Немой миньян

Ее жених, Ореле, тоже родился во дворе Песелеса и жил там со своими родителями. Его отец, Ноехка Тепер[28], был изготовителем щеток, а вовсе не горшечником. Помимо этого он держал лавчонку, в которой продавались щетки, веники, лопаты. Его также звали Ноехка-крикун, потому что из-за любой ерунды он начинал вопить гласом медной трубы. Поэтому люди не могли понять, как у него вырос такой паренек. У Ореле были темные, сладкие глаза под шелковыми бровями и ресницами и такие сочные свежие губы, словно он родился в винограднике, а не в каком-то тухлом домишке во дворе Песелеса. Ореле и Ентеле выглядели вместе как пара голубков с розоватыми клювиками на покрытой желтым мхом крыше, или как два подсолнуха, расцветших рядом с помойкой. Но этой парочке было негде жить, поэтому они и не играли свадьбу.

Люди еще надеялись, что домовладелица Хана-Этл Песелес позволит себя уговорить и переделает большой полуразрушенный бейт-мидраш в квартиры. Но с тех пор, как столяр принялся латать досками в бейт-мидраше все, что еще можно было залатать, двор потерял надежду на квартирки для молодых пар. Сначала жители только дружелюбно посмеивались над завсегдатаями молельни, теперь же их возненавидели. Раньше во дворе боялись роптать на домовладелицу: ведь то, что они ей платят, разве квартплата? Теперь по поводу Ханы-Этл говорили со злобой. Ноехка Тепер орал, что он пойдет к домохозяйке первым. «Эту немую лялю», как он назвал своего деликатного сына-жениха, он с собой не взял. Взял с собой невесту, Энтеле, и ее отца, портного Звулуна, кашляющего еврея с согбенной спиной, похожего на низенькое дерево, растущее ветвями в землю. Когда они вышли со двора и направились к пекарне Песелеса, к ним прибилась еще одна соседка, Элька-чулочница.

Ее муж — рыночный торговец Ойзерл Бас, человек уверенный в себе и сильный. Он смотрит на каждого прищуренным глазом, в то время как второй его глаз широко открыт. Про него говорят, что он губит своих врагов на рынке холодным взглядом. Все дрожат перед ним. Тем не менее, Эль-ка, его жена, им командует. Соседки спрашивали себя и сами себе отвечали: с помощью какой такой силы Элька-чулочница затмила своих конкуренток в любви? Своей кислой физиономией и тощим задом она их затмила? Да ничего подобного! Своим извергающим пламя ртом она спалила конкуренток и так заболтала Ойзерла Баса, что он на ней женился. Но и Эльке с ее мужем приходилось ютиться в конуре. Так что в пекарне у домохозяйки она разоралась первая.

— Мы будем тесниться, как куры в курятнике, а эти геморройные сидельцы из синагоги будут занимать пол-этажа мужской молельни и половину женского этажа? Не доживут они до этого!

Элька видит, что домохозяйка смотрит на нее с удивлением и возмущением, готовясь спросить, сколько она платит за квартиру, чтобы высказывать такие идеи? Элька упреждает взрыв и заходится плачем: ее родители и даже дед с бабкой жили во дворе Песелеса. Так почему же из-за чужих бродяг она должна слышать от мужа горькие речи? Ойзерл говорит ей, что если у нее не было двухкомнатной квартиры, ей не надо было выходить замуж.

— Если любишь, две комнаты не нужны. Если любишь, достаточно одной комнатки, — встревает Ентеле, и Хана-Этл, владелица пекарни, тает от удовольствия.

Отец Ентеле, портной Звулун с согбенной спиной давится кашлем и говорит, сопя:

— Детям негде жить.

Теперь пришло время выслушать слово отца Ореле, щеточника. Ноехка Тепер — рослый и худой, с грубым, морщинистым лицом и жесткими, колючими бакенбардами. Его физиономия может служить вывеской для его лавки, где можно приобрести всякого рода щетки для уборки и чистки. Он тут же показывает, какой он крикун. Но вместо того, чтобы начать проклинать просиживателей скамеек из Немого миньяна, как он и собирался, Звулун вдруг начинает выговаривать чулочнице, так он ненавидит Эльку и всю ее парафию.

— Мне нужна квартирка, чтобы мой сын и Ентеле могли пожениться. Если бы мне не предстояли расходы на свадьбу и будь мой Ореле добытчиком, как другие, я бы не выпрашивал бесплатной квартиры, как некоторые.

— Кто это некоторые? — подскакивает Элька-чулочница и бросается на щеточника. — Разве ваш Ореле мужчина? Он же бесхребетный парень, молочный теленок. Девушки на него и не смотрят, вот он и стал женихом Ентеле. А она уж настоящая Ента[29]! После свадьбы она сразу же возьмет мужа в оборот.

— Я с вами не ссорюсь. Если меня обижают, я слова не отвечаю, — поворачивает Ентеле свою короткую полную шейку и выглядит против чулочницы, как рассерженный молодой и толстый гусенок против голодной, тощей, большой хищной птицы с длинным сухим клювом. Ентеле не боится, она знает: окружающие не допустят, чтобы ей сделали что-то плохое. Элька с ее большим ртом понимает, что все тут против нее, и не находит, что ответить. Тогда начинает говорить Хана-Этл Песелес:

— Ну что же, детки. Дайте мне совет. Мне что, прогнать слепого проповедника? А может быть, венгерского раввина? Сначала его немцы выгнали из Германии, а теперь мне его выгнать из бейт-мидраша, что на моем дворе? Я уже не говорю о том, что синагогу нельзя превращать в квартиры. Правда, в случае такой нужды в квартирах для молодых еврейских пар, может быть, и можно. Но если я велю аскетам уходить, они меня разве послушают? Так что же мне, полицию вызывать?

Каждое слово Ханы-Этл Песелес, произнесенное с мольбой в голосе и скорбью в глазах, отодвигает жителей двора все ближе к двери, пока наконец они не выходят на улицу растерянные и молчаливые.

Вернувшись домой ни с чем, соседи еще больше злятся на столяра. Если бы этот недоделанный не вбил в свою деревянную голову, что он должен отремонтировать и украсить Немой миньян, от сидельцев молельни рано или поздно отделались бы. Летним вечером соседи сидят на крылечках и упорно смотрят на ворота, пока не показывается тот, кого они ждут. Вот он идет, этот милый человек, чтобы на него обрушился злой год! Во двор столяр притащился с ящиком гвоздей, с широкой пилой и большим тяжелым молотком. После дня работы в мастерской на заказчиков, он идет работать в молельню с материалом, который он заранее там приготовил. Жители двора окружают его и начинают проклинать: он бессердечный еврей, его ничуть не волнует, что молодым еврейским парам негде жить и производить на свет новые поколения евреев.

Столяр стоит как истукан. Вместе с тенью, которая тянется от его ног в сгустившуюся на земле голубоватую сумеречность, он выглядит как деревянный. Поскольку он уже слыхал от жены, что двор Песелеса кипит и негодует против него, у него уже приготовлен ответ: он живет со своей семьей в одной половине подвала, а в другой расположена его столярная мастерская. По ночам он будет отдавать свою мастерскую молодой паре со двора Песелеса, чтобы она могла там спать. Когда до соседей доходит суть его плана, они с возмущением говорят: «Тьфу на тебя с твоими планами! У тебя только полголовы, недоделанный, недотепа!»

Рыночный торговец Ойзерл Бас сидит на крылечке и пьет чай, разговаривая тем временем с женой, Элькой-чулочницей: ну? чего она достигла со своим большим ртом? Сейчас двор Песелеса увидит, что он может. Ойзерл Бас спускается с крыльца ленивым шагом, расправив плечи. Он подходит к столяру, чтобы поговорить — руками. Но начинает он со слов:

— Послушай, трепло, если ты не уберешься из Немого миньяна по-хорошему, тебя вынесут оттуда в саване.

Эльокум Пап бросает на базарного торговца взгляд, заставляющий вспомнить о разбойниках с большой дороги, и заносит над головой Ойзерла тяжеленный молоток.

— Прежде, чем меня вынесут в саване, тебя унесут с проломленной головой!

Соседи отступают и начинают кричать базарному торговцу:

— Уходи! Он это всерьез!

Ойзерл Бас тут же отступает. Он специалист по дракам. Он сразу же понимает, что этот длинный с молотком шуток шутить не будет, и что тут можно проиграть жизнь.

Соседи увидели, что надеяться больше не на что. Если бы все объединились, то столяра еще можно не пустить в молельню. Но как можно не пустить в нее аскетов, особенно если домохозяйка их поддерживает? Гнев против Немого миньяна был так велик, что если какой-нибудь еврей со двора Песелеса хотел пойти помолиться, он шел в другой бейт-мидраш. А тут вдруг Ентеле, дочери портного Звулуна, пришло в голову пройтись по Немому миньяну, также как она ходила по переулкам с поручениями своей хозяйки к какому-нибудь клиенту или к продавщице в другой лавке.

Ентеле зашла в молельню в воскресенье днем, когда лавка была закрыта. Несмотря на это, поверх белого платьица на ней был ее фартук с двумя завязками на плечах и оттянутыми боковыми карманами. В фартуке она выглядела хозяйкой и чувствовала себя уютнее. Привыкнув ходить при полном параде между двумя рядами продавщиц, стоящих у входа в лавки, и крутить головой в разные стороны, любезно желая всем доброго утра, Ентеле несколько растерялась теперь на пороге молельни. Аскеты сидели по углам за пюпитрами со святыми книгами и даже не заметили, что кто-то вошел. Но скоро Ентеле собралась с духом и подошла своей гуляющей походкой к слепому проповеднику ребу Манушу Мацу.

— Доброе утро вам, ребе. Это я, Ентеле, дочка портного Звулуна. Я обычно помогала ребе подняться по ступеням в молельню. Ребе меня не помнит?

— Помню ли я? Конечно, помню, — радостно говорит слепец, отодвигает пюпитр и пытается найти рукой девчушку где-то поближе к полу.

Реб Мануш слышит веселый смех. Своим серебряным голоском Ентеле рассказывает ему, что она больше не маленькая девочка, как была, когда помогала ему подняться по ступенькам. Она уже выросла большая. Но ребе об этом не знает, потому что они долго не встречались. Она очень занята. Раньше она училась в школе, а теперь она продавщица в бакалейной лавке. Ентеле говорит, а слепец снова протягивает руку и ищет, пока не находит пухленькое девичье плечо, которое немного выше его пюпитра. От большого потрясения проповедник встает и ощупывает ее круглое личико.

— Ты действительно выросла большая. Я и не представлял, что ты так выросла. Я помню тебя вот такой маленькой, а твой голос до сих пор как у маленькой девочки. Уже время тебе, Ентеле, в добрый час стать невестой.

— Я уже невеста. Мой жених — Ореле Тепер с нашего двора, сын Ноехки-щеточника. Но мы не можем пожениться, потому что нам негде жить. Хозяйка двора, Хана-Этл Песелес, поддерживает аскетов и не хочет переделывать молельню в квартиры.

Ентеле пропела это своим серебряным голоском, без каких-либо признаков огорчения, но проповедник остался сидеть в растерянности. Он слыхал о претензиях соседей к завсегдатаям молельни. Но ребу Манушу Мацу некуда деть себя целый день, некуда пойти, кроме как в Немой миньян. В синагоге Могильщиков, где он молится по утрам, проводит вечером урок для прихожан и проповедует по субботам и праздникам у священного ковчега, он не может найти себе места в течение дня. Когда молящиеся расходятся, там собираются попрошайки, которые ведут грубые разговоры и паясничают. В синагоге Могильщиков реб Мануш страдает и от того, что слышит каждое утро, как миньян за миньяном молятся скорбящие, читая поминальную молитву. Он проповедовал перед прихожанами: даже чтение поминальной молитвы по отцу может стать идолопоклонством, если молиться поспешно и не делать пожертвований. Хотя он и опирался в своей речи на пророков, слушатели не поняли его, не поняли, что он от них хочет. «Если не молятся — плохо, если молятся — тоже плохо. Чего же он хочет, этот слепой проповедник, только пожертвований?» Реб Мануш слышал это бормотание, и ему становилось еще грустнее. Если он напоминает старостам синагоги Могильщиков, что ему забыли выплатить недельное содержание, ему отвечают, что обыватели не довольны им. Он говорит о мессианских временах — что это за тема?! Пусть он говорит о нынешних временах. Проповедник понимает: это только повод отказать ему в плате и начать выдвигать претензии. О нынешних временах они тоже не хотят слушать, разве что он примется их хвалить. Но если он находит заслуги у евреев, про него говорят, что он подлизывается к сильным. Его единственное убежище — Немой миньян. Здесь ему не платят и он не обязан выступать перед обывателями; здесь он просто еврей, сидящий в углу и повторяющий наизусть разделы Мишны. Но ему как ножом по сердцу слышать, что молодые еврейские пары могут быть на него в обиде, потому что он занимает уголок, где они могли бы жить.

Реб Мешулем Гринвалд из Прессбурга, как всегда, был занят написанием очередного ответа антисемитам, когда над его пюпитром блеснула светлая головка девушки, которая сказала с напевом: «Доброе утро вам, ребе».

Ентеле знает, что этот аскет немного помешанный и не помнит, где он оставил жену с детьми. Сейчас она видит, что этот пришлый аскет помешан более, чем чуть-чуть. Он смотрит на нее и бормочет. «Ой, дочь моя, дочь!» У Ентеле щемит сердце, но она отвечает ему:

— Я не ваша дочь, мой отец — портной Звулун. Венгерский раввин встает и начинает гладить ее по голове:

— Нет, ты моя дочь, но ты не помнишь. Ты забыла мой облик, как и я на время забыл твой облик.

От таких слов Ентеле по-настоящему пугается. От взгляда ребе у нее мороз по коже проходит. Он смотрит своими большими черными глазами, взглядом мягким, как бархат. Этот взгляд делает его слепее слепого проповедника. Но его красивая белая борода и закрученные пейсы доброго дедушки успокаивают Ентеле. Она не должна бояться. Какое-то время она стоит, склонив голову под широкие горячие руки венгерского раввина, словно желая получить от него благословение. Потом она медленно выскальзывает из-под его ладоней. Реб Мешулем Гринвалд продолжает стоять в задумчивости. Взгляд его устремлен в даль. Он даже не замечает, что девушка ушла.

Вержбеловский аскет, реб Довид-Арон Гохгешталт, сидящий в Немом миньяне дольше остальных завсегдатаев синагоги, знает Ентеле лучше, чем ее знают другие аскеты. Не раз он заходил к ее матери одолжить кастрюлю, чтобы сварить пару яиц, или попросить чайник горячей воды, тем не менее, он смотрит на девушку недружелюбно, с кривой, хитроватой усмешкой, долженствующей показать, что его не одурачить. Ну что ж, давайте послушаем, что этой девице есть сказать. Но девица говорит ему только «Доброе утро» и идет дальше своей гуляющей походкой. Вержбеловский аскет остается стоять, держась за бороду и размышляя о том, что когда он стал женихом, его невесте было не столько лет, сколько сейчас Ентеле, а столько, сколько сейчас ее матери. Аскет догоняет девушку и резко говорит ей, что она уже не ребенок, а взрослая девица, и не должна заходить в бейт-мидраш с короткими рукавами.

— А кто заставляет вас смотреть? Я ведь не собираюсь вас дразнить, — отвечает ему дочка портного через плечо и при этом смеется таким смешком, что реб Довид-Арон Гохгешталт вздрагивает. А Ентеле удаляется от него походкой умной и красивой молодой женщины.

В дальнем углу сидит столяр и обрабатывает кривыми ножиками полено. Если он занимается резьбой дома, то Матля вздыхает с таким стоном, словно он режет ее тело, а не дерево. Она не может стерпеть, что он тратит так много времени на вещи, не приносящие денег. В последнее время он уходит заниматься резьбой в Немой миньян. Здесь у него на душе спокойно. Кроме того, ему нравится просто так работать над украшениями для бейт-мидраша в самом бейт-мидраше, — так еврей приходит изучать священные книги в святое место, хотя те же самые святые книги есть у него дома. Эльокум Пап целиком погружен в вырезание короны. Он продолжает работать, пока наконец не поднимает глаза и не видит перед собой Ентеле. Сначала он смотрит сердито, ведь дочка портного Звулуна — со двора Песелеса, в котором живут его враги. Но по ее заинтересованному взгляду, устремленному на его работу, он понимает, что она не принадлежит к числу его врагов, и начинает доверительно рассказывать.

Он видел в одном бейт-мидраше священный ковчег с четырьмя коронами. Он спросил слепого проповедника реба Мануша Маца, что означают эти короны. Проповедник ответил ему, что одна корона — это корона первосвященника Аарона из Пятикнижия. Вторая корона — это корона царя Давида из Псалмов, третья корона — это корона Торы, которую носил Виленский Гаон, а четвертая корона — корона честного имени. Он вырежет из дерева четыре таких короны и водрузит их на головы четырех резных птиц. А этих птиц он прикрепит к священному ковчегу. Одну птицу над другой. До самого потолка, а потолок он выкрасит голубой краской. Тогда это будет выглядеть так, словно орлы летают в небе с коронами на головах.

— А какой орел будет у вас летать выше всех? — интересуется Ентеле.

В ее глазах он не выглядит взрослым мужчиной. Столяр рассказывает ей, что, по словам проповедника реба Мануша Маца, корона доброго имени — самая важная из корон. Поэтому у него выше всех орлов будет летать орел в короне, на которой будет написано имя Эльокум Пап.

— Ваше имя? — удивляется Ентеле.

— Да, мое имя, — отвечает столяр спокойно и с уверенностью в себе.

Раз он ремонтирует и украшает бейт-мидраш, ему позволительно начертать свое имя на короне превыше всех корон и никто не может ему этого запретить.

Столяр бросает взгляд: не смеется ли над ним эта девушка, и видит, что она не смеется, но сам он как-то теряет уверенность в собственных словах.

— Я еще подумаю, стоит ли начертать мое имя на короне превыше всех корон, — бормочет он.

Ентеле ничего не отвечает, она только мило улыбается, как улыбается мать фантазиям сына-переростка. Ентеле выходит своей прогулочной походкой, выверенными шажками из Немого миньяна и пожимает плечами: это же надо, чтобы высокий мужчина и отец детей был сам еще как ребенок.

Хиромант

В углу двора Песелеса, в малюсенькой нижней двухкомнатной квартире, живет хиромант Борух-Лейб Виткинд. Он может по линиям на ладони определить характер и предсказать судьбу. Этот хиромант — весьма богобоязненный старый холостяк, высокий, с кривоватыми плечами, с длинным лицом, с длинным носом и водянистыми глазами. В той же квартирке, где он живет, жили и его родители. Рано оставшись круглым сиротой, Борух-Лейб Виткинд выучился легкому ремеслу стекольщика, чтобы ни от кого не зависеть. По книжкам, написанным наполовину на священном языке, наполовину на старинном идише, он изучил премудрость гадания по руке и понемногу прославился в качестве предсказателя. Борух-Лейб Виткинд молится с первым миньяном, завтракает в своей квартире, а потом ходит по городу и застекляет окна. Вернувшись с работы, он ест, а потом отправляется в бейт-мидраш. Поскольку, будучи молодым пареньком, он не успел много выучить, он использует теперь каждую свободную минуту, чтобы посидеть над святой книгой. О том, что он не понимает, он спрашивает у вержбеловского аскета или у слепого проповедника. Посетители, приходящие к предсказателю, уже знают, что если он не на работе и не дома, его можно найти в Немом миньяне.

Около одиннадцати часов вечера. Соседям на крылечках двора Песелеса надоедает болтать и, сонно зевая, они расходятся по квартирам. Аскеты из Немого миньяна тоже расходятся по квартирам, и огоньки в окнах начинают гаснуть. Над двором, среди жидких облаков остается висеть луна с желтоватым, заостренным лицом, как у голого человека, который погружается в холодную, проточную воду среди пустых берегов. В круглых окнах бейт-мидраша и в четырехугольных окошках квартир стынут застекленные лунные лучи, как пятнышки света в глазах с бельмами. Тени от крылечек и домишек неподвижно лежат на брусчатке. Только тень, падающая из освещенного окна хироманта, качается в ночном дворе. Борух-Лейб раскачивается над Гемарой, в которой мудрецы спорят, влияют ли звезды и созвездия на судьбу людей, или нет. В этот поздний час он не ждет гостей. Но к его раздражению открывается дверь и входит Злата-Баша Фейгельсон, папиросница. Тем не менее Борух-Лейб не показывает своего недовольства. Он закрывает Гемару и спрашивает женщину, как самочувствие ее больного мужа.

— Он выкашливает легкие. — Папиросница останавливается напротив него и говорит со вздохом и обидой: — Сколько бы я к вам не ходила, вы не хотите говорить мне правду, будет ли жить мой муж.

— Я уже не раз вам говорил, что я не пророк и не врач. Тем не менее, я пошел вам навстречу и посмотрел руку вашего мужа. Чем я могу вам помочь? Когда человек измучен, взволнован или болен, по линиям на его ладони ничего нельзя узнать, так же как нельзя разглядеть путь в тумане. Я сказал вам помимо этого, что для богобоязненного еврея линии на ладони не приговор. Если еврей совершает покаяние и дает милостыню, Всевышний прощает его грехи и изменяет его судьбу к лучшему.

В чем же согрешил ее муж, что он должен совершать покаяние? — спрашивает Злата-Баша Фейгельсон. Может быть, в том, что он вынужден всю жизнь набивать табак в гильзы? И откуда ей взять деньги на раздачу милостыни? В прежние времена Борух-Лейб еще заходил к ним домой, но в последнее время не показывается. Может быть, он слышал, что ее дочери ведут себя недостойно? — задает папиросница еще один вопрос. Борух-Лейб сидит с закрытыми глазами, ему неудобно встречаться взглядом с этой женщиной. Он не считает неправильным, что мать хочет выдать замуж своих дочерей. Но его раздражает, что она хитрит и приходит под разными предлогами, хотя имеет в виду одно: вынудить Боруха-Лейба пообещать ее умирающему мужу, что он женится на их старшей дочери. Борух-Лейб не умеет и не хочет хитрить, как Злата-Баша Фейгельсон. Поэтому он говорит прямо и по делу, раздраженно выдирая волосы из бороды:

— Не знаю, пара ли мы с вашей дочерью. Пусть она подождет еще и встретит своего суженого.

Папиросница обиженно морщится. Пока она мелет и мелет без перерыва, как ветряная мельница слов, ее глаза спрашивают о впечатлении, производимом ее речами. Она без умолку мелет, что молодые люди с ума сходят по ее старшей дочери. Но Нисл не хочет простого ремесленника или рыночного торговца. Она хочет деликатного, тихого жениха; набожность для нее не является недостатком. У Нисл, правда, нет приданного, но кое-что у нее есть. Она не голая и не босая, не дай Бог. Она не толста. Ну, а девица с красной физиономией и большой задницей разве красивее? Дело во вкусе. Есть люди, которые не любят есть ложкой, а предпочитают хлебать прямо из тарелки. А есть такие женщины, которые, чтобы покрасоваться, запихивают под платье подушки сзади и спереди. Про Эльку-чулочницу с ее большим ртом говорят, что она в девичестве обкладывала себя подушками, чтобы ее жених Ойзерл Бас не понял, что она тощая чертовка.

— Почему вам надо, чтобы похвалить свою дочь, оговаривать других? — сердится Борух-Лейб, и ему даже стыдно смотреть на папиросницу, ведь он знает, что она с ним хитрит.

Он закрывает большой том Гемары и открывает другую святую книгу, поменьше, книгу Зогар[30]. Он начинает в нее напряженно всматриваться, чтобы папиросница знала, что она ему мешает. Но Злата-Баша Фейгельсон не двигается с места. Она стоит, сложив руки на своем впалом животе, и пожимает плечами: кто оговаривает? Пусть у нее рот перекосит, если она кого-то оговаривает. Она имеет в виду только его, Боруха-Лейба, счастье. Она к нему, как мать. У нее сердце болит, когда она думает, что он валяется тут один одинешенек. Когда он наконец возьмет жену, кто бы она ни была, она будет поддерживать чистоту в доме, чинить его платье и следить, чтобы он не питался одной сухомяткой. Не говоря уже о том, что набожный молодой человек не должен сидеть без жены. Он ведь даже не знает, как заработать и как удержать честно заработанный злотый. Со своим стеклянным ящиком он человек обыкновенный, в Вильне нет нехватки в стекольщиках. Он неповторим в своем умении гадать по руке. Но у него странные манеры. Когда приходит состоятельный человек, он даже не смотрит, сколько тот оставляет. У него обманом выманивают его знания. Мужчина сам по себе не умеет устраиваться. Ему нужна умная, верная жена. Тогда он своим знанием заработает состояние.

Подобных разговоров и советов старый холостяк слышать не может. Он долго печально молчит, пока Злата-Баша Фейгельсон не замечает, что на сегодня она наговорила больше чем достаточно, и не уходит. Борух-Лейб вздыхает с облегчением и думает: такая мать — плохая сваха. Ее старшая дочь Нисл — тихая девушка, и при набожном муже она вела бы себя, как положено еврейке. О нем она не желала слышать, потому что он гадает по руке и ей из-за этого казалось, что он вроде знахаря, цыгана или татарина. Он со своей стороны понял, что если гадание по руке кажется ей черной магией, она ему не подходит. Но теперь Нисл испугалась. Похоже, она боится засидеться в девках, а кроме того, ее отец умирает, вот она и согласна на это сватовство. Может быть, она сама все еще не согласна, но дала матери себя уговорить, и та убедила Нисл, что она будет жить с мужем спокойно и сможет на его деньги выдать замуж своих младших сестер. Жаль, конечно, папиросницу и ее дочерей, но он не должен из-за них себя ломать. Иначе, вместо того, чтобы молиться и учить Тору, сколько желает его сердце, ему придется очень много работать по стекольному делу и вырывать деньги у бедных людей, приходящих узнать свою судьбу. Недавно папиросница спросила его, в каком случае ему платят больше: когда он предсказывает добро или же когда предсказывает зло? А когда он ответил, что больше платят за добрые предсказания, она посоветовала ему всегда предсказывать добро. Так что если он станет ее зятем, ему к тому же придется быть лжецом.

Борух-Лейб склоняется над книгой Зогар и медленно водит пальцем от строки к строке, словно исследуя карту потаенного мира, куда он собирается в долгое путешествие. Каждое слово, произносимое им шепотом, он повторяет с чувством единения с Богом. Поскольку арамейский язык труден для Боруха-Лейба, книга кажется ему еще более загадочной. В свете настольной лампы буквы искрятся золотом. Освещена только половина длинного лица хироманта: длинный нос и большой неподвижный глаз. Вторая половина его лица в тени и словно принадлежит другому миру — миру теней, застывающих на стенах и на полу комнаты. Хиромант изучает по книге Зогар искусство гадания по руке.

Он читает по-арамейски и переводит для себя: «На высшем небе внешнего мира, прикрывающем внутренние небеса, высечены знаки, открывающие сокрытое и тайное. Кожа людей тоже содержит тайные начертания, подобные звездам и созвездиям, чтобы мудрецы посредством этих начертаний и линий на коже могли распознать судьбу человека».

После полуночи снова открывается дверь и входит вержбеловский аскет, реб Довид-Арон Гохгешталт. Он потирает руки, словно бы летним вечером был мороз, и принимается по своему обыкновению кружить по комнате маленькими осторожным шажками, говоря какие-то пустяки, прежде чем перейти к делу.

— Я спустился во двор и увидал, что у вас свет. Думаю, вы, наверняка, бьетесь над сложным отрывком из Гемары и будете довольны, если я вам его разъясню. Не так ли? — прикидывается дурачком вержбеловский аскет.

— Не так, — сухо отвечает предсказатель.

Он знает, что аскет зашел спросить о будущем и что он тоже хитрит, как до него папиросница. Теперь, после полуночи, ему непременно нужно узнать, почему такой замечательный молодой человек, как Борух-Лейб, избрал для себя презренное ремесло стекольщика. Какой в этом смысл и как это выглядит, что он спускается в подвалы и карабкается на чердаки, чтобы вставлять стекла и закреплять их замазкой? Борух-Лейб Виткинд отвечает ему, что спускаться в подвалы и карабкаться на чердаки, вставлять там стекла и закреплять их замазкой как раз имеет смысл, потому что, когда стекла целы, через них проходит свет дня, за который люди благодарят Всевышнего, как сказано в молитве: «Освещающий землю и живущих на ней в милосердии». И хиромант щелкает пальцами, чтобы аскет показал ему свою ладонь.

— Ну что ж, давайте-ка посмотрим, знаете ли вы практически то, что постоянно рассказываете из книги Зогар про искусство гадания по руке, — дает ему руку вержбеловский аскет, втягивая голову в плечи.

— Я все еще не вижу на вашей ладони знака, что вы расстанетесь с одной и соединитесь с другой, — говорит хиромант.

— Вот как? Не видите? — передразнивает аскет и отдергивает свою руку, словно его пальцы запихнули в кастрюлю с кипятком. — Вот я вам уже и верю! Я только не уверен, что моя ведьма не пишет вам втихаря письмишек, чтобы вы ее поддерживали. А откуда я знаю, что вы сами не хотите жениться на Хане-Этл Песелес? Наша домохозяйка, владелица пекарни Хана-Этл Песелес вам нравится, а? Это зависть в вас говорит! Вы хотите у меня перехватить богатую вдову. Вот вы и говорите, что не видите на моей ладони второй свадьбы.

Реб Довид-Арон Гохгешталт так обижен, что теряет всю свою деликатность ученого из Литвы. Ему не спится в эту летнюю ночь в его однокомнатной квартире, что на этаже напротив женских хоров молельни. Вот он и спустился, чтобы немного поговорить с соседом, хотя этот сосед всего лишь ремесленник, да к тому же неуч, не способный разобрать ни единого листа Гемары. И этот неуч еще дразнит его, как и прочие нечестивцы со двора Песелеса, говоря, что его проклятая жена не возьмет у него разводного письма. Реб Довид-Арон так разгневан, что тычет пальцем в предсказателя и громко смеется ему в лицо.

— А что если я не уважаю жертвоприношений, так я поверю, что вы способны угадывать будущее по линиям на ладони и точкам на ногтях?

— Как это вы не уважаете жертвоприношений? Ведь в Торе сказано, что надо приносить жертвы, — растерянно смотрит на него Борух-Лейб.

— Я прямо удивлен, что это сказано в Торе, — радуется вержбеловский аскет тому, что может отомстить предсказателю.

И вот после полуночи, буквально на ступенях бейт-мидраша аскет реб Довид-Арон Гохгешталт полностью отвергает жертвоприношения. В прежние времена, говорит он, люди были кровожадными, дикими. Их тянуло колоть и резать. Так вот для того, чтобы евреи, подобно другим народам, не приносили жертв идолам, Тора повелела приносить скот в жертву Богу. Но в наши дни электричества и поездов просто дико говорить о принесении жертв.

Как и другие соседи со двора Песелеса, предсказатель Борух-Лейб знает, что от многолетних скитаний на чужбине вержбеловский аскет малость не в своем уме. С другой стороны, он все-таки большой знаток Торы и не ему, Боруху-Лейбу, пускаться в дискуссию с ученым. Тем не менее, набожный холостяк чувствует, что после таких речей смолчать нельзя. Он спрашивает: как это реб Довид-Арон может быть против жертвоприношений? Ведь в Судный день евреи падают ниц и возносят молитву, чтобы Храм был заново отстроен для принесения в нем жертв. Так почему же евреи это делают?

— Вот и я спрашиваю, — откликается вержбеловский аскет, и его лицо при этом морщится, кривится, глаза жмурятся, как у большого насмешника и хитреца. Ладно, говорит он, что простаки падают ниц. По этому поводу у него нет вопросов. Они даже не понимают значения слова «ниц». Проблема с благородными, учеными евреями, которые во время молитв Судного дня плачут, почему они не удостоились узреть, как первосвященник режет быка острым жертвенным ножом, как он набирает кровь жертвы в миску и разбрызгивает ее своими пальцами во имя искупления. А чтобы не сделать при разбрызгивании ошибки, он еще и считает: один и один, один и два. Потом он бежит назад, этот первосвященник, и режет козочку и снова набирает кровь в миску. И снова макает пальцы в кровь и разбрызгивает ее, и снова считает: один и один. Кантор у бимы поет, а евреи в талесах[31] и китлах[32] подпевают ему. Получается, что даже те евреи, которые понимают значение слов, не имеют воображения, чтобы представить себе, как такое разбрызгивание крови выглядит в реальности. Этот слепец и проповедник реб Мануш Мац тоже сидит в своем уголку и учит наизусть главы святой Мишны, а понимает их, как сам себе придумает, на простом идише. Он учит, как приносят в жертву быков, овец, коров, белых голубей; как закалывают и как сворачивают головы, что делают с мясом и жиром, со внутренностями и с кровью. И с какой приятностию он все это выговаривает, этот милосердный праведничек, этот слепой проповедник, реб Мануш Мац! А его, вержбеловского аскета все это ужасает и пугает, прямо дрожь на него нападает. Брр! — показывает реб Довид-Арон, как все это его ужасает и пугает.

Борух-Лейб обиженно молчит и смотрит на свои ногти, словно ища на них точки судьбы, о которых говорится в святой книге Зогар. Вержбеловский аскет уже раскаивается, что выболтал свои мысли о жертвоприношениях. Он не хочет, чтобы слухи о его еретичестве дошли до Ханы-Этл Песелес, но не знает, как раскрутить то, что он здесь закрутил. Он начинает чесать под мышками, крякать и хихикать: хе-хе-хе. Его совсем не пугает, что люди узнают о его сомнениях относительно жертвоприношений. В конце концов, и пророки бушевали по этому поводу. И его, конечно, не волнует, если люди узнают, что он далеко не уверен, что премудрость гадания по руке принадлежит к семи восхваляемым премудростям. В конце концов, и по поводу влияния звезд на судьбу человека есть настоящий спор в Гемаре. Он лично поддерживает ту сторону, которая утверждает, что звезды имеют влияние на все народы — кроме евреев. Евреями управляет сам Всевышний. Так что, пожалуйста, пусть Борух-Лейб рассказывает о его сомнениях Хане-Этл Песелес и вообще кому хочет — так выкручивается аскет и кланяется, кланяется, и отступает мелкими шажками, пока не выходит из комнатки.

На следующее утро после молитвы и завтрака, когда Борух-Лейб уже готовился выйти со своим ящиком инструментов на работу, вошла Ентеле, дочь портного Звулуна. Вместе с ней вошла утренняя, нежная, летняя солнечность, словно Ентеле принесла большую скрипку с золотыми струнами, которые вздрагивают и гудят при каждом слове, напевно срывающемся с ее уст.

— Доброе утро, Борух-Лейб, — зазвенел ее голосок, и она протянула ему свою правую ручку с пухлой ладошкой, чтобы он предсказал, будет ли ее брак с Ореле Тепером счастливым.

— У девушек надо смотреть левую руку, — говорит хиромант.

— Что же вы раскачиваетесь надо мной, как над священной книгой? Я же пугаюсь, — щебечет Ентеле и протягивает ему левую ручку.

Борух-Лейб улыбается. Он носил Ентеле на руках, когда она была еще совсем крошкой, и сейчас она согревает его сердце, как родная сестренка.

— Твоя линия счастья, Ентеле, тянется долго и широко и не прерывается посередине. Это знак того, что ты будешь счастлива, покуда будешь жить.

Это также знак того, что тебе не придется ходить по людям и что о тебе не будут говорить дурного.

— Спасибо вам, Борух-Лейб, за добрые слова. Но Элька-чулочница наговаривает на меня. Она говорит, что у меня есть жало и что после свадьбы мой муж будет у меня под каблуком.

Хиромант рассматривает подушечки на ладони, пальцы и ногти, потом предлагает ей показать ему правую руку, потому что есть мнение, что надо смотреть на обе руки. Он смотрит и сгибает ее пальцы, пока не провозглашает, что верхние фаланги пальцев Ентеле сильно выгибаются. А это знак, что она не лишена завистливости. К тому же ее столбовая линия тянется до второго и третьего пальцев, а это знак того, что втихаря она умеет и злиться. Но у нее нет линий, которые бы показывали, что она, не дай Бог, распущенная.

— Я не святая. — Ентеле надувает губки, крутит головкой на короткой шейке, и ее круглое лицо сияет. Ентеле целуется с Ореле на ступеньках до полуночи, и ее ничуть не волнует, что скажут люди. Борух-Лейб поднимает свое длинное, осунувшееся лицо с водянистыми глазами и душит взглядом дочку портного Звулуна.

— Ты гневлива, Ентеле. Во время беременности ты должна остерегаться, чтобы от злости у тебя, не дай Бог, не было выкидыша.

— Зачем мне заранее мучиться по поводу того, что будет потом, если мы с Ореле все равно пока не можем пожениться, потому что нам негде жить, — говорит своим певучим голоском Ентеле и уходит. Но ее нежный, свежий затылок все еще витает перед хиромантом, словно кто-то из укрытия направил на него зеркальце, в котором преломляются солнечные лучи.

После ухода Ентеле предсказатель остается сидеть на стуле и в его набожных, как у ягненка, глазах светится глубокая задумчивость. Он не уверен, что Ентеле хотела его ужалить своим жалом, о котором говорит Элька-чулочница. Но все равно его укололи ее слова о том, что она и Ореле не могут пожениться, потому что им негде жить. Борух-Лейб знает, что соседи по двору говорят: так как он один живет во дворце, в этой квартирке из двух крошечных комнаток, он хорошо уживается с аскетами из Немого миньяна и его не волнует, что другие обитатели двора задыхаются от тесноты. Предсказатель размышляет над этим, пока ему не приходит в голову, что и папиросница Злата-Баша Фейгельсон со своими дочерями зарится на его квартиру. Но неразумно жениться только потому, что он один занимает две комнаты и кто-то этим недоволен.

Ентеле, впорхнув, как птичка, в дом Боруха-Лейба и выпорхнув из него, оставила у него в голове путаницу, в которой никак не разобраться. Сегодня у него уже нет желания идти стеклить и замазывать окна. Он поднимается в Немой миньян. Там, в уголке, ему всегда хорошо. Хотя он и не ученый, он знает все места в Гемаре, где говорится о премудрости звезд, и он изучает их. Вот и на этот раз он вынимает Гемару, трактат Моэд Катан, и раскрывает на отмеченной странице, где говорится о звездах и созвездиях. Набожный старый холостяк читает Гемару вслух сладким голосом, подобно обгорелому дереву, изливающему соки на свою собственную кору.

«Омар Раба — сказал Раба, что жизнь, дети и доходы зависят не от заслуг человека, а от везения. Потому что Раба и рав Хисда был равны в мудрости и праведности, каждый из них мог своей молитвой добиться, чтобы пошел дождь. Несмотря на это, рав Хисда жил девяносто два года, а Раба — только сорок лет. В доме рава Хисды было шестьдесят свадеб, а в доме Рабы — шестьдесят похорон. В доме рава Хисды собака не хотела есть хлеба из крупчатой муки, а в доме Рабы у людей не было хлеба из ячменя».

Борух-Лейб упирается головой в раскрытую книгу Гемары и снова долго думает. Потом он оглядывается, кому из аскетов он мог бы задать вопрос о сказании, которое он учит. Он видит, что вержбеловский аскет загораживается от него пюпитром. Значит, он стыдится того, что говорил вчера ночью. Борух-Лейб идет к слепому проповеднику ребу Манушу Мацу, который сразу же узнает его по звуку шагов и перестает учить по памяти еще до того, как Борух-Лейб к нему подходит. Набожный старый холостяк стоит, склонившись над слепым проповедником, и пересказывает ему слова Гемары, что наличие детей зависит от везения. Однако в другом сказании из Гемары говорится: праотец Авраам пожаловался Всевышнему, что по звездам он видит, что ему не суждено иметь детей. Всевышний ответил ему, чтобы он не пытался определить своей судьбы по звездам. У него будут дети. Так какой же из двух рассказов Гемары правильный?

— Оба! — отвечает реб Мануш Мац. — У каждого человека есть звезда, которая светит на него и руководит им. Однако человек может обладать таким внутренним светом, который делает светлее даже его собственную мрачную судьбу. И вот такую силу имел в себе праотец Авраам. В целом же, — продолжает реб Мануш Мац, — не следует мучиться, сводя и сравнивая слова мудрецов о звездах так, чтобы они состязались между собой. Если Борух-Лейб думает, что звезды управляют человеком, ему позволительно так думать, покуда он не забывает, что даже звездами, которые управляют людьми, управляет Всевышний. При этом не следует забывать, что подобно тому, как небо — не небо без двенадцати созвездий, земля — не земля без двенадцати колен.

Некоторое время проповедник раскачивается и вздыхает. Видно, он хочет еще что-то добавить и не знает, стоит ли. Наконец он решается.

— И не надо забывать, Борух-Лейб, что точно так же, как среди звезд на небе нет ненависти и зависти, — ведь сколь бы чудовищно велики они ни были, небо еще больше, так велико, что все звезды на его фоне — крошечные точечки и им не надо ссориться из-за места, — точно так же нет ненависти и зависти среди настоящих мудрецов и праведников. Ах, мы видим на Синагогальном дворе среди аскетов, в бейт-дине[33] среди судей и просто среди знатоков Торы, что это не так? Объяснение таково: виновны люди Торы, а не сама Тора.

Реб Мануш Мац не хочет говорить попросту, что завистливые ученые не являются настоящими звездами. Борух-Лейб тоже не хочет предаваться злоязычию и не рассказывает слепому ребе, что вержбеловский аскет против жертвоприношений. Но он рассказывает об Ентеле, дочери портного Звулуна, которая жаловалась ему, что она и ее Ореле не могут пожениться, потому что им негде жить. Его это очень расстраивает, он ведь один-одинешенек живет в двух комнатах. Проповедник вздыхает и отвечает, что Ентеле была и у него и что он тоже чувствует себя виноватым, занимая уголок в Немом миньяне. Но Борух-Лейб получил свою квартирку от родителей, к тому же он холостяк, которому еще предстоит жениться. Он не должен чувствовать себя виноватым.

Предсказатель уходит от проповедника успокоенный, утешенный, и у него возникает желание успеть еще сегодня со своим ящиком инструментов и стеклом в пару домов. Он торопится к себе домой за инструментом, а потом быстро шагает по улице. При этом у него не выходят из головы слова проповедника о том, что человек может светить таким светом, что разгорится даже его звезда на небе. Почему же реб Мануш Мац не может сделать светлее свою собственную судьбу, чтобы ему не приходилось быть слепым на оба глаза и жить на подаяние?

Старый меламед и его ученик

Ширвинтскому[34] меламеду[35] ребу Тевеле Агресу далеко за восемьдесят. Когда его спрашивают, сколько ему лет, он орет, что родился в 5615 году[36]. Спрашивающий наклоняется и кричит ему прямо в ухо: «Люди говорят, что вы родились в 5608[37]. Получается, что вам уже девяносто лет, до ста двадцати лет вам!» Старик поворачивает к вопрошателю свою красную, здоровую физиономию, пылающую гневом, и яростно кричит:

— Кто говорит? Мои враги, меламеды из реформированного хедера[38]?