самой многочисленной и самой влиятельной. Буржуазия и в самом деле не может сохранить свои позиции, укрепиться, достигнуть неограниченной власти, если она не будет искусственными мерами охранять и поощрять свою промышленность и свою торговлю. Без защиты от иностранной промышленности она в одно десятилетие была бы повержена и раздавлена. Весьма возможно, что даже эта защита не в состоянии оказать ей существенную и длительную помощь. Она слишком долго ждала, слишком спокойно лежала в пеленках, в которые ее на многие годы запеленали ее дражайшие государи. Ее обходили со всех сторон, ее обгоняли, у нее отняли самые лучшие ее позиции, она же спокойно сносила «тумаки» и у нее ни разу не нашлось достаточной энергии для того, чтобы избавиться от своих отчасти слабоумных, отчасти в высшей степени пронырливых отцов-наставников и начальников.

Теперь дело приняло другой оборот. Немецкие государи отныне могут быть только слугами у буржуазии, последней спицей в ее колеснице. Поскольку же у буржуазии есть еще время и возможность установить свою власть, покровительство немецкой промышленности и немецкой торговле является той единственной основой, которая может послужить для нее опорой. А то, что буржуазия хочет и должна хотеть получить от немецких государей, она сумеет также и провести.

Но рядом с буржуазией существует еще весьма внушительное число людей, которых называют пролетариями, — рабочий, неимущий класс.

Спрашивается, что выигрывает этот последний от введения покровительственной системы? Получит ли он вследствие этого более высокую заработную плату, сможет ли он лучше питаться и одеваться, жить в более здоровых условиях, будет ли иметь больше досуга для отдыха и образования, получит ли он некоторые средства для более разумного и заботливого воспитания своих детей?

Господа буржуа, защищающие покровительственную систему, никогда не упускают случая выставлять на первый план благо рабочего класса. Судя по их словам, вместе с введением системы покровительства промышленности для рабочих наступит истинно райское житье, Германия благодаря этому превратится для пролетариев в землю Ханаанскую, где «реки текут млеком и медом». Но если, с другой стороны, послушать сторонников свободы торговли, то получается, что только при применении их системы неимущие люди смогут жить, «как у Христа за пазухой», т. е. в высшей степени привольно и весело.

В обеих партиях есть еще довольно много ограниченных людей, которые действительно верят в истинность своих собственных слов. Но те, кто в этих партиях поумнее, очень хорошо знают, что все это один только обман, рассчитанный лишь на то, чтобы сбить с толку массы и завербовать их на свою сторону.

Умному буржуа нечего доказывать, что рабочий, будет ли господствовать покровительственная система, или система свободы торговли, или смешанная, основанная на тех и других принципах, система, получит не более высокую заработную плату, чем та, которая абсолютно необходима ему для поддержания самого скудного существования. Рабочий получает как при одной, так и при другой системе ровно столько, сколько необходимо для сохранения его в качестве действующей рабочей машины.

Таким образом, с первого взгляда может показаться, что для пролетария, для неимущего совершенно безразлично, будет ли принадлежать решающее слово сторонникам покровительственной системы или сторонникам свободы торговли.

Но так как буржуазия в Германии, как уже было сказано выше, нуждается в покровительстве против заграницы, чтобы покончить с пережитками средневековья в лице феодальной аристократии и с современными паразитами «божьей милостью», а также чтобы беспрепятственно раскрыть свою собственную внутреннюю сущность, то и рабочий класс заинтересован в том, что содействует неограниченному господству буржуазии.

Лишь тогда, когда существует только один эксплуатирующий и угнетающий класс — буржуазия, когда бедствия и нищета не могут быть поставлены в вину то одному, то другому сословию или одной только неограниченной монархии с ее бюрократами, — лишь тогда начинается последняя, решающая борьба, борьба между имущими и неимущими, борьба между буржуазией и пролетариатом.

Тогда поле сражения очистится от всех ненужных барьеров, тогда исчезнут все побочные, уводящие в сторону задачи, и позиции обеих враждебных армий будут определенны и ясны.

С установлением господства буржуазии рабочие, побуждаемые самими условиями, также достигают прогресса, имеющего бесконечно важное значение; отныне против существующего строя выступают и восстают уже не отдельные рабочие или, самое большее, сотни и тысячи их, но все они вместе как единый класс со своими особыми интересами и принципами, действуя по общему плану и объединенными силами, вступают в бой со своим последним и злейшим смертельным врагом — с буржуазией.

В исходе этой борьбы не может быть никакого сомнения. Буржуазия должна быть и будет низвергнута пролетариатом, подобно тому как аристократия и неограниченная монархия получили смертельный удар от среднего класса.

Одновременно с буржуазией падет и частная собственность, и победа рабочего класса навсегда положит конец всякому классовому и кастовому господству.

Написано Ф. Энгельсом в начале июня 1847 г.

Напечатано в «Deutsche-Brusseler-Zeitung» № 46, 10 июня 1847 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с немецкого

К. МАРКС

НИЩЕТА ФИЛОСОФИИ

ОТВЕТ НА «ФИЛОСОФИЮ НИЩЕТЫ» г-на ПРУДОНА[37]

Написано К. Марксом в первой половине 1847 г.

Впервые напечатано отдельной книгой в Париже и Брюсселе в 1847 г.

Подпись: Карл Маркс

Печатается по тексту издания 1847 г. с учетом, поправок, сделанных в немецких изданиях 1885 и 1892 гг. и во французском издании 1896 г.

Перевод с французского

Обложка первого издания книги «Нищета философии»

ПРЕДИСЛОВИЕ

К несчастью г-на Прудона его странным образом не понимают в Европе. Во Франции за ним признают право быть плохим экономистом, потому что там он слывет за хорошего немецкого философа. В Германии за ним, напротив, признается право быть плохим философом, потому что там он слывет за одного из сильнейших французских экономистов. Принадлежа одновременно к числу и немцев и экономистов, мы намерены протестовать против этой двойной ошибки.

Читатель поймет, почему, выполняя этот неблагодарный труд, мы часто должны были отвлекаться от критики г-на Прудона, чтобы приниматься за критику немецкой философии и одновременно делать некоторые замечания по политической экономии.

Брюссель, 15 июня 1847 г.

Карл Маркс

Труд г-на Прудона не просто какой-нибудь политико-экономический трактат, не какая-нибудь обыкновенная книга, это — своего рода библия; там есть все: «тайны», «секреты, исторгнутые из недр божества», «откровения». Но так как в наше время пророков судят строже, чем обыкновенных авторов, то читателю придется безропотно пройти вместе с нами область бесплодной и туманной эрудиции «Книги бытия», чтобы потом уже подняться вместе с г-ном Прудоном в эфирные и плодоносные сферы сверх-социализма (см. Прудон, «Философия нищеты», пролог, стр. III, строка 20).

ГЛАВА ПЕРВАЯ НАУЧНОЕ ОТКРЫТИЕ

§ I. ПРОТИВОПОЛОЖНОСТЬ МЕЖДУ ПОТРЕБИТЕЛЬНОЙ СТОИМОСТЬЮ И МЕНОВОЙ СТОИМОСТЬЮ

«Способность всех продуктов, создаваемых самой природой или производимых промышленностью, служить для поддержания человеческого существования носит особое название потребительной стоимости. Способность же их обмениваться друг на друга называется меновой стоимостью… Каким же образом потребительная стоимость делается меновой стоимостью?.. Происхождение идеи стоимости» (меновой) «не было с достаточной тщательностью выяснено экономистами; поэтому нам необходимо остановиться на этом пункте. Так как очень многие нужные мне предметы существуют в природе лишь в ограниченном количестве или даже не существуют вовсе, то я принужден способствовать производству того, чего мне недостает; а так как я не могу один взяться за производство такой массы вещей, то я предложу другим людям, моим сотрудникам по различным родам деятельности, уступить мне часть производимых ими продуктов в обмен на продукт, производимый мной» (Прудон, т. I, гл. 2).

Г-н Прудон задается целью прежде всего выяснить нам двойственную природу стоимости, «различие внутри стоимости», процесс, который делает из стоимости потребительной стоимость меновую. Нам приходится остановиться вместе с г-ном Прудоном на этом акте пресуществления. Вот каким образом, по мнению нашего автора, совершается этот акт.

Весьма большое количество продуктов не дается природой, а производится только промышленностью. Раз потребности превосходят количество продуктов, доставляемых самой природой, то человек оказывается вынужденным прибегнуть к промышленному производству. Что же такое эта промышленность, по предположению г-на Прудона? Каково ее происхождение? Отдельный человек, нуждающийся в очень большом количество вещей, «не может один взяться за производство такой массы вещей». Многообразие потребностей, требующих удовлетворения, предполагает многообразие вещей, подлежащих производству, — без производства нет продуктов; а многообразие подлежащих производству вещей уже предполагает участие в их производстве более чем одного человека. Но коль скоро вы допускаете, что производством занимается более чем один человек, вы уже целиком предположили производство, основанное на разделении труда. Таким образом, предполагаемая г-ном Прудоном потребность сама предполагает разделение труда во всем его объеме. Допуская разделение труда, вы допускаете наличие обмена, а, следовательно, и меновой стоимости. С таким же точно правом можно было бы с самого начала предположить существование меновой стоимости.

Но г-н Прудон предпочел совершить движение по кругу. Последуем за ним во всех его изворотах, которые постоянно будут приводить нас опять к его исходной точке.

Чтобы выйти из того порядка вещей, где каждый производит в одиночку, и чтобы прийти к обмену, «я обращаюсь», — говорит Прудон, — «к моим сотрудникам по различным родам деятельности». Итак, я имею сотрудников, которые все занимаются различными родами деятельности, хотя мы — я и все другие, — по предположению г-на Прудона, еще не выходим тем самым из положения изолированных и оторванных от общества Робинзонов. Сотрудники и различные роды деятельности, разделение труда и обмен, подразумеваемый этим разделением труда, — все это просто-напросто падает с неба.

Резюмируем: я имею потребности, основанные на разделении труда и обмене. Предполагая эти потребности, г-н Прудон тем самым предполагает уже существование обмена и меновой стоимости, «происхождение» которой он как раз хотел «выяснить с большей тщательностью, чем другие экономисты».

Г-н Прудон мог бы с таким же правом перевернуть порядок вещей, не нарушая этим самым правильности своих заключений. Чтобы объяснить меновую стоимость, нужен обмен. Чтобы объяснить обмен, нужно разделение труда. Чтобы объяснить разделение труда, нужно существование потребностей, которые вызывают необходимость разделения труда. Чтобы объяснить эти потребности, нужно их «предположить», что не значит, однако, отрицать их, в противоположность первой аксиоме пролога г-на Прудона: «Предполагать бога — значит отрицать его» (пролог, стр. I).

Каким же образом г-н Прудон, который предполагает разделение труда известным, объясняет с его помощью меновую стоимость, которая все еще остается для него чем-то неизвестным?

«Человек» решается «предложить другим людям, своим сотрудникам по различным родам деятельности», установить обмен и провести различие между потребительной стоимостью и меновой стоимостью. Соглашаясь на предложение признать это различие, сотрудники оставляют г-ну Прудону только одну «заботу»: констатировать совершившийся факт, отметить, «занести» в свой политико-экономический трактат «происхождение идеи стоимости». Однако нам-то он все еще должен объяснить «происхождение» этого предложения, должен, наконец, сказать, каким образом этому единичному человеку, этому Робинзону, внезапно пришла в голову идея сделать «своим сотрудникам» подобного рода предложение и почему эти сотрудники приняли его предложение без всякого протеста.

Г-н Прудон не входит в эти генеалогические подробности. Он просто прикладывает к факту обмена нечто вроде исторической печати, представляя его в виде предложения, которое могло бы быть сделано третьим лицом, старающимся установить этот обмен.

Вот образец «исторического и описательного метода» г-на Прудона, выражающего свое гордое презрение к «историческому и описательному методу» всяких Адамов Смитов и Рикардо.

Обмен имеет свою собственную историю. Он прошел через различные фазы.

Было время, как, например, в средние века, когда обменивался только излишек, избыток производства над потреблением.

Было еще другое время, когда не только излишек, но и все продукты, вся промышленная жизнь оказались в сфере торговли, когда все производство целиком стало зависеть от обмена. Как объяснить эту вторую фазу обмена — возведение меновой стоимости в ее вторую степень?

У г-на Прудона на это нашелся бы вполне готовый ответ: предположите, что тот или иной человек «предложил другим людям, своим сотрудникам по различным родам деятельности», возвести меновую стоимость в ее вторую степень.

Наконец, пришло время, когда все, на что люди привыкли смотреть как на неотчуждаемое, сделалось предметом обмена и торговли и стало отчуждаемым. Это — время, когда даже то, что дотоле передавалось, но никогда не обменивалось, дарилось, но никогда не продавалось, приобреталось, но никогда не покупалось, — добродетель, любовь, убеждение, знание, совесть и т. д., — когда все, наконец, стало предметом торговли. Это — время всеобщей коррупции, всеобщей продажности, или, выражаясь терминами политической экономии, время, когда всякая вещь, духовная или физическая, сделавшись меновой стоимостью, выносится на рынок, чтобы найти оценку, наиболее соответствующую ее истинной стоимости.

Каким образом объяснить еще эту новую и последнюю фазу обмена — меновую стоимость в ее третьей степени?

У г-на Прудона и на это нашелся бы вполне готовый ответ: предположите, что некто «предложил другим людям, своим сотрудникам по различным родам деятельности», сделать из добродетели, любви и т. д. меновую стоимость — возвести меновую стоимость в ее третью и последнюю степень.

Как видите, «исторический и описательный метод» г-на Прудона на все годится, на все отвечает и все объясняет. Особенно же в тех случаях, когда дело идет о том, чтобы объяснить исторически «зарождение какой-нибудь экономической идеи», г-н Прудон предполагает человека, который предлагает другим людям, своим сотрудникам по различным родам деятельности, совершить этот акт зарождения, и вопрос исчерпан.

Отныне мы принимаем «зарождение» меновой стоимости за совершившийся факт; теперь нам остается только выяснить отношение меновой стоимости к потребительной стоимости.