Собрание сочинений, том 4

Ф. ЭНГЕЛЬС

ВОПРОС О ПРУССКОМ БАНКЕ

Вам, вероятно, уже известно о том, что намерение прусского короля делать деньги из бумаги было признано неосуществимым. Двое из чиновников, ведающих государственными долгами, отказались поставить свои подписи на новых банкнотах, выпуск которых, по их мнению, означает новое увеличение государственного долга и, следовательно, должен быть гарантирован генеральными штатами. Фридрих-Вильгельм IV, желая показать, что он может получить сколько угодно денег, придумал теперь гораздо лучший план. Вместо десяти миллионов он хочет получить тридцать: двадцать миллионов бумажных денег и десять надежной, солидной золотой и серебряной монетой. Он предполагает собрать капитал в десять миллионов при помощи акций, «по которым, повидимому, не будут выплачиваться дивиденды, а будет выплачиваться лишь 31/₂ процента годовых и которые, чтобы не стать предметом спекуляции, будут передаваться в другие руки только в случае смерти владельца»!!! Можно лп назвать такие бумаги акциями? А почему бы и нет? Его прусское величество декретирует, что они являются акциями, и лелеет безрассудную надежду найти большое количество капиталистов, у которых хватит глупости вложить десять миллионов талеров в эти не подлежащие передаче, неподвижные, трехсполовинойпроцентные банковские акции! И это в такое время, когда капиталисты, спекулируя на железнодорожных акциях, могут получить гораздо больший процент. Если бы король нашел потребное ему количество глупцов и занял у них десять миллионов в звонкой монете, то он бы тогда выпустил на двадцать миллионов банкнот и увеличил национальный долг на общую сумму в тридцать миллионов. Поистине, вот способ добывать сколько угодно денег! Гнаться за тридцатью миллионами, когда невозможно получить и десяти!

Написано Ф. Энгельсом в конце июня 1846 г.

Напечатано в газете «The Northern Star» № 451, 4 июля 1846 г. с пометкой редакции: «От нашего корреспондента»

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке публикуется впервые

К. МАРКС и Ф. ЭНГЕЛЬС

ОБРАЩЕНИЕ НЕМЕЦКИХ ДЕМОКРАТОВ-КОММУНИСТОВ БРЮССЕЛЯ К г-ну ФЕРГЮСУ О'КОННОРУ

Милостивый государь!

В связи с Вашим блестящим успехом на выборах в Ноттингеме мы пользуемся случаем, чтобы поздравить Вас, а в Вашем лице и английских чартистов, с замечательной победой.

Поражение министра-фритредера{5}, отвергнутого во время голосования поднятием рук[8] огромным чартистским большинством и как раз в то самое время, когда принципы свободы торговли восторжествовали в законодательстве[9], мы рассматриваем, милостивый государь, как признак того, что рабочий класс Англии отлично понимает, какую позицию ему следует занять после победы принципов свободы торговли. Этот факт показывает нам, как хорошо рабочий класс понял, что теперь, когда буржуазия провела свое главное мероприятие и когда ей, чтобы стать признанным правящим классом Вашей страны, остается только заменить нынешний слабый, соглашательский кабинет энергичным, подлинно буржуазным министерством, — что теперь великая борьба между капиталом и трудом, между буржуа и пролетарием должна вступить в решающую фазу. Отныне поле битвы очищено в результате отступления земельной аристократии; буржуазия и рабочий класс — вот единственные классы, между которыми только и может вестись борьба. У каждой из борющихся сторон есть свой собственный боевой лозунг, диктуемый ее интересами и ее положением по отношению к другой стороне: у буржуазии — «расширение торговли любыми средствами и министерство из хлопчатобумажных лордов Ланкашира для проведения этого в жизнь»; у рабочего класса — «демократическое преобразование конституции на основе Народной хартии[10]», в результате чего рабочий класс станет правящим классом Англии. Мы с радостью убеждаемся в том, что английские рабочие вполне понимают это изменившееся соотношение сил; они понимают, что с окончательным поражением третьей из сторон, аристократии, для чартистской агитации наступил новый период, что чартизм отныне должен и будет играть выдающуюся роль, несмотря на «заговор молчания» со стороны буржуазной прессы, и, наконец, что в этих новых условиях перед рабочими встают новые задачи. Что эти новые задачи совершенно ясны им, доказывает их намерение принять участие в баллотировке во время ближайших общих выборов.

Мы должны особенно поздравить Вас, милостивый государь, с Вашей блестящей речью на выборах в Ноттингеме, в которой Вы так ярко обрисовали противоположность между демократией рабочего класса и либерализмом буржуазии.

Мы поздравляем Вас также с единодушным вотумом доверия, выраженным Вам по собственному почину всей чартистской организацией в связи с клеветническими заявлениями Томаса Купера, этой псевдо-порядочной личности. Чартистская партия может только выиграть от исключения из ее рядов таких зама скировавшихся буржуа, которые, выдавая себя за чартистов ради приобретения популярности, одновременно стараются втереться в милость к буржуазии посредством личной лести по адресу ее литературных представителей (вроде графини Блессингтон, Чарлза Диккенса, Д. Джерролда и других «друзей» Купера) и проповеди таких гнусных, позорных доктрин, пригодных лишь для старых баб, как доктрина «непротивления».

И наконец, мы должны, милостивый государь, поблагодарить Вас и Ваших помощников за благородное и просвещенное руководство газетой «Northern Star»[11]. Мы можем, ни минуты не колеблясь, заявить, что «Star» — единственная английская газета (исключая, может быть, «People's Journal» — орган, известный нам только по «Star»), которая осведомлена об истинном положении партий в Англии, которая подлинно, по существу своему демократична, свободна от национальных и религиозных предрассудков, сочувствует демократам и рабочим (что в наше время почти одно и то же) всего мира; во всех этих вопросах она выражает мнение рабочего класса Англии и является поэтому единственной английской газетой, действительно достойной того, чтобы ее читали демократы континента. Мы при этом заявляем, что приложим все усилия к тому, чтобы увеличить распространение «Northern Star» на континенте и добиться помещения переводов из нее в возможно большем числе континентальных газет.

Мы выражаем Вам эти чувства, милостивый государь, в качестве признанных представителей многих немецких коммунистов в Германии для всех их сношений с зарубежными демократами.

От имени немецких демократов-коммунистов Брюсселя

Комитет: Энгельс, Ф. Жиго, Маркс

Брюссель, 17 июля 1846 г.

Написано К. Марксом и Ф. Энгельсом

Напечатано в газете «The Northern Star» № 454, 25 июля 1846 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

Ф. ЭНГЕЛЬС

ПРАВИТЕЛЬСТВО И ОППОЗИЦИЯ ВО ФРАНЦИИ[12]

Итак, палаты собрались на сессию. Палата пэров покончила с делом Жозефа Анри, новоявленного цареубийцы, и теперь ей по обыкновению нечего делать. Палата депутатов усердно занимается проверкой правильности выборов своих членов и пользуется этим случаем, чтобы продемонстрировать те чувства, которые ее воодушевляют. Еще никогда в период после революции 1830 г. не выставлялось напоказ такое откровенное бесстыдство, такое пренебрежение к общественному мнению, По меньшей мере три пятых депутатов — верные друзья министерства; иными словами, это либо крупные капиталисты, дельцы и спекулянты железнодорожными акциями с парижской биржи, банкиры, крупные промышленники и т. п., либо их покорные слуги. Нынешняя законодательная власть больше, чем любая предшествующая, является воплощением слов Лаф-фита, сказанных им на следующий день после июльской революции: «Отныне править Францией будем мы, банкиры». Она служит самым ярким доказательством того, что управление Францией находится в руках крупной финансовой аристократии, в руках haute bourgeoisie{6}. Судьбы Франции решаются не в кабинетах Тю-ильри, не под сводами палаты пэров, даже не под сводами палаты депутатов, а на парижской бирже. Подлинные министры — это не гг. Гизо и Дюшатель, а гг. Ротшильд, Фульд и прочие крупные парижские банкиры, чьи громадные состояния делают их наиболее видными представителями остальной части их класса. Они управляют министерством, и министерство заботится о том, чтобы на выборах проходили лишь такие люди, которые преданы существующему режиму и тем, кто извлекает из него выгоду. На этот раз они добились весьма значительного успеха: правительственная протекция и все виды подкупа в соединении с влиянием верхушки капиталистов на избирателей, число которых ограничено (их меньше 200000) и которые в той или иной мере все принадлежат к их собственному классу, ужас, который вызвала у состоятельных людей пришедшаяся весьма ко времени попытка застрелить короля, и, наконец, уверенность, что Луи-Филипп не переживет нынешних палат (полномочия которых истекают в 1851 г.), — всего этого было достаточно, чтобы подавить всякую серьезную оппозицию в большинстве избирательных собраний. И теперь, когда эта бесценная палата собралась, они решили надлежащим образом позаботиться о себе. Независимые избиратели сотни раз подавали петиции и заявляли протесты против избрания депутатов — ставленников министерства, утверждая и доказывая, либо же выражая готовность доказать, что выборы почти во всех случаях сопровождались грубейшим нарушением закона со стороны правительственных чиновников; они доказывали, что в ход пускались взятки, подкуп, запугивание, всевозможные формы протекции. Но большинство палаты не обращает на эти факты ни малейшего внимания. Каждого депутата оппозиции, пытающегося поднять голос протеста против подобных мерзостей, принуждают к молчанию свистками, шумом и криками: «голосовать, голосовать!». И все беззакония покрываются всеосвящающим голосованием. Денежные тузы упиваются своей властью и, предчувствуя, что она продлится не очень долго, спешат воспользоваться настоящим моментом.

Не трудно догадаться, что вне этого узкого круга капиталистов налицо всеобщая оппозиция против нынешнего правительства и тех, чьим интересам оно служит. Центром этой оппозиции является Париж, где влияние денежных тузов на избирателей так невелико, что из четырнадцати депутатов от департамента Сены только двое — сторонники министерства, а двенадцать принадлежат к оппозиции. Большинство буржуазных избирателей Парижа принадлежит к партии Тьера и О. Барро. Эти избиратели стремятся покончить с безраздельным господством Ротшильда и К°, восстановить независимое и почетное положение Франции в ее внешних сношениях и, может быть, добиться небольшой избирательной реформы. Большинство владельцев мастерских, лавочников и пр., не имеющих избирательного права, настроено более радикально и требует такой избирательной реформы, которая дала бы им право голоса; многие из них принадлежат к числу сторонников газет «National» или «Reforme»[13] и примыкают к демократической партии, охватывающей значительную часть рабочего класса. Эта партия делится на несколько фракций, причем самую многочисленную из них, по крайней мере в Париже, составляют коммунисты. Все эти различные фракции — каждая, конечно, на свой особый манер — ведут борьбу против существующего режима. А совсем недавно было положено начало новому способу борьбы, о котором стоит упомянуть. Один рабочий написал памфлет против главы этого режима, — не против Луи-Филиппа, а против «Ротшильда I, короля ростовщиков»[14]. Успех этого памфлета (он уже выдержал около двадцати изданий) показывает, как правильно было выбрано направление удара. Король Ротшильд был вынужден дважды выступить в печати, защищаясь от этих атак никому не известного человека, единственной собственностью которого была одежда на его плечах. Публика отнеслась к этой полемике с величайшим интересом. Уже опубликовано до тридцати брошюр pro и contra{7}. Ненависть к Ротшильду и другим денежным тузам чрезвычайно велика, и, по словам одной немецкой газеты, Ротшильд должен из этого предостережения сделать вывод, что ему лучше было бы перенести свою штаб-квартиру куда-нибудь подальше от вечно клокочущего вулкана — Парижа.

Написано Ф. Энгельсом около 1 сентября 1846 г.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

Напечатано в газете «The Northern Star» № 460, 5 сентября 1846 г. с пометкой редакции: «От нашего собственного корреспондента»

На русском языке впервые опубликовано в журнале «Пролетарская революция» № 4, 1940 г.

Ф. ЭНГЕЛЬС

ПРУССКАЯ КОНСТИТУЦИЯ

Наконец-то это долгожданное произведение искусства увидело свет![15] Наконец-то, если верить «Times», «Globe»[16], некоторым французским и некоторым немецким газетам, Пруссия вступила в ряды конституционных государств. Однако газета «Northern Star» уже достаточно убедительно доказала, что эта так называемая конституция — всего лишь ловушка для прусского народа с целью лишить его прав, обещанных ему покойным королем{8} в ту пору, когда король нуждался в поддержке народа. Что дело обстоит именно так, что посредством этой так называемой конституции Фридрих-Вильгельм пытается добыть денег и избежать при этом необходимости делать какие-либо уступки общественному мнению, — это, безусловно, не вызывает никаких сомнений. Демократические газеты всех стран — во Франции, в частности, «National» и «Reforme» и даже правительственная газета «Journal des Debats»[17] — придерживаются этого мнения. Даже у связанной по рукам и ногам немецкой прессы вырываются слова, из которых можно сделать только один вывод, а именно, что партия прогресса в Прусски прекрасно понимает лукавые намерения «чистосердечного, великодушного» короля. Итак, вопрос сводится к следующему: удастся ли королю осуществить свои планы? Окажется ли центральное сословное собрание достаточно глупым или достаточно трусливым, чтобы, не обеспечив широких свобод для народа, гарантировать новый заем и дать тем самым королю возможность сохранить нынешнюю систему правления на неопределенное время?

Мы отвечаем: нет, оно не захочет этого, оно и не сможет пойти на это.

Существовавший в Пруссии до настоящего времени образ правления был обусловлен сложившимся соотношением сил между прусским дворянством и прусской буржуазией. Дворянство настолько утратило свое былое могущество, богатство и влияние, что уже не могло, как прежде, подчинять себе короля. Буржуазия была еще недостаточно сильна для того, чтобы освободиться от сковывавшего ее торговое и промышленное развитие мертвого груза — дворянства. Таким образом, король, представлявший собою центральную власть в государстве и поддерживаемый многочисленным классом правительственных чиновников, гражданских и военных, имевший к тому же в своем распоряжении армию, мог держать в подчинении буржуазию с помощью дворянства, а дворянство — с помощью буржуазии, угождая интересам то одного, то другого класса и уравновешивая по возможности влияние обоих. Эту стадию абсолютной монархии прошли почти все цивилизованные страны Европы, и в наиболее развитых из них она теперь уступила место правлению буржуазии.

Пруссии, наиболее развитому из германских государств, до сих пор недоставало буржуазии, достаточно богатой, сильной, сплоченной и энергичной, чтобы свергнуть господство абсолютизма и сокрушить остатки феодального дворянства. Но два соперничающие элемента — дворянство и буржуазия — поставлены в такие условия, что в ходе естественного развития промышленности л цивилизации один из них (буржуазия) неизбежно становится богаче и влиятельнее, в то время как другой (дворянство) неизбежно приходит в упадок, разоряется и все больше и больше утрачивает свое влияние. И вот, в то время как положение прусского дворянства и крупных землевладельцев из года в год ухудшалось, — сперва в результате разорительных войн с Францией в начале столетия, затем из-за английских хлебных законов, закрывших им доступ на английский рынок, далее, из-за конкуренции с Австралией в области производства одного из их главных продуктов — шерсти и вследствие многих других обстоятельств, — в это же самое время прусская буржуазия чрезвычайно увеличила свои богатства, развила производительные силы и усилила свое влияние в целом. Войны с Францией и закрытие континентальных рынков для английских промышленных товаров создали в Пруссии фабричную промышленность; а когда снова воцарился мир, новоявленные промышленники были уже достаточно сильны, чтобы заставить правительство пожаловать им покровительственные пошлины (1818 г.). Вскоре после этого был основан Таможенный союз — объединение, почти исключительно отвечавшее интересам буржуазии[18]. А главное, жестокая конкурентная борьба, разгоревшаяся в течение последних тридцати мирных лет между различными торговыми и промышленными нациями, принудила несколько инертную прусскую буржуазию сделать выбор: либо дать иностранной конкуренции окончательно разорить себя, либо взяться за дело всерьез, по примеру своих соседей.

Рост буржуазии происходил почти незаметно вплоть до 1840 г., когда она сочла восшествие на престол нового короля подходящим моментом, чтобы показать, что в Пруссии кое-что изменилось с 1815 года. Нет необходимости напоминать о том, как успешно развивалось с тех пор движение буржуазии, как оно распространилось на все области королевства, так что в конце концов охватило всю буржуазию, значительную часть крестьянства и даже немало дворян. Представительный строй, свобода печати, гласное судопроизводство, несменяемость судей, суд присяжных — таковы были требования буржуазии. Крестьянство и мелкие земельные собственники — по крайней мере в тех областях королевства, где уровень просвещения был выше, — прекрасно понимали, что эти меры отвечают и их интересам, так как только с их помощью они могли надеяться освободиться от пережитков феодализма и приобрести то влияние на законодательство, которым они стремились обладать. Более бедная часть дворянства полагала, что конституционный строй, возможно, обеспечит ей в законодательных органах положение, соответствующее ее интересам, и что во всяком случае этот новый строй не будет для нее более разорительным, чем тот, при котором она живет. Из этих соображений к либеральному движению примкнуло главным образом дворянство собственно Пруссии и Познани, особенно сильно страдавшее от отсутствия рынков сбыта для своих продуктов.

Карикатура Ф. Энгельса на тронную речь Фридриха-Вильгельма IV при открытии Соединенного ландтага в Берлине 11 апреля 1847 года. Напечатана в виде специального приложения к «Deutsche-Brusseler-Zeitung» от 6 мая 1847 года

Положение самой буржуазии становилось все более затруднительным. Она развила до значительных размеров свои промышленные и горнорудные предприятия, а также судоходство; она стала главным поставщиком всего рынка, охватываемого Таможенным союзом; ее богатство и численность сильно возросли. Но колоссальный рост за последние десять-пятнадцать лет английской фабричной и горной промышленности поставил прусскую буржуазию перед угрозой смертельно опасной конкуренции. При каждом переполнении английского рынка области, входившие в Таможенный союз, наводнялись большим количеством английских товаров, продававшихся по ценам более разорительным для немцев, чем для англичан, поскольку последние в периоды процветания торговли получали высокие прибыли на американском и других рынках, тогда как пруссаки ни при каких обстоятельствах не могли продавать свои товары где-либо за пределами их собственных таможенных границ. Их суда почти не имели доступа в порты иностранных государств, в то время как в прусские порты заходили корабли под любым флагом на равных правах с прусскими судами. Таким образом, хотя в Пруссии имелось сравнительно немного капиталов, найти им выгодное приложение стало делом затруднительным. Торговля находилась как бы в постоянных тисках; фабрики, машины, товары медленно, но неуклонно падали в цене; и это состояние всеобщей скованности было лишь ненадолго прервано железнодорожными спекуляциями, получившими распространение в Пруссии за последние восемь лет. Эти спекуляции, повысив стоимость наличных денег, ускорили падение цен на товары и сами по себе оказались в общем не очень выгодными, поскольку большая часть страны сравнительно редко населена и торговля здесь развита слабо. И все же эти спекуляции давали больше шансов для получения прибыли, чем капиталовложения в другие отрасли промышленности; поэтому ими занялись все, у кого были хоть какие-нибудь капиталы. Очень скоро эти спекуляции, как всегда бывает, приняли лихорадочный характер и закончились кризисом, тяжесть которого уже почти двенадцать месяцев испытывают денежные рынки Пруссии. Таким образом, в начале текущего года буржуазия оказалась в чрезвычайно затруднительном положении: денежные рынки переживали небывалый недостаток в наличной монете; промышленным округам более, чем когда-либо, требовались покровительственные пошлины, в которых правительство им отказывало; портовым городам требовались навигационные акты — единственное средство, способное облегчить их положение; а самое главное — на хлебных рынках началось повышение цен, приведшее страну в состояние, близкое к голоду. Все эти причины, вызывавшие недовольство, в то же самое время, и в гораздо более сильной степени, отражались и на положении народа: силезские ткачи терпели жестокую нужду; хлопчатобумажные фабрики останавливались; в обширном рейнском промышленном округе почти все рабочие остались без работы, большая часть урожая картофеля погибла, и хлеб продавался по ценам голодных лет. Было ясно, что для буржуазии настало время отнять управление страной у слабоумного короля, немощного дворянства и высокомерной бюрократии и взять его в свои руки. Любопытный факт, повторяющийся во все революционные эпохи: в тот самый момент, когда класс, возглавляющий движение, оказывается в наиболее благоприятных условиях для того, чтобы довести это движение до конца, старое, изжившее себя правительство бывает вынуждено взывать о помощи именно к этому ведущему классу. Так, в 1789 г. во Франции, когда голод, застой в делах, распри среди дворянства толкали, можно сказать, буржуазию на революцию, в это самое время правительство, исчерпав свои денежные ресурсы, было вынуждено положить начало революции созывом Генеральных штатов. То же происходит в 1847 г. в Пруссии. В тот самый момент, когда более инертная прусская буржуазия силой обстоятельств почти что принуждена изменить систему правления, король из-за нужды в деньгах вынужден сам положить начало изменению этой системы и в свою очередь созвать прусские генеральные штаты. Несомненно, что штаты оказали бы ему гораздо меньшее сопротивление, чем они это сделают сейчас, если бы на денежном рынке царило спокойствие, фабрики работали бы полным ходом (а для этого нужна процветающая торговля и обеспеченный сбыт, а следовательно высокие цены на промышленные товары в Англии) и уровень хлебных цен был бы достаточно низок. Но так уж бывает: в периоды надвигающейся революции прогрессивные классы общества всегда имеют все преимущества на своей стороне.

В течение 1845 и 1846 г. я не раз указывал читателям «Star» на то, что король прусский находится в очень стесненном финансовом положении; в то же самое время я обращал их внимание на различные хитроумные проекты, посредством которых его министры пытались помочь ему выпутаться, и предсказывал, что все дело неизбежно кончится созывом генеральных штатов. Таким образом, это событие не явилось неожиданностью и не было также, как это теперь изображают, проявлением доброй воли его промотавшегося величества; только крайняя нужда, скудость и разорение могли толкнуть короля на подобный шаг, и в Пруссии это ясно каждому ребенку. Весь вопрос заключается, следовательно, в том, согласится ли прусская буржуазия гарантировать новый заем и тем самым позволить королю продолжать свою прежнюю политику и еще семь лет игнорировать ее требования и нужды.

Мы уже ответили на этот вопрос. Она не может этого сделать. Мы доказали это, исходя из положения каждого класса, а теперь докажем, исходя из состава самих генеральных штатов, в которых:

представителей высшего и низшего дворянства — 311;

представителей городов и крестьянства — 306.

Так как король объявил о своем намерении увеличить число представителей высшего дворянства (их всего 80) путем назначения новых пэров, мы можем добавить к дворянам еще человек тридцать; итак, — 341 представитель дворянства, или правительственная партия. Исключите отсюда либеральные элементы низшего дворянства, а именно — все дворянство собственно Пруссии, две трети дворянства Познани и некоторых представителей рейнского, силезского, бранденбургскогои вестфальского дворянства, всего, скажем, 70 либеральных депутатов, голосующих заодно с представителями городов и крестьянства, и соотношение сторон получится следующее:

дворянство, т. е. правительственная партия — 271;

города и крестьянство, т. е. либеральная оппозиция — 376.

Таким образом, даже допустив, что тридцать или сорок представителей городов и крестьянства из глухих районов будут голосовать за правительство, можно все же считать, что за либералами останется большинство в двадцать пять — пятьдесят голосов, и, если либералы проявят немного энергии, им будет нетрудно в ответ на каждое требование денег выставить требование введения либеральных учреждений. Кроме того, нет сомнения в том, что при нынешних обстоятельствах народ будет поддерживать буржуазию и своим давлением извне, весьма и весьма необходимым, укрепит мужество и усилит энергию оппозиции внутри собрания.

Итак, прусская конституция, сама по себе ничтожная, все же открывает собой новую эпоху для Пруссии, а также для всей Германии. Она знаменует падение абсолютизма и дворянства и приход к власти буржуазии; она кладет начало движению, которое очень скоро приведет к установлению представительного строя для буржуазии, к введению свободы печати, независимых судей и суда присяжных, и трудно даже сказать, чем это движение может кончиться. Она означает повторение 1789 г. в Пруссии. И если даже в начавшемся сейчас революционном движении непосредственно заинтересована только буржуазия, то это движение все же далеко не безразлично и для интересов народа. Именно с того момента, когда утверждается власть буржуазии, и начинается особое, самостоятельное демократическое движение. В борьбе против деспотизма и аристократии народ, демократическая партия, может играть лишь подчиненную роль — первое место в этой борьбе принадлежит буржуазии. Но с того момента, когда буржуазия устанавливает свое собственное правление, становится воплощением нового деспотизма и новой аристократии, противостоящих народу, — с этого момента демократия выступает как одна только, единственная партия прогресса; с этого момента борьба упрощается, становится борьбой только двух сторон и в силу этого обстоятельства превращается в «войну не на жизнь, а на смерть». История французской и английской демократических партий полностью подтверждает это.

Необходимо отметить еще одно обстоятельство. Завоевание прусской буржуазией политической власти изменит политическую обстановку во всех европейских странах. Союз северных держав распадется. Австрия и Россия, главные грабители Польши, окажутся совершенно изолированными от остальной Европы, так как Пруссия увлечет за собой более мелкие германские государства, которые все имеют конституционный образ правления. Таким образом, последствия этой ничтожной конституции — переход трех четвертей Германии из лагеря инертной Восточной Европы в лагерь прогрессивной Западной Европы — совершенно изменят соотношение сил в Европе. В феврале 1846 г. вспыхнуло последнее польское восстание[19]. В феврале 1847 г. Фридрих-Вильгельм созывает свои генеральные штаты. Близок час, когда Польша будет отомщена!

Написано Ф. Энгемсом в конце февраля 1847 г.

Напечатано в газете «The Northern Star» № 489, 6 марта 1847 г. с пометкой редакции: «От нашего немецкого корреспондента» Подпись: Э.

Печатается по тексту газеты

Перевод с английского

На русском языке публикуется впервые

К. МАРКС ЗАМЕТКА ПРОТИВ КАРЛА ГРЮНА [20]

«Trier'sche Zeitung»[21] поместила статью, помеченную «Берлин, 20 марта», по поводу моей не вышедшей еще из печати брошюры «Противоречия в системе экономических противоречий г-на Прудона, или Нищета философии». Берлинский корреспондент превращает меня в автора помещенной в «Rhein- und Mosel-Zeitung» и в других местах корреспонденции об этой брошюре, о сочинении Прудона[22] и о деятельности его переводчика, г-на Грюна. Он вновь и вновь величает меня «редактором бывшей «Rheinische Zeitung»»[23] — выражение, заимствованное у брюссельского корреспондента, т. е. автора упомянутой корреспонденции. Наш друг распространяет свои инсинуации, «опираясь на знакомство с современным положением печати в Германии». По мне, он может не только в своих инсинуациях, но и во всем своем литературном бытии «опираться на знакомство с современным положением печати в Германии». Я уступаю ему это столь превосходно испытанное на практике «знакомство с современным положением печати в Германии». Но на этот раз оно не послужило ему «опорой».

Так называемому берлинскому корреспонденту достаточно было бы лишь прочитать мои высказывания о Прудоне в «Критической критике»[24], чтобы убедиться, что корреспонденция, против которой он ополчается, хотя и могла быть прислана из Брюсселя, ни в коем случае не может принадлежать мне уже по одному тому, что в ней Прудон и г-н Грюн «рассматриваются как равноценные величины».

Моя критика Прудона написана по-французски. Прудон будет иметь возможность сам на нее ответить. Письмо, которое он написал мне еще до появления его книги, решительно не говорит об его склонности — в случае критического отзыва с моей стороны — поручить г-ну Грюну и его присным взять за него реванш.

«Что же касается переводчика прудоновского сочинения по политической экономии», то берлинскому другу остается только запротоколировать свое мнение о том, что «мы здесь в Берлине почерпнули множество всевозможных знаний» из книги г-на Грюна «Социальное движение во Франции и Бельгии», и поэтому достоинство этого произведения не вызывает никаких сомнений. Следует только хорошо себе представить, что значит, когда «мы здесь в Берлине» вообще приобретаем кое-какие «знания», и особенно же, когда мы почерпнули «множество всевозможных знаний», обогатившись ими за один прием и в качественном и в количественном отношении! Мы здесь в Берлине!

Отождествляя меня с брюссельским, или упомянутым корреспондентом, берлинский, или псевдоберлинский корреспондент заявляет:

Грюн, «вероятно, должен поплатиться за то, что имел несчастье познакомить немецкое общество раньше д-ра Маркса, «редактора бывшей «Rheinische Zeitung»», с достижениями зарубежного социализма».

Наш друг, бесспорно, проявляет весьма живой талант в сочинительстве своих догадок! Я хочу ему sub rosa{9}сообщить, что, по моему мнению, «Социальное движение во Франции и Бельгии» г-на Грюна и французское и бельгийское социальное движение, за исключением некоторых имен и дат, не имеют между собой ничего общего. Но вместе с тем я должен его заверить, что меня так мало интересовало «ознакомление немецкого общества» с моими «достижениями» в изучении книги г-на Грюна о социальном движении во Франции и Бельгии, что я спокойно оставил лежать без движения рукопись написанной мною год тому назад подробной рецензии на сочинение г-на Грюна и только теперь сдаю ее для напечатания в «Das Westphalische Dampfboot»[25], принужденный к этому берлинским другом. Рецензия представляет собой дополнение к написанной Ф. Энгельсом совместно со мной работе «Немецкая идеология» (критика новейшей немецкой философии в лице ее представителей Фейербаха, Б. Бауэра и Штирнера и немецкого социализма в лице его различных пророков)[26]. Обстоятельства, которые помешали и теперь еще мешают печатанию этой рукописи, будут, может быть, изложены читателям в другом месте в качестве дополнения к характеристике «современного положения печати в Германии». Отдельное опубликование нисколько не противоречащей цензурным предписаниям рецензии на книгу Грюна не встречало, однако, никаких затруднений; единственное небольшое препятствие состояло в том, что книгу эту мы не считали заслуживающей специальной критики, и только в обзоре всей бесцветной, пошлой литературы немецкого социализма нельзя было, упоминая о г-не Грюне, обойти молчанием эту книгу. Но теперь, после выступления берлинского друга, отдельное опубликование этой рецензии приобретает более или менее юмористическое значение: оно должно показать, каким образом «немецкое общество знакомится» с «достижениями зарубежного социализма», и в особенности показать, какой жаждой и какой способностью к приобретению «множества всевозможных знаний» обладаем «мы здесь в Берлине». Из этого также станет видно, нужно ли было мне прибегать к мелким нападкам в мелких газетных статейках, если бы даже в мое намерение входило воспрепятствовать продвижению «Социального движения во Франции и Бельгии» г-на Грюна. Наконец, даже берлинский друг не сможет отказаться публично засвидетельствовать, что если бы я в самом деле вознамерился «познакомить немецкое общество с достижениями зарубежного социализма» в том смысле, как он это понимает, и действительно боялся встретить в лице своего предшественника конкурента, то мне ежечасно следовало бы молить судьбу: «Избавь меня от какого-либо предшественника или же, еще лучше, ниспошли мне в качестве предшественника г-на Грюна».

Пару слов еще по поводу моей «высокомерной претензии считать себя достигшим высшей ступени человеческой мудрости».

Кто другой мог привить мне эту болезнь, как не г-н Грюн, который (см., например, предисловие к его книге «Строительные камни»[27]) находил, что в моих исследованиях в «Deutsch-Franzosische Jahrbucher»[28] разгаданы последние загадки мира, так же как теперь в политической экономии Прудона; подобно тому как он превозносит теперь Прудона как обладателя истинной точки зрения, он уверял относительно меня (см. «Neue Anekdota» Грюна[29]), что я «уничтожил конституционную и радикальную точку зрения». Г-н Грюн предварительно напоил меня ядом, дабы иметь потом повод упрекать меня за оказанное этим ядом действие!

Но пусть берлинский друг успокоится! Я пребываю в добром здравии.

Брюссель, 3 апреля 1847 г.

Карл Маркс

Напечатано в «Deutsche-Brusseler-Zeitung» № 28, 8 апреля 1847 г. и в «Trier'sche Zeitung» № 99, 9 апреля 1847 г.

Печатается по тексту «Trier'sche Zeitung», сверенному с текстом «Deutsche-Brusseler-Zeitung»

Перевод с немецкого

Ф. ЭНГЕЛЬС

КОНСТИТУЦИОННЫЙ ВОПРОС В ГЕРМАНИИ[30]

I

Немецкая социалистическая литература с каждым месяцем становится все хуже. Она все более и более ограничивается широковещательными разглагольствованиями тех «истинных социалистов», вся мудрость которых состоит в амальгаме немецкой философии и по-немецки филистерской сентиментальности с несколькими искаженными коммунистическими лозунгами. Она выставляет напоказ такое миролюбие, которое дает ей возможность даже в подцензурных изданиях высказывать свои самые сокровенные мысли. Даже немецкая полиция мало в чем может ее упрекнуть — достаточное доказательство того, что она принадлежит не к прогрессивным, революционным, а к косным, реакционным элементам немецкой литературы.

К этим «истинным социалистам» принадлежат не только те, которые называют себя социалистами par excellence{10}, но и большая часть писателей в Германии, присвоивших себе партийную кличку «коммунисты». Эти последние еще хуже первых, если вообще что-либо может быть хуже.

При таком положении дела само собой разумеется, что эти soi-disant{11}коммунистические писатели никоим образом не представляют партии немецких коммунистов. Ни партия не признает их своими литературными представителями, ни они не представляют ее интересов. Наоборот, они отстаивают совершенно иные интересы, они защищают совершенно иные принципы, во всех отношениях противоположные принципам коммунистической партии.

«Истинные социалисты», к которым, как уже было сказано, принадлежит и большинство немецких soi-disant коммунистических писателей, узнали от французских коммунистов, что переход от абсолютной монархии к современному представительному строю вовсе не уничтожает нищеты огромной массы народа, а только приводит к власти новый класс — буржуазию. Далее они узнали от них, что именно эта буржуазия посредством своих капиталов всего более притесняет народные массы и поэтому является врагом par excellence коммунистов или социалистов, как представителей народных масс. Они не дали себе труда сравнить степень общественного и политического развития Германии со степенью общественного и политического развития Франции или изучить фактически существующие в Германии условия, от которых зависит все дальнейшее развитие, и, недолго думая, поспешили применить к Германии схваченные на лету познания. Если бы они были партийными деятелями, которые стараются достигнуть практического, осязаемого результата и которые представляют определенные интересы, общие целому классу, то они, по крайней мере, обратили бы внимание на то, как ведут полемику против буржуазии ее противники во Франции, начиная с редакторов «Reforme», кончая крайними коммунистами, как, в частности, ведет ее признанный представитель огромной массы французских пролетариев старик Кабе. Им должно было бы броситься в глаза уже то, что эти представители партии не только постоянно затрагивают злободневные политические вопросы, но даже и к таким политическим мерам, как, например, проекты избирательной реформы, которые часто не представляют прямого интереса для пролетариата, относятся отнюдь не с королевским высокомерием. Однако наши «истинные социалисты» — не партийные деятели, а немецкие теоретики. Для них дело идет не о практических интересах и результатах, а о вечной истине. Тс интересы, которые они стремятся отстаивать, суть интересы «человека» вообще; те результаты, к которым они стремятся, ограничиваются философскими «благоприобретениями». Таким образом, они должны были только согласовать свои новые взгляды со своей собственной философской совестью, чтобы затем протрубить на всю Германию, что политический прогресс, равно как и всякая политика, является злом, что именно конституционная свобода возводит на трон наиболее опасный для народа класс — буржуазию, и что вообще, как бы буржуазия ни подвергалась нападкам, этого все еще мало.

Во Франции уже в продолжение семнадцати лет буржуазия господствует так безраздельно, как ни в одной другой стране мира. Поэтому выступления французских пролетариев, их партийных вождей и литературных представителей против буржуазии являлись выступлениями против господствующего класса, против существующей политической системы; это были определенно революционные выступления. Насколько хорошо сознает это господствующая буржуазия, показывают бесчисленные процессы против печати и против коалиций, запрещения собраний и банкетов, сотни полицейских придирок, посредством которых она преследует реформистов[31] и коммунистов. В Германии положение дел совершенно иное. В Германии буржуазия не только не господствует, она является даже опаснейшим врагом существующих правительств. Для этих правительств диверсия, произведенная «истинными социалистами», была весьма кстати. Борьба против буржуазии, которая для французских коммунистов слишком часто влечет за собой лишь тюрьму или ссылку, для наших «истинных социалистов» не влечет ничего, кроме одобрения цензуры. Революционный пыл французской пролетарской полемики остывал в холодной груди немецких теоретиков до градуса, дозволенного цензурой, а в таком выхолощенном виде приходился весьма по праву немецким правительствам и использовался ими как союзник против наседавшей буржуазии. «Истинный социализм» умудрился превратить наиболее революционные из всех когда-либо выдвигавшихся положений в ограду, охраняющую трясину немецкого status quo{12}. «Истинный социализм» насквозь реакционен.

Буржуазия давно заметила эту реакционную тенденцию «истинного социализма». Но она без всяких околичностей приняла это направление за литературного представителя также и немецкого коммунизма, открыто и исподтишка обвиняя коммунистов в том, что они своей полемикой против представительного строя, судов присяжных, свободы печати, своими криками против буржуазии лишь играют на руку правительствам, бюрократии, дворянству.

Пора уже немецким коммунистам снять с себя, наконец, эту возлагаемую на них ответственность за реакционные поступки и вожделения «истинных социалистов». Пора уже немецким коммунистам, представителям немецкого пролетариата с его весьма ясными, весьма осязательными потребностями, самым решительным образом отмежеваться от вышеупомянутой литературной клики, — ибо она является всего лишь кликой, — которая сама не знает, кого она представляет, и поэтому против собственной воли бросается в объятия немецких правительств которая воображает, что она «делает реальным человека», реально же ничего не делает, кроме обоготворения немецкого мещанского убожества. В действительности, мы, коммунисты, не имеем ничего общего с бредовыми теоретическими измышлениями и сомнениями этой изворотливой компании. Наши выступления против буржуазии так же решительно отличаются от выступлений против нее «истинных социалистов», как отличаются они от выступлений против нее реакционного дворянства, например, французских легитимистов или «Молодой Англии»[32]. Представители немецкого status quo совершенно не могут использовать наши выступления, так как они направлены гораздо более против этого status quo, чем против буржуазии. Если буржуазия, так сказать, является нашим естественным врагом, тем врагом, свержение которого приведет нашу партию к власти, то еще больший наш враг — немецки и status quo, так как он стоит между нами и буржуазией и мешает нам нанести удар буржуазии. Поэтому мы никоим образом не исключаем себя из той широкой массы, которая находится в оппозиции к немецкому status quo. Мы образуем лишь наиболее передовую фракцию этой оппозиции — фракцию, которая в то же время занимает совершенно определенное положение благодаря своим нескрываемым замыслам против буржуазии.

С созывом прусского Соединенного ландтага в борьбе против немецкого status quo наступил поворотный пункт. От поведения этого ландтага зависит дальнейшее существование или гибель этого status quo. Еще весьма неопределенные, беспорядочно переплетающиеся друг с другом и разобщенные из-за идеологических мудрствований партии в Германии поставлены благодаря этому перед необходимостью уяснить себе те интересы, которые они представляют, и ту тактику, которой они должны придерживаться; они должны размежеваться и начать действовать на практике. Самая молодая из этих партий, коммунистическая, не может уклониться от этой необходимости. Она также должна уяснить себе свою позицию, свой план кампании, свои средства, И первым шагом к этому является разоблачение старающихся проникнуть в ее ряды реакционных социалистов. Ей следует сделать этот шаг как можно скорее, так как она достаточно сильна, чтобы отвергнуть сотрудничество всех компрометирующих ее союзников.

II

STATUS QUO И БУРЖУАЗИЯ

Status quo в Германии таков.

В то время как во Франции и в Англии буржуазия оказалась достаточно сильной для того, чтобы свергнуть дворянство и возвыситься до положения господствующего класса в государстве, немецкая буржуазия до сих пор еще не обладала такой силой. Хотя она оказывает некоторое влияние на правительства, однако во всех случаях, когда интересы сталкиваются, это влияние должно отступать на задний план перед влиянием дворян-землевладельцев. В то время как во Франции и в Англии город господствует над деревней, в Германии деревня господствует над городом, земледелие — над торговлей и промышленностью. Таково положение дел не только в абсолютных, но и в конституционных монархиях Германии, не только в Австрии и Пруссии, но также в Саксонии, в Вюртемберге и в Бадене.

Причина этого состоит в том, что, по сравнению с западными странами, Германия находится на более отсталой ступени цивилизации. В западных странах торговля и промышленность, а у нас земледелие служит главным источником существования народных масс. Англия не вывозит никаких сельскохозяйственных продуктов, а нуждается в постоянном ввозе их из-за границы; Франция ввозит, по крайней мере, столько же сельскохозяйственных продуктов, сколько вывозит, и в основе богатства обеих этих стран лежит прежде всего вывоз изделий их промышленности. Наоборот, Германия вывозит мало промышленных изделий, но много зерна, шерсти, скота и т. д. В то время, когда устанавливался нынешний политический строй Германии, т. е. в 1815 г., земледелие преобладало еще в большей мере, чем теперь, и это преобладание тогда усиливалось еще благодаря тому обстоятельству, что в свержении французской империи наиболее ревностно участвовали почти исключительно земледельческие области Германии.

Политическим представителем земледелия в Германии, как и в большинстве европейских стран, является дворянство, класс крупных землевладельцев. Политическим строем, соответствующим безраздельному господству дворянства, является феодальная система. Феодальная система везде приходила в упадок в той мере, в какой земледелие переставало быть решающей отраслью производства страны, в какой наряду с земледельческим классом образовывался класс, занимающийся промышленностью, наряду с деревнями возникали города.

Этим вновь образованным классом, появившимся рядом с дворянством и зависимыми от него в той или другой степени крестьянами, является не буржуазия, которая теперь господствует в цивилизованных странах и стремится к господству в Германии, а класс мелких буржуа.

Нынешний государственный строй Германии есть не что иное, как компромисс между дворянством и мелкими буржуа, в результате которого управление передается третьему классу — бюрократии. В формировании этого класса обе высокие договаривающиеся стороны принимают участие соответственно положению, занимаемому ими по отношению друг к другу: дворянство, представляющее более важную отрасль производства, оставляет за собой более высокие посты, мелкая буржуазия довольствуется низшими и лишь в исключительных случаях поставляет кандидатов на высшие административные должности. Там, где бюрократия, как, например, в конституционных государствах Германии, подчинена непосредственному контролю, дворянство и мелкие буржуа таким же образом делят между собой этот контроль, и нетрудно понять, что дворянство и здесь оставляет себе львиную долю. Мелкие буржуа никогда не могут ни свергнуть дворянство, ни хотя бы даже стать равными ему; им удается лишь ослабить его. Для того чтобы свергнуть дворянство, нужен другой класс, имеющий более широкие интересы, большие богатства и более решительный характер, — класс буржуазии.

Буржуазия во всех странах вышла из рядов мелкой буржуазии, возникнув вместе с развитием мировой торговли и крупной промышленности, вместе с вызванной благодаря им к жизни свободной конкуренцией и централизацией собственности. Мелкий буржуа представляет внутреннюю и прибрежную торговлю, ремесло, мануфактуру, в основе которой лежит ручной труд, — отрасли хозяйства, развивающиеся на ограниченной территории, требующие небольших капиталов, оборот которых совершается медленно, и порождающие лишь местную и вялую конкуренцию. Буржуа представляет мировую торговлю, непосредственный обмен продуктами между всеми частями света, торговлю деньгами, крупную фабричную промышленность, в основе которой лежит машинный труд, — отрасли хозяйства, требующие возможно большей территории, наиболее крупных и наиболее быстро оборачивающихся капиталов и порождающие всеобщую и бурную конкуренцию. Мелкий буржуа представляет местные, буржуа — всеобщие интересы. Мелкий буржуа находит, что его положение достаточно обеспечено, если при косвенном влиянии на государственное законодательство он непосредственно принимает участие в провинциальном управлении и является хозяином своего местного муниципального управления. Буржуа не может обеспечить свои интересы без непосредственного, постоянного контроля над центральным управлением, внешней политикой и законодательством своего государства. Классическим творением мелкого буржуа были немецкие имперские города; классическим творением буржуа является французское представительное государство. Мелкий буржуа консервативен, коль скоро господствующий класс делает ему хоть какие-нибудь уступки; буржуа революционен, пока он сам не станет господствовать.

Как же относится немецкая буржуазия к обоим классам, разделяющим между собой политическое господство?

В то время как в Англии с XVII века, а во Франции с XVIII века образовалась богатая и могущественная буржуазия, в Германии о буржуазии можно говорить лишь с начала XIX века. Конечно, и до той поры существовали отдельные богатые судовладельцы в ганзейских городах, некоторые богатые банкиры внутри страны, однако не было класса крупных капиталистов, и уж меньше всего можно было говорить о классе крупных промышленных капиталистов. Создателем немецкой буржуазии был Наполеон. Благодаря его континентальной системе[33] и свободе промыслов, ставшей в Пруссии необходимой вследствие его гнета, немцы получили промышленность и расширили разработку своих рудников. Уже через несколько лет эти новые или развившиеся отрасли производства приобрели такое значение, а созданная благодаря им буржуазия добилась такого влияния, что в 1818 г. прусское правительство оказалось вынужденным установить для них покровительственные пошлины. Этот прусский таможенный тариф 1818 г. был первым официальным признанием буржуазии правительством. Признали, — правда, скрепя сердце и весьма неохотно, — что буржуазия стала классом, необходимым для страны. Следующей уступкой буржуазии было создание Таможенного союза. Несмотря на то, что включение большей части немецких государств в прусскую таможенную систему было первоначально вызвано лишь фискальными и политическими соображениями, ни для кого оно, однако, не оказалось таким полезным, как для немецкой, в особенности же для прусской буржуазии. Хотя Таможенный союз кое-где и доставил дворянству и мелкой буржуазии некоторые частичные выгоды, в общем и целом он все же в гораздо большей степени нанес им ущерб вследствие подъема буржуазии, оживления конкуренции и вытеснения прежних средств производства. С тех пор буржуазия развивалась довольно быстро, особенно в Пруссии. Хотя в течение последних тридцати лет она далеко не достигла такого подъема, как английская и французская буржуазия, она все-таки ввела большую часть отраслей современной промышленности, вытеснила в некоторых округах крестьянскую или мелкобуржуазную патриархальщину, концентрировала до некоторой степени капиталы, создала кое-какой пролетариат и построила довольно значительную железнодорожную сеть. Она, по крайней мере, довела дело до того, что теперь должна или идти дальше, стать господствующим классом, или отказаться от своих прежних завоеваний, т. е. до такого положения, когда она является единственным классом, способным в настоящий момент осуществлять в Германии прогресс, способным в настоящее время управлять Германией. Фактически она уже является руководящим классом Германии, и все ее существование зависит от того, станет ли она таковым и юридически.

В самом деле, с возвышением буржуазии и с ростом ее влияния связано все более увеличивающееся бессилие до сих пор официально господствующих классов. Дворянство со времен Наполеона все более беднеет и его задолженность все возрастает. Выкуп барщинных повинностей вызвал повышение издержек производства его зерна и создал для него конкурента в лице нового класса независимых мелких крестьян. Ущерб от этого дворянство отнюдь не могло возместить, на сколько-нибудь длительное время, тем, что оно обобрало крестьян при выкупе. Русская и американская конкуренция ограничивает для дворянства сбыт зерна, австралийская, а в иные годы и южнорусская конкуренция ограничивает для него сбыт шерсти. И чем более возрастали издержки производства и конкуренция, тем яснее обнаруживалась неспособность дворянства с выгодой обрабатывать свои имения, применять у себя новейшие достижения в области земледелия. Подобно французскому и английскому дворянству прошлого века, оно пользовалось развитием цивилизации лишь для того, чтобы по-барски весело проматывать в больших городах свое состояние. Между дворянством и буржуазией началась та конкуренция в области общественного и интеллектуального образования, то соперничество в богатстве и тратах, которое везде предшествует политическому господству буржуазии и которое, как и всякая иная конкуренция, оканчивается победой более богатой стороны. Провинциальное дворянство превращалось в придворное дворянство, чтобы тем скорее и вернее разориться. Три процента, составлявшие доходы дворянства, не выдержали борьбы против пятнадцати процентов, «составлявших прибыль буржуазии; три процента прибегли к ссудам под залог недвижимого имущества, к дворянским кредитным кассам и т. д., чтобы иметь возможность производить расходы, приличествующие их сословию, и этим только ускоряли свое разорение. Немногие провинциальные юнкеры, которые оказались достаточно ловкими, чтобы избежать разорения, составили вместе с новоявленными буржуазными помещиками новый класс землевладельцев-предпринимателей. Этот класс занимается земледелием без иллюзий, свойственных феодалам, и без дворянской небрежности; он занимается им как деловым предприятием, как промышленностью, прибегая к буржуазным средствам — капиталу, знанию дела и труду. Он настолько хорошо уживается с господством буржуазии, что во Франции совершенно спокойно существует наряду с ней и принимает участие в ее господстве соответственно своему богатству. Это — часть буржуазии, эксплуатирующая земледелие.

Итак, дворянство стало настолько бессильным, что частично уже само перешло в ряды буржуазии.

Мелкие буржуа были слабы уже по сравнению с дворянством; еще гораздо менее могут они устоять против буржуазии. Мелкая буржуазия является, наряду с крестьянами, самым жалким классом, когда-либо оставившим свой след в истории. Со своими мелкими местными интересами она даже в наиславнейшие свои времена, в период позднего средневековья, сумела создать лишь местные организации, вести лишь местную борьбу и достигнуть лишь местных успехов, т. е. того, что ее существование рядом с дворянством только терпели; но она нигде не достигла всеобщего политического господства. С возникновением буржуазии она теряет даже и видимость исторической инициативы. Зажатая в тиски между дворянством и буржуазией, одинаково придавленная как политическим преобладанием первого, так и конкуренцией солидных капиталов последней, она распадается на две части. Одна часть, состоящая из более богатых мелких буржуа, живущих в больших городах, более или менее робко присоединяется к революционной буржуазии, другая часть, рекрутируемая из более бедных мещан, преимущественно мелких провинциальных городов, цепляется за существующие порядки и поддерживает дворянство со всей свойственной ей силой инерции. Чем больше развивается буржуазия, тем хуже становится положение мелких буржуа. Мало-помалу и эта вторая часть мелких буржуа начинает понимать, что при существующих условиях ее разорение неизбежно, между тем как при господстве буржуазии, наряду с вероятностью подобного разорения, ей, по крайней мере, открывается возможность продвинуться в ряды буржуазии. Чем неизбежнее становится ее разорение, тем больше переходит она под знамена буржуазии. Как только буржуазия достигает власти, среди мелких буржуа снова происходит раскол. Мелкая буржуазия поставляет рекрутов для каждой буржуазной фракции и, кроме того, образует между буржуазией и пролетариатом, выступающим отныне со своими интересами и требованиями, ряд более или менее радикальных политических и социалистических сект, которые можно подробно изучить в английской или во французской палате депутатов и в периодической печати. Чем сильнее буржуазия теснит тяжелой артиллерией своих капиталов, сомкнутыми колоннами своих акционерных обществ эти недисциплинированные и плохо вооруженные толпы мелких буржуа, тем беспомощнее становятся они, тем беспорядочнее становится их бегство, пока для них не остается иного выхода, как либо собраться позади развернутых боевых шеренг пролетариата и стать под его знамена, либо сдаться на милость буржуазии. Это занимательное зрелище можно наблюдать в Англии при всяком торговом кризисе, а во Франции — в настоящее время. В Германии мы дошли лишь до той фазы, когда мелкая буржуазия в момент отчаяния и острой нужды в деньгах принимает героическое решение отречься от дворянства и довериться буржуазии.