Помоги проекту - поделись книгой:
Два дня ушло на переезд. Сергей Костров объяснил свое решение переехать в ЕГО квартиру тем, что хотя бы за пару дней до свадьбы Валентине надо привыкнуть к своему новому жилищу, как он выразился «прижиться»… На самом-то деле все обстояло несколько иначе. В тот вечер, когда Сергей увидел ее лежащей в ванне и находящейся в состоянии, близком к неврастении, он, уложив ее в постель и напоив вином, выспросил все, что произошло с ней двое суток назад… И Валентина, которая была настроена и по трезвому-то рассказать Кострову о своем решении остаться с Невским, выпив вина, захлебываясь слезами, искренне рассказала ему о том, как прождала Невского «три часа!» в подъезде… Она, рыдая на груди Сергея, спрашивала его, теребя за ворот и раскачиваясь всем телом в разные стороны, словно укачивая себя, «почему он не пришел?»…
А потом уснула.
А утром от стыда отвернулась к стене и тихонько плакала, вспоминая свое, теперь уже двойное унижение: первое – это когда к ней не вернулся Невский, а второе – когда ей пришлось рассказать об этом Кострову.
– Тебе лучше уйти… Я изменила тебе, Сережа… Ты прости меня, пожалуйста, но я теперь не могу здесь оставаться… Я найду квартиру и сразу перееду.
– Ты никуда не поедешь. То, что с тобой случилось, бывает… бывает… с неискушенными женщинами… Но теперь, когда ты здесь, со мной, ты должна пообещать мне, что такого не повторится…
– Это ни к чему… Все кончено. Это ты просто говоришь так, а на самом деле не простил меня. Это НЕВОЗМОЖНО простить. А уж жалости-то я тем более не потерплю.
– Ты не хочешь принять мое прощение и выйти за меня замуж?
– Да пойми ты! – Она наконец повернулась и села на постели. С опухшим от слез и сна лицом она походила совсем на девочку. Растрепанные волосы рассыпались по обнаженным плечам, некогда черные глаза посветлели, словно выцвели от слез, а верхняя губа трогательно приподнялась, открывая два передних ровных зуба… Она была так хороша, что Костров решил про себя, что никогда, даже если случится что-нибудь подобное, не расстанется с ней… Тем более что если с ней действительно (хотя не дай бог!) случится нечто подобное, она же сама во всем и признается… Качество редкое, но мучительное для мужчины: с одной стороны, его обезоружит такая искренность, но с другой – заставит находиться в постоянном напряжении и ожидании новой измены… Это ситуация для французских романов или
для любителей острых ощущений. Быть может, для любовников такая формула общения была бы идеальна, она бы держала обоих в тонусе и вносила в жизнь элемент новизны и чего-то этакого, порочно-приторного, возбуждающего… Но в супружеских отношениях, о каких мечтал Костров в отношении Валентины, такая искренность, служащая прикрытием элементарного распутства, была недопустима.
– Да пойми ты! Я же не смогу теперь смотреть тебе в глаза… Кроме того… – И тут она замолчала, испугавшись той непоправимости, которая может возникнуть, стоит ей только закончить фразу: «Кроме того… я люблю его…» Она поняла, что после того как произнесет эту фразу, сразу же потеряет единственного друга… Инстинкт самосохранения не позволил ей произнести эти слова. Она оставила их внутри и даже сложила руки на груди, словно боясь, что эти слова все же вылетят… – Кроме того, мне бы не хотелось, чтобы ты в минуты раздражения или плохого настроения упрекнул меня в измене…
– Ты не углубляйся в эти моральные дебри, а лучше ответь мне прямо: ты выйдешь за меня замуж? Ты все еще хочешь быть моей женой? Ты обещаешь мне, наконец, впредь не поступать так…
– Нет, я не могу тебе ничего пообещать… – Она подняла на него полные слез глаза. – Я не могу тебе лгать… Ведь я все эти годы думала, что знаю себя, а оказалось, что это не так… Это со стороны тебе могло показаться, что я совершила безрассудный поступок, проведя ночь в гостинице с незнакомым мне мужчиной… Да и я сама бы раньше именно так оценила свои действия… Но поверь, Сережа, я отдавала себе отчет… Я хотела этого, я…
Она закрыла глаза, представив себе Невского, обнимающего ее в гостиничном номере, на гостиничной кровати, Невского, раздевающего ее… Она почувствовала, как щеки ее запылали.
– Нам надо расстаться…
– Но ведь он же бросил тебя! Он негодяй, каких много…
– А что, если он умер? – Она открыла глаза и ахнула. – Как это я сразу не подумала? Но тогда бы я увидела врачей, садящихся в лифт… Нет, все было тихо… Понимаешь, я должна убедиться в том, что он сам не захотел прийти… Это очень важно…
– И тогда ты успокоишься?
– Да… Тебе, верно, смешно все это слышать… А теперь уходи… Я не могу, я не знаю, как себя вести… Я не знала, не знала… – и она снова зарылась лицом в подушку. Поза ее была столь беззащитна, что Костров, вдруг в полной мере ощутив всю свою власть над этой женщиной, забыл на какое-то время о том, что она два последних дня провела в объятиях другого мужчины… Он не мог представить ее лежащей в постели с кем-то другим, а потому повел себя так, как вел обычно… Откинув простыню, он обнял Валентину сзади и прижавшись к ней, зашептал что-то о своей любви, желании, о том, какая она теплая и гибкая, и что ушки-то у нее розовые и волосы как шелк, и что он уже не может без нее… Сергей не мог видеть ее лица, как не видел никогда и до этого дня… Он, закрыв глаза, наслаждался ее телом, чувствуя себя в нем полным хозяином, собственником…
А она, стиснув зубы, тихо плакала, упираясь лицом в душную подушку и давясь слезами, и при каждом толчке тела Сергея, которое теперь соединилось с ее телом, ужасалась при мысли, что теперь изменяет Невскому… Инстинктивно Валентина ждала, что с ней произойдет то, что происходило всякий раз, когда она занималась этим с Сергеем, но тело ее, находясь в физическом подчинении, отказывалось подчиняться в любви…
Ее тело уже перестало любить его тело. Она жаждала другого тела. Она хотела Невского и за ночь с ним предала бы всех…
– Это безнравственно, – сказала она, когда Сергей уже направлялся в ванную.
Он замер на пороге и переспросил ее:
– Что ты сказала?
Она откинулась на подушки и, оказавшись на спине, тяжко вздохнула:
– Я сказала, что у меня ничего не получилось… Ведь ты же должен знать?
– Но у тебя и раньше ничего не получалось – не получалось, а потом… получилось… Просто это нервы… Мы повторим это вечером… – И он ободряюще улыбнулся ей.
ГЛАВА 5
Эмма Латинская занимала целый особняк в Булонском лесу. Это было вычурное двухэтажное белое здание с колоннами и башенками, эдакое смешение стилей, но очень милое и уютное. Большие прохладные комнаты были заставлены мебелью эпохи Людовика IV, а стены украшали старинные гобелены, изображавшие сцены королевской охоты.
«Особняк, каких тысячи, – сказал Борис Захаров Бланш после первой поездки к Эмме, – даже неинтересно».
Эмигрантка второй волны, Эмма Латинская, а в замужестве Эмма Баланс, схоронив в прошлом году своего мужа Патрика Баланса, богатого промышленника, затосковала по родине и дала в «Геральд Трибун» объявление, что будет рада любому русскому с хорошей дикцией, который бы согласился поработать чтецом в вечернее время. Желающих оказалось больше двадцати, но Эмма остановила свой выбор на низеньком и спокойном Борисе Захарове, даже не приняв во внимание его прокатывающееся «р» и низкий голос. Он был обаятелен и мил, Эмма почувствовала это сразу же, как только они обменялись несколькими фразами…
– Вы приняты, мсье, – сказала она на русском, но с сильным акцентом, – к работе можете приступить хоть сейчас… А всем остальным, – обратилась она к горничной Пат, – скажи, чтобы уходили… У них чрезмерно хорошая дикция, я полагаю…
И она засмеялась своим тихим гортанным, мягким смешком…
Затем они уединились в кабинете, куда Пат принесла кофе, и Эмма, худая светловолосая женщина в розовых брюках и желтом свитере, положила на столик перед Борисом томик Бунина.
– «Солнечный удар», пожалуйста, – сказала она. – Хотя бы первые несколько абзацев… А потом примемся за кофе… Знаете, русских много, но мне понравились вы… Сначала почитаем, а потом поговорим о вас…
Он хотел ей сказать, что у него не так много времени, что к шести он должен быть уже на улице де Ренн, но у Эммы так горели глаза и так светилось лицо, что он лишь пожал плечами и взял в руки книгу.
– «После обеда вышли из ярко и горячо освещенной столовой на палубу и остановились у поручней. Она закрыла глаза, ладонью наружу приложила руку к щеке, засмеялась простым прелестным смехом – все было прелестно в этой маленькой женщине – и сказала:…»
– Постойте, я помню, что она сказала: «Я, кажется, пьяна… Откуда вы взялись?…» – и глаза ее повлажнели. – Довольно! Оставим… Просто я давно не разговаривала с русскими… Давайте пить кофе, и вы мне немного расскажете о себе…
Борис посмотрел на нее, стараясь запомнить, потому что лицо этой женщины понравилось ему и он уже знал, что видит его в последний раз – он не собирался ублажать богатую соотечественницу даже за деньги, – и улыбнулся:
– Мне нечего о себе рассказывать… Я играю в ресторане «Экспресс», что на улице де Ренн… Мне нравится Париж, я приехал сюда пятнадцать лет назад, оставив под Москвой жену, которую я очень любил, и дочь… Здесь я снимаю квартиру на улице Фруадво… Люблю поспать, а в свободное от работы время гуляю или рисую… Вот в принципе и все…
– Да вы романтик… – Эмма возвела руки к потолку и наклонила голову набок, – романтик… Ведь вы не придете больше сюда, так?
Это было так неожиданно, что Борис и не сразу сообразил: услышал ли он это на самом деле или же ему послышалось. Он тоже наклонил голову набок, словно прислушиваясь к своим чувствам, и вдруг ответил, понимая, что говорит чистую правду:
– Я приду, я обязательно приду…
Эмма покраснела от удовольствия. Она вдруг поняла, что перед ней настоящий русский, сумасбродный, да к тому же еще и романтик… Борис способен на все… Деньги ему, конечно, нужны, но он не из тех, кто за деньги способен превратиться в клоуна. Он сильный и настоящий.
– Тогда до завтра, – она встала и протянула ему руку. – Борис Захаров… Очень красивое имя…
Весь обратный путь он ехал, весело напевая себе под нос. Общаться с умной женщиной, да еще получать за это деньги – что может быть приятнее… Он думал, как расскажет Бланш о своем визите к Латинской.
Бланш было тридцать два года. Это была румяная и веселая блондинка, с которой он познакомился в «Экспрессе» три года тому назад. Бланш забыли ее приятели, и она уснула за столом, положив свою светловолосую головку прямо на скатерть… Борис, который в это время собирался домой, услышав, как официант Жан требует у нее оплатить счет, вмешался в разговор. Девушка, протрезвев и понимая, что влипла, что два ее приятеля, выпив по бутылке вина на каждого и съев по две порции жаркого, оставили ее расплачиваться за ужин, заплакала. И тогда Борис, заплатив за девушку, пригласил ее к себе домой. Квартира, состоящая из двух больших и уютных комнат, одна из которых служила ему спальней, а другая – всем остальным, понравилась Бланш, так звали девушку.
– У меня нет денег, – призналась она, – я потеряла работу.
– Где ты живешь? – спросил Борис.
– Раньше жила с Жилем, с тем самым, который был со мной и Полем в «Экспрессе»… А теперь ни с кем…
– А почему они оставили тебя и не заплатили?
– Не знаю… Кажется, у них тоже не было денег…
С Бланш было легко разговаривать.
– У тебя есть родители? Тебе есть, к кому пойти?
– Нет. Я ушла из дома, когда мне было пятнадцать. Сначала пела в кабаре, а потом устроилась страховым агентом…
Пробовала писать статьи, но и здесь ничего не вышло…
– Ты можешь принять ванну и лечь спать. Не бойся, я тебя не трону…
– Ты русский?
– Русский. А как ты узнала?
– У вас книги русские на полках… А в том журнале, в котором я работала, тоже один русский был…
Она вышла из ванны и легла на кровать. Он хотел спросить ее, как она любит укрываться, простыней или теплым одеялом, как любила его бывшая жена, Полина, но не успел: Бланш уже крепко спала.
Еще на лестнице он услышал, как Бланш болтает по телефону с Жаклин, своей приятельницей. Но и Бланш услышала его шаги, а потому поспешила повесить трубку и открыть дверь:
– Ну что там, в Булонском лесу? Рассказывай… – Она приняла из его рук пакет с лимонами, которые он купил по дороге, и радуясь его приходу, клюнула Бориса в щеку. – Знаешь, пока тебя не было, я даже успела соскучиться… Жаль, что через полчаса тебе уже надо идти в «Экспресс»…
Она не говорила, ворковала. И Борис тоже пожалел о том, что в их распоряжении всего полчаса. Если бы он не согласился выпить кофе у Эммы, у них с Бланш было бы куда больше времени, чтобы понежиться в постели.
Они понимали друг друга без слов. Вот и сейчас, взглянув на него, она поняла, что Борис не расположен к беседе о своей поездке в Булонский лес, а потому позвала его пообедать.
Уже за столом Бланш, открывая банку с сардинами, вдруг внимательно посмотрела на Бориса, который откупоривал бутылку с вином, и сказала:
– Знаешь, сейчас я скажу что-то такое, от чего у тебя настроение сразу повысится на тысячу франков!
– И что же? Ты купила новое платье или брошку за полмиллиона франков, одолженных у Жаклин?
– Не переживай, свои долги я плачу исправно… И с Жаклин я расплатилась за куртку… Так вот, отгадай, кто прислал письмо?
– Валентина? – он чуть не уронил бутылку. Борис уже давно заметил, что известия о дочери и вообще все, что только было связано с ее именем или Полиной, действовало на него сильнее всего. Ничто так не могло взволновать его сейчас больше, чем письмо от Валентины. Тем более что писала она крайне редко, да и то по большей части письма носили вежливый или, как он говорил, «дежурный» характер: когда приедет в Москву Бланш, какую ткань привезти и прочее.
Она протянула ему большой белый конверт.
Бланш знала, что письма от дочери он читает, как правило, в одиночестве, чтобы, как считала она, никто не смог подсмотреть выражение его лица, а стало быть, не прочитать его мысли и чувства.
Она проводила взглядом его невысокую, чуть полноватую фигуру до двери спальни и от мысли, что он сейчас войдет в эту дверь и больше никогда не вернется, растворится в своем прошлом, к которому она не могла его не ревновать, ей стало грустно… Больше всего Бланш боялась сейчас потерять Бориса. Так случилось, что она полюбила этого спокойного и уравновешенного человека, этого чудака и молчуна, от которого можно было ожидать всего, чего угодно. Первый год их совместной жизни она прожила как в тумане. Привыкшая к обществу молодых парней, у которых секс и выпивка на первом плане, она была удивлена, когда узнала, что между мужчиной и женщиной, помимо сексуальных отношений, могут быть и другие, более изысканные и совершенно для нее новые отношения… Она и не предполагала, что с мужчинами, в частности с Борисом, человеком старше ее на восемнадцать лет, можно часами разговаривать о любви, политике, искусстве… Борис ненавязчиво приучил ее к кино и театру, они даже дома пытались поставить мини-пьесу на двоих и были страшно рады, когда на премьеру пришел единственный приглашенный зритель – Жаклин, смешная девица, которой некуда девать энергию и которая пытается жить жизнями своих подруг. Жаклин – продавщица в магазине готового платья. Это она занималась выполнением заказов Валентины, подбирая ей ткани нужных расцветок в соответствии с тем, о чем она просила в своих письмах. Бланш всегда смеялась над приятельницами, которые сосредоточили свою жизнь на том, чтобы ублажать мужей и, как они говорили, были рады этому. Но после года, который она прожила вместе с Борисом, Бланш поняла, что они правы. Ей нравилось встречать его под утро чашкой горячего чаю и укладывать спать. Иногда, когда посетителей в ресторане было много, он приходил утром и долго не мог заснуть… И тогда она его спрашивала: «Это были русские?» И он кивал головой. Это означало, что помимо свободных джазовых импровизаций, которые Борису давались легко, и он играл, как дышал, его просили играть русские народные мелодии, а то и принимались петь… «Я космополит», – любил говорить Борис после таких бессонных и утомительных ночей, когда Бланш помогала ему раздеться и укладывала в постель, и она понимала, что он говорит это не столько для нее, сколько для себя самого, пытаясь притупить боль, которую все его соотечественники называли напряженным и пружинящим словом «НОСТАЛЬГИЯ».
Когда Полина, его первая жена, написала о том, что Валентина переехала в Москву и стала портнихой, что у нее большие планы, Борис, прочитав Бланш это письмо вслух, впервые попросил у нее совета:
– Милая, я ничего не смыслю в портновском деле… Но Валентине надо помочь… Я поеду в Москву и привезу ей хорошую ткань и все, что необходимо… Поговори с Жаклин, может, она знает, что нужно…
И Жаклин постаралась, накупила ткани, ниток, кружев, пуговиц, стразов… Но Борис схватил воспаление легких, и вместо него в Москву полетела Бланш.
«У твоей дочери талант, – это было первое, что сказала она Борису в аэропорту, когда вернулась в Париж. – Очень жаль, что ты не смог полететь…» Она привезла из Москвы фотографии Валентины, ее жениха: «Серж Кострофф»…
Спустя полгода он снова засобирался в Москву, но на этот раз у него воспалилось ухо, и вместо него опять полетела Бланш. И Валентина, и Бланш – обе догадывались, что Борис болен не воспалением легких или среднего уха, что причина куда более серьезная, но боялись говорить на эту тему.
«Ты боишься остаться в Москве?» – хотела спросить его Бланш, но так и не спросила. Зачем?
Он вскрыл письмо. Там было всего одно предложение: «Папа, как жаль, что тебя сейчас нет со мною рядом. Твоя Валентина».
ГЛАВА 6
Свадебное платье она сшила себе сама. Белое, роскошное, расшитое искусственным жемчугом, оно, однако, не радовало ее. За день до свадьбы она два с половиной часа провела в том самом подъезде, где в последний раз видела Невского. Валентина стояла у окна и, когда открывались двери лифта, вздрагивала и отворачивалась к окну, чтобы в случае, если это будет Невский, успеть спрятать свое заплаканное лицо. Если бы ей сказал кто-нибудь, что она будет вот так страдать из-за малознакомого, можно сказать, случайного в ее жизни мужчины, она бы рассмеялась в лицо… Но это был не сон, не наваждение, она по собственному желанию пришла сюда, сгорая от стыда и унижения, чтобы только увидеть Невского и, схватив его за руку и посмотрев в глаза, спросить: «За что?»
Но Невского она так и не увидела, хотя пришла нарочно в шесть часов вечера и прождала до половины девятого – время, когда все нормальные люди возвращаются с работы. Был еще один путь. Но более болезненный: отыскать место его работы. Это не так сложно, как могло показаться. Ведь Валентине, в отличие от Игоря, известна его фамилия. А Невских в Москве не так уж и много…
Она вышла из подъезда и присела на скамейку. Дрожь во всем теле усиливалась. Она вспомнила, как объясняла Кострову утром свое желание во что бы то ни стало разыскать Невского… «Боже мой, какая глупость! И как я посмела говорить об этом с Сережей?…»
Запутавшись окончательно, что ей позволительно в теперешнем положении, а что нет, она решительно встала и направилась к автобусной остановке. Она сделала все, что только было в ее силах, чтобы как-то прояснить случившееся.
Невский бросил ее, и она должна забыть его. ЗАБЫТЬ. Какое безысходное и холодное слово. Как дождь…
После встречи с Игорем Невским она сама почувствовала, как изменилась. Во-первых, стала меньше улыбаться, во-вторых, у нее пропал аппетит, в-третьих, она отдавалась своему жениху, словно обязана была делать это… И никаких чувств, никакой радости, пусть даже и физической. Разве что Сергей просто согревал ее своим телом… Но это могла бы сделать и электрическая грелка…
Как-то вечером, сидя на диване и листая альбом с эскизами, Валентина вдруг поняла, что за всеми переживаниями совсем забросила свое дело… А ведь еще совсем недавно, думая о браке с Костровым, она надеялась, обретя спокойствие и уверенность, приняться за осуществление своей давней мечты: создать коллекцию одежды и показать ее на одном из престижных московских подиумов…
Стройные девушки с бесстрастными холодными глазами, одетые в невероятные наряды, смотрели на нее со страниц альбома, в ожидании перевоплощения из мира фантазий в мир реальности. Деньги! Без денег она бессильна. Мода, она как зверь, требует свежего мяса, теплой крови… новых идей, смелости, ясности линий, ярко выраженного неповторимого стиля… И здесь посылками из Парижа не обойтись… Да и у отца нет смысла просить такую фантастическую сумму… Костров состоятелен, но не верит в возврат денег, он бизнесмен, привыкший из всего извлекать выгоду и в максимально короткие сроки…
От таких невеселых мыслей заболела голова.
Поделиться книгой: