Немой миньян

Когда венгерский раввин уходит, Хана-Этл сидит опечаленная, пока не появляется реб Мануш Мац. Тогда она вздыхает с облегчением. Слепой проповедник живет на подаяние, ходит в лохмотьях, а дорогу ему указывает его посох. Тем не менее, у него для каждого находится доброе слово. А Хана-Этл нуждается сейчас в слове утешения. Она рассказывает проповеднику о своих переживаниях по поводу реба Мешулема Гринвалда, который помнит все наветы врагов Израиля на евреев, но не помнит, где он оставил свою жену с детьми. Когда она слышит речи этого страдающего раввина, у нее сердце обмирает от страха. Да сжалится Всевышний над ним и над всем народом Израиля.

— Вот не заснет и не задремлет страж Израиля, — произносит с напевом реб Мануш Мац и рассказывает притчу наших святых мудрецов: подобно тому, как маленький ключик от шкатулки с драгоценностями вешают на шею, чтобы ключик не потерялся, также Всевышний привязал свое великое имя к маленькому народу Израиля, чтобы мы не потерялись среди народов. Ведь хорошо видно, что пастырь хранит своих овечек.

Хана-Этл так тронута словами утешения, произнесенными слепцом, что вместе с халами она дает ему две свечи для субботнего благословения. Перед уходом проповедник рассказывает с напевом еще одну притчу-утешение: в наших святых писаниях сказано, что Всевышний — наш светоч, но точно так же, как фитиль и масло не могут гореть друг без друга, так же и великое имя Всевышнего не может светить без евреев.

Как только слепой проповедник выходит, появляется другой еврей — и обе продавщицы начинают улыбаться, обмениваясь хитрыми взглядами. В пекарню входит вержбеловский аскет реб Довид-Арон Гохгешталт. Как и соседи со двора, продавщицы из пекарни Песелеса знают, что вержбеловский аскет еще надеется развестись со своей старухой и жениться на их хозяйке. Так она и пойдет за этого сумасшедшего! Самой Хане-Этл все это тоже кажется странным. Этот реб Довид-Арон Гохгешталт давным-давно свой человек в ее доме, еще с тех времен, когда она была молодкой с маленькими детьми. Тем не менее, он до сих пор ведет себя как чужой. Входя в пекарню, он прежде всего просовывает в дверь голову, словно человек, который заблудился и хочет спросить нужный ему адрес. Затем он заходит на цыпочках и спрашивает, не мешает ли он. Хана-Этл отвечает ему, что напротив, она ждет его и хочет дать ему пару хал на субботу. После этих церемоний начинается торг. Каждую пятницу один и тот же.

Сначала аскет отказывается взять подарок. Потом берет, но забракованную выпечку: спасибо, его желудок не выносит свежей халы. Спасибо, спасибо, эти плетенки для него слишком свежие, слишком жирные, а печенье с маком для него просто смертельный яд. Жесткие баранки ломают ему зубы, на черный хлеб он не может смотреть, а от белого хлеба у него жжение под сердцем. При этом он все время переставляет ноги: шаг назад, шаг вперед, словно пол — шахматная доска, и ему надо сделать умный ход своими стоптанными, старыми башмаками. Реб Довид-Арон Гохгешталт отряхивает полы поношенного сюртука, щупает его протертые локти, смотрит украдкой на хозяйку, на клиентов — и в итоге дает себя уговорить. Он берет две свежие халы и уходит с таким же количеством поклонов и поворотов, как и при входе. Низенькая, проворная, немного сердитая продавщица говорит с издевкой: «Такая напасть! Хозяйка оправдывает его тем, что он, бедняжка, все еще не привык входить к чужим людям и стесняется. Бедненький». И тут совсем неожиданно начинает смеяться и Хана-Этл, которой кажется забавным желание вержбеловского аскета жениться на ней.

Но в нынешнюю пятницу он входит очень взволнованный, даже не отказывается, против обыкновения, от халы и не ступает маленькими деликатными шагами. Он рассказывает о столяре, который стал постоянным посетителем Немого миньяна и принялся все перестраивать и ремонтировать. Вержбеловский аскет желает знать, кто дал этому ремесленнику право отрывать ступеньки от бимы и ножки от скамеек? Они кривые-косые, говорит он и пилит, и стругает, и забивает гвозди — с ума можно сойти! Из-за этого шума в бейт-мидраше нельзя больше сидеть. Реб Довид-Арон Гохгешталт принимается пугать женщин происходящим в Немом миньяне, а про самого себя говорить в третьем лице и во множественном числе. Кончится тем, говорит он, что аскетам придется бежать из бейт-мидраша, и тогда все увидят, кто из аскетов останется. Так что же думают об этом хозяева двора и молельни?

Хана-Этл Песелес уже слышала об этом столяре и не может скрыть своей радости по поводу этого странного незнакомого еврея, взявшего на себя богоугодное дело ремонта разваливающейся молельни. «Я не знаю его, и я послала позвать его, чтобы пришел сегодня. Мне кажется, что такой еврей должен быть не иначе, как Илией-пророком».

Этот столяришка, этот стоящий на нижней ступени — Илия-пророк? Не в силах вынести такое, вержбеловский аскет уходит из пекарни, ссутулившись, пожимая плечами и кривя лицо: Хана-Этл Песелес тоже не брестская раввинша[23]. По своим понятиям и поведению она принадлежит скорее к неучам и простолюдинам, чем к семье благородных людей. Реб Довид-Арон Гохгешталт теперь ясно видит, что вдова Песелес еще и недовольна его кандидатурой. Она еще и ломается, когда ей дается реальная возможность выйти за него замуж. Лучше бы она помогла ему заполучить развод от его проклятой старухи да выгнать этого столяришку метлой из бейт-мидраша! Но раз она ломается, он тоже еще подумает. По сравнению с его проклятой женой эта Хана-Этл действительно на десять лет моложе, но по сравнению с ним она на целых десять лет старше. Горе ему, что он должен пресмыкаться перед какой-то хлебопекаркой!

На мостовую напротив пекарни ложится солнечное пятно, большое и круглое, как солнечные часы на Синагогальном дворе. Оно напоминает хозяйке, что и долгая солнечная пятница заканчивается. Клиенты больше не появляются. Продавщицы сметают перьевыми веничками мучную пыль с непроданной выпечки. Уже довольно поздно заходит лесоторговец Рахмиэл Севек спросить, сколько дров ему послать в пекарню на будущей неделе. Хана-Этл отвечает ему, чтобы он посылал, как всегда. Кроме того, она хочет знать, сколько еще денег должна ему пекарня. Он скоро будет похож на помешанного венгерского раввина, думает Хана-Этл. Она знает и все знают о беде лесоторговца.

Рахмиэл Севек в юности немного изучал Тору вместе со светскими науками. Уважение к изучающим Тору углубленно он сохранил и после того, как стал торговцем. По субботам и праздникам он не садился за стол без ученого гостя. Ни он сам и никто другой даже вообразить себе не мог, что его единственный сын и помощник в деле женится на белорусской шиксе[24]. Рахмиэл Севек не стал из-за этого поднимать шум на весь мир и не отказался от наследника. Он продолжал жить с сыном и вел то же дело, что и прежде. Но он больше не приглашал к себе гостей и перестал ходить в свой бейт-мидраш из-за стыда перед старыми друзьями.

Обыватели утешали его, что с каждым может такое случиться. Тем не менее, удивлялись, почему он не разъезжается с сыном, который навлек на него такое горе и позор. Сначала думали, что отец не прогоняет сына и не покидает дом сам, потому что не хочет остаться совсем один — Рахмиэл Севек был вдовцом. Но он сказал своим друзьям нечто другое: он не разъезжается с сыном из-за жалости к невестке-христианке. Она смотрит на него виноватыми глазами, потому что знает, как он страдает. Но она совсем не виновата. Хеленка по природе добрая и честная заблудшая душа. Сейчас она перепугана. Если бы муж от нее потребовал, она перешла бы в иудаизм. Евреи слушали и пожимали плечами: его не поймешь! Если христианка так сильно ему нравится, то ему нечего переживать, что она его невестка. Рахмиэл Севек отвечал: именно потому, что она ему нравится, он понимает, что она должна была выйти замуж за человека своей веры, белоруса или поляка, а сын его, Хаця, должен был жениться на еврейской девушке. Через год после свадьбы сына у Рахмиэла Севека родилась внучка. Теперь ребенку уже два года.

Хана-Этл Песелес смотрит на торговца деревом и видит, как он сдал: нос вытянулся, лицо осунулось, плечи опущены, хотя он мужчина средних лет. Рахмиэл Севек не носит бороды, так что ему негде прятать свою грустную улыбку, которая слишком заметна на его тонких губах, хоть и таится в уголках рта. Владелица пекарни становится у входа, поближе к лесоторговцу и тихо разговаривает с ним, чтобы продавщицы не услыхали: он еще не привык к поведению сына? Торговец Севек теребит свой длинный костлявый кадык и бормочет, что недавно с Хацей произошла перемена и стало еще хуже. С тех пор как иноверцы в Польше принялись подражать немцам, Хаця разглядел, что еврей не пара христианке, и теперь он хочет разойтись с Хеленкой. Хана-Этл видит, что две ее продавщицы зашли в заднюю комнатку переодеться перед уходом и ей больше не надо опасаться, что их разговор подслушают. Она спрашивает лесоторговца немного громче: он же все время не находит себе места из-за того, что его сын женился на христианке, значит теперь он должен чувствовать себя счастливым, раз сын увидел свою ошибку и хочет с ней разойтись. Рахмиэл Севек обиженно улыбается и нервно теребит свой голый длинный кадык.

— Я не ожидал, что и вы можете так говорить. В чем виновата Хеленка, если мой сын Хаця не ведет себя по-человечески? Что она знает о нашей жизни и о еврейских бедах? Не понимаю, как у меня родился такой сын. Сперва у него не было еврейского сердца по отношению к отцу; теперь у него нет еврейского сердца по отношению к жене. У него же от нее ребенок! Он сам уже отец!

— А что он говорит? — спрашивает Хана-Этл.

— Он говорит сейчас то, что я говорил ему раньше, еще до его женитьбы. Он говорит, что взял жену, которая его не понимает, женщину, равнодушную ко всему, что не дает ему покоя. Хеленка предана ему, да и ко мне она прекрасно относится, но она все-таки чужого рода. Когда она читает, что делается против евреев в Германии или когда она видит вражду на лицах поляков и слышит их враждебные слова, она смотрит на меня и на Хацю с растерянностью, прижимает к себе девочку и молчит. Хаця кричит ей: «Раскаиваешься, что вышла за меня замуж?» Хеленка отвечает ему, что не раскаивается, но не понимает, почему он так беспокоится. Ведь те, кто ненавидит евреев, не имеют в виду именно его и его семью. Ну, приятно ли мне такое слышать? Пару лет назад мой сын точно также фантазировал, что иноверцы не имеют в виду его. Теперь он знает, что иноверцы имеют в виду и его тоже.

— Судя по вашим словам, не могу сказать, чтобы ваша невестка была без ума от евреев, и я не понимаю, почему вы за нее заступаетесь, — сердито говорит Хана-Этл.

Рахмиэл Севек отвечает ей резко и тоже рассержено:

— Разве мой сын, этот мерзавец, когда-нибудь требовал от нее, чтобы она любила евреев? Чтобы она спать не могла из-за еврейских бед? Он требовал от нее, чтобы она не делала различия между евреем и неевреем и любила его. Она и не делает различия и любит его. Может быть, потому что она происходит от родителей-крестьян. Она ведь из деревни. Она не понимает, почему Хаця вдруг разглядел, что они неудачная пара.

Рахмиэл нервно смеется и тут же вздыхает:

— Я понимаю, это смешно, что я заступаюсь за Хеленку. Я называю ее «моя невестка», но не ощущаю, что она моя невестка. И все-таки она жена моего сына и мать его ребенка. Мне очень жалко ее.

Обе продавщицы, переодевающиеся в задней комнате, знают, как и весь город, о беде лесоторговца. Но они знают и еще кое-что. Они знают, что пару лет назад дочери их хозяйки хотели, чтобы их мать вышла замуж за вдовца Рахмиэла Севека. Но с тех пор, как он обзавелся невесткой-иноверкой, от этого сватовства ничего не осталось. «А какая-нибудь другая женщина, простая еврейка, согласилась бы иметь пасынка, женатого на иноверке?» — так рассуждают между собой продавщицы, переодеваясь в задней комнате, и входят в магазин, одетые в летние платья с цветочками. Они видят в пекарне незнакомого еврея, высокого, худого, в помятой шляпе и пиджаке со слишком короткими для его длинных рук рукавами.

— Этот тот самый столяр, который взял на себя богоугодное дело ремонта бейт-мидраша, — говорит хозяйка своим работницам и снова смотрит на вошедшего.

На нее производят заметное впечатление его манеры и одежда бедняка. Рахмиэл Севек тоже удивлен. Этот столяр совсем не выглядит человеком с такими доходами, которые позволили бы ему ремонтировать бейт-мидраш ради богоугодного дела, не приносящего прибыли.

— Моя жена сказала мне, что хозяйка двора и хлебопекарни Хана-Этл Песелес заплатит мне за мою работу и материалы, — говорит Эльокум Пап.

— Почему ваша жена уверена, что я заплачу? — удивляется Хана-Этл. — Я же не заказывала у вас эту работу.

Эльокум Пап заранее заготовил ответы и тут же начинает пугать: хозяйка еще пожалеет! Если она не заплатит за работу и материалы, Немой миньян не будет называться ее именем. Вместо того чтобы говорить: «Бейт-мидраш Ханы-Этл Песелес — самый красивый в городе», будут говорить: «Бейт-мидраш Эльокума Папа — самый красивый в городе». Столяр пытается понять, какое впечатление произвели его слова, и видит: вместо того чтобы рассердиться или испугаться, хозяйка совершенно спокойна и улыбается. Еврей с озабоченной миной на лице тоже начал улыбаться, а две девицы хихикают так, словно они тут заранее знают, что он лопух и недотепа. Значит, Матля, эта врунья, обманула его. Тут его страшилки не действуют. Эльокум Пап сразу же идет на попятную: пусть хозяйка поможет ему хотя бы с материалами, и бейт-мидраш будет называться ее именем. Точно так же, как говорят: «Я беру взаймы из благотворительной кассы молельни Двойры-Эстер», будут говорить: «Я молюсь в синагоге Ханы-Этл Песелес».

Хозяйка отвечает ему, что она не такая праведница, как Двойра-Эстер и ей не нужен бейт-мидраш ее имени. Тем не менее, она поможет ему, чем сможет. Еврей с озабоченной миной на лице спрашивает столяра, знает ли он, где на Зареченской горе находится большой склад леса с вывеской над воротами «Рахмиэл Севек и сын»? «Я и есть хозяин фирмы», — говорит этот еврей и велит столяру прийти после субботы, где-нибудь в понедельник-вторник. Тогда он даст ему для бейт-мидраша столько досок, сколько тот сможет унести. Эльокум Пап не верит своим ушам. У него мелькает подозрение, что над ним издеваются, но он видит, что с ним говорят серьезно. Владелица пекарни только просит его, чтобы он работал в своей мастерской, а не в молельне. Аскеты не могут учить Тору из-за шума, который он там устраивает. Ага! — думает Эльокум Пап, это на него уже донес тот заносчивый еврей в потертом сюртуке, вержбеловский аскет. Столяр снова обретает дар речи и начинает говорить, загибая свои длинные, жесткие пальцы, заскорузлые от тяжелой работы: во-первых, он не может тащить к себе в мастерскую длинные скамьи и большие пюпитры. Во-вторых, он не знает, как можно отремонтировать прогнивший пол, если не пилить и не забивать гвоздей. В-третьих, это совсем не мешает другим аскетам, что он работает в самой молельне. Только вержбеловский аскет против, но он в любом случае не учит Тору. Он только и делает, что разговаривает целый день с самим собой, размахивая руками. Вот пусть он разговаривает с самим собой и машет руками в другом бейт-мидраше.

— Хозяйка, время закрывать, а то мы придем домой после зажигания свечей, — злобно выкрикивает низенькая продавщица с морщинистым лицом. Даже у высокой продавщицы с теплыми губами и добрыми глазами нет больше терпения слушать эту деревянную оглоблю, этого длинного столяра.

На улице, когда пекарня уже заперта, а продавщицы и Эльокум Пап ушли, Хана-Этл еще стоит с торговцем деревом. У нее не хватает духа оставить его в такой печали и уйти. Он опечален, наверное, потому, что думает о предстоящей ему субботней трапезе за столом, где с одной стороны сидит его невестка-христианка, а с другой, мрачнее тучи, ее муж и его сын, раскаивающийся в своей женитьбе. Можно себе представить, как весело отцу за таким субботним столом. Хана-Этл снова говорит резко, что она не понимает, как Рахмиэл Севек может жить в одном доме с невесткой, которая не зажигает субботних свечей.

— Разве это вина Хеленки? — повторяет Рахмиэл Севек свой прежний вопрос. — Разве ее муж требовал от нее, чтобы она благословляла свечи? Он и сейчас этого не требует. Зато он кричит ей, что они не пара. От горечи она стала выпивать. Вы слыхали когда-нибудь, чтобы еврейка начинала пить, потому что у нее не все благополучно с мужем? Доброй субботы!

И торговец деревом вдруг уходит, словно боясь, что ему снова придется отвечать, почему он жалеет невестку-иноверку, ставшую к тому же пьяницей.

Хана-Этл тоже торопится домой зажигать субботние свечи и думает о торговце деревом: то ли он такой хороший человек, то ли просто бесхарактерный? Он совсем потерял голову и не интересуется лесоторговлей, они даже не договорили про дрова для пекарни. А может быть, он все еще намерен к ней посвататься? Пару лет назад, когда ее дочери хотели их поженить, ее к нему не тянуло. Но с тех пор, как она узнала, насколько он благородный человек, он нравится ей намного больше. Тем не менее, ей нечего ломать себе голову на эту тему, пока жена сына находится в его доме. Странный еврей, он заботится об этой иноверке больше, чем о самом себе. И столяр этот тоже странный еврей. Почему ему взбрело в голову, что она захочет изображать праведницу, стать второй Двойрой-Эстер и иметь бейт-мидраш, носящий ее имя? — Хана-Этл смеется про себя, уже поднимаясь в свою квартиру. Она все еще размышляет о различных типах людей, заходящих по пятницам в ее пекарню. Но в канун субботы она сидит одна за накрытым столом с горящими в серебряных подсвечниках свечами. Она не хочет слишком часто ходить в гости к своим дочерям.

Мечты столяра

Столяра сильно огорчило то, что он не может взвалить на себя столько длинных досок, сколько ему хочет дать торговец лесом с Зареченской горы. «Ничего, я заявлюсь к нему второй раз. С лошадью и телегой», — утешал себя Эльокум Пап. Он и так взвалил на себя больше досок, чем мог тащить, и чувствовал, что груз ломает ему плечи. Пот струился по его лбу и по затылку. Он стоял напротив открытой площадки перед мастерской своего старого знакомого Лейбеле Балтраманцера, каменотеса, делавшего надгробия. Каменотес бил молотком по долоту, обрабатывая камень, и удары гулко разносились в теплом, сухом воздухе. Пап поднялся до площадки, опустил доски на землю, утер рукавом пот с лица и попросил глоток воды. Каменотес оставил работу и ушел. Вскоре он вернулся, неся медную кружку с двумя ушками, до краев полную холодной воды.

— Такой еврей, как ты, отправляясь в дорогу, должен иметь во внутреннем кармане запечатанную бутылку с горькой каплей. Нет на свете ничего лучше, — сказал Лейбеле Балтраманцер, усаживаясь на перевернутый плоский камень и указывая столяру на камень по соседству. — Садись, Эльокум. Поговорим.

Каменотес — невысокий еврейчик с жидковатой седой бородкой и большими тяжелыми руками. У него водянистые глаза и румяные как яблоко щеки, хотя он и стар. Его жена, старая еврейка с седыми растрепанными волосами, слывет злюкой и терпеть не может гостей. Каменотес тоже не слишком склонен водить дружбу. Все похороны проходят мимо его мастерской, а он даже не прерывает работы; он провожает тихие похороны гулкими ударами своего молотка и долота. Но когда на его площадку, заваленную камнями, кто-то приходит, он любит поговорить.

Домишко Лейбеле Балтраманцера стоит в поле среди зелени, как наседка на грядке. Там крутится злая хозяйка с полными бидонами молочных продуктов у погреба под треугольной крышей с красным кафелем. Эльокум Пап, приходя сюда, думает, что эта ведьма носит, конечно, полные бидоны сметаны. Ему бы тоже хотелось жить в чистом поле, в домике из свежих досок и чтобы Матля сбивала масло из молока собственной коровы. Почему нет? Летом он сидел бы в поле и видел бы над собой ясное голубое небо, которое тянется далеко-далеко. Эльокум Пап смотрит напротив, через дорогу, где за заборами, среди густых старых лип, стоят деревянные дома со множеством окон и с большими крылечками, выкрашенными зеленой краской поверх красной и желтой. Торговец лесом Рахмиэл Севек тоже живет в таком барском доме с воротами и калиткой, и все же у него муторно на сердце, думает столяр и отвечает каменотесу:

— Я узнал, что у лесоторговца Рахмиэла Севека невестка из иноверцев, поэтому-то у него такая озабоченная физиономия. Но он мне очень нравится. Помимо этих досок, он пообещал мне достать хорошее дерево для резьбы.

— Эльокум, ты не человек, — качает головой Лейбеле Балтраманцер. — Я могу еще понять, когда бросают работу и идут с приятелями выпить. Но баламутить, тратить время на то, чтобы вырезать из дерева львов? Эльокум, ты не человек.

Столяр не удивляется. Подобные речи он уже столько раз слышал от окружающих, что они больше не производят на него впечатления. Его гораздо больше интересует узнать, что написано вон на том надгробии? — Он указывает пальцем на серый пятнистый камень с посеребренными буквами.

— А что там может быть написано? Там написано, что эта еврейка умерла, — отвечает Лейбеле Балтраманцер и неохотно отворачивается от надгробия. Эльокум Пап продолжает смотреть на расставленные и разложенные надгробные камни, долго и напряженно рассматривает их, пока, наконец, не приходит к выводу, что работа Лейбеле Балтраманцера ему не нравится и он даже знает почему.

На Зареченском кладбище можно увидеть надгробия со столбиками и с изображением рук, сложенных в благословении, — знак того, что покойный был коэном[25]. Он видел даже камень с высеченной менорой[26] и еще один камень с кистью винограда. Буквы там тоже большие и яркие, круглые, с коронами и рожками, как буквы в свитке Торы и даже еще красивее. Но на надгробиях Лейбеле Балтраманцера нет украшений. Буквы вырезаны в глубину, а не выпуклые; простые, четырехугольные, отесанные камни и точно такие же надписи — без завитушек и вензелей. Опять же сами надписи! На старых надгробиях много строк, в которых сообщается родословная покойного и кем он был, коэном или левитом. Потом рассказывается, чем занимался покойный и какие благодеяния совершил. Про женщину говорится, что она была либо женой раввина, либо женой богача, щедрого на пожертвования. Про мужчину сказано, что он был раввином и переписывал святые книги или купцом, который построил бейт-мидраш. А на надгробиях Лейбеле Балтраманцера ничего не сказано, кроме того что человек родился и умер. А что посередине?

— Действительно, что тут посередине между рождением и смертью? Кроме хорошего глотка водки посередине ничего нет, — говорит каменотес и клянется добрым годом для себя самого, что много лжи написано на старых, богобоязненных надгробиях с круглыми крышечками и выступающими или врезанными в камень буквами. На всех надгробиях и во все времена правдой являются только первые два слова: «здесь погребен». Они сообщают, что человек умер и здесь лежит в земле.

С минуту Лейбеле Балтраманцер молчит и дергает свою бородку. Затем он снова принимается говорить и заявляет, что если уж Эльокум испытывает такой телячий восторг перед красивыми надгробиями, то на христианском кладбище надгробия еще красивее, а вранья еще больше. Глядя на высеченного из камня белого ангела, который стоит на коленях, сложив руки и закатив глаза, можно подумать, что дама, похороненная под ним, была большой скромницей. Но мы-то знаем, что она была за скромница! Лейбеле Балтраманцер кривит рот и рассказывает дальше, что он видел на христианском кладбище мужчину из бронзы, лежащего на спине и держащего в руках крест. Но мы-то знаем, что он был за святой! Лейбеле Балтраманцер снова кривит рот и рассказывает дальше, что он видел на христианском кладбище еще и голову генерала в высоком воротничке и с россыпью медалей на груди. Ниже на камне выбили целую повесть, сколько дедов с графскими титулами у него было и сколько героизма он проявил. А сколько смертоубийств он совершил, там писать не стали. Эх, лживый мир.

— Но ты же видишь! — восклицает Эльокум Пап. — И все-таки люди готовы платить целые состояния и даже отдать жизнь, лишь бы после смерти им поставили памятник. Что ты на это скажешь?

Лейбеле Балтраманцер смеется: так и есть! Но как бы высоки ни были памятники на христианском кладбище, деревья там еще выше и они заслоняют памятники. И даже если памятники стоят посреди города, прохожие взглянут на них один раз, два раза, самое большое, три — и все. Люди любят смотреть на деревья, на реку, на играющих детей, на прыгающих жеребят. Смотреть на такие вещи никогда не надоедает. Но здоровенные каменные истуканы, эти големы посреди города, годятся только на то, чтобы их обделали птицы. Ну а надгробия на еврейском кладбище разве не зарастают мхом и не погружаются в землю? Они лежат криво и косо, с отвалившимися буквами, с пятнами ржавчины, никто на них и не смотрит. Так какая же покойным разница, останавливаются прочитать надписи на их надгробиях или не останавливаются? Они бы лучше хотели ходить, пусть на костылях, лишь бы ходить. А может быть, мертвые не хотели бы снова начать ту же игру, кто их там знает?! Ну, а когда еврей заказывает надпись на рукомойнике или на мраморной доске, что он помог построить бейт-мидраш, разве кто-нибудь смотрит на эту надпись? А если и прочитают имя дарителя, разве испытают при этом почтение? Эх, лживый мир.

— Тебя слишком уж занесло, — отвечает Эльокум Пап, наклоняясь, чтобы поднять доски. — Ты не уважаешь даже еврея, который строит бейт-мидраш? Ведь когда человек умирает, ему засчитываются его добрые деяния.

Лейбеле Балтраманцер снова смеется и говорит, что он каждый день видит всякого рода людей, идущих в похоронной процессии, но как выглядят добрые деяния, сопровождающие усопшего, он до сих пор не видал. И чтобы ходили вырезанные из дерева львы, он тоже до сих пор не видел.

Столяр таращит на него глаза и ничего не отвечает. Он медленно встает с досками на плечах. Каменотес тоже с кряхтением поднимается, завязывает потуже рабочий фартук и снова берется за молоток и долото. После отдыха и беседы его удары о камень звучат еще звонче. Он кричит столяру вдогонку:

— В следующий раз, когда отправишься в путь, не забудь захватить с собой запечатанную бутылочку водки. Четвертинку, брат, четвертинку.

Эльокум Пап с досками на плечах идет, склонив голову, и проклинает в душе каменотеса: экий еретик! Он, небось, еще и в воскрешение из мертвых не верит. Он ведь каждый день видит, как мимо него несут на Зареченское кладбище усопших, но не видит, чтобы покойники возвращались с кладбища. А раз мертвые не могут двигаться, то он, еретик, небось, не верит, что они когда-нибудь встанут.

С болью в плечевых суставах, словно он их вывихнул, Эльокум едва дотащил доски до своей мастерской, перевел дыхание и уселся за стол, чтобы перекусить. Но едва он положил в рот первый кусок и зачерпнул деревянной ложкой холодные щавелевые щи, Матля тут же пристала к нему с упреками: у нее сегодня были соседки со двора Песелеса и устроили ей настоящий скандал. Они все время надеялись, говорят соседки, что как только изучающие Тору в Немом миньяне переберутся в другие молельни, из Немого миньяна сделают квартиры для их женатых и замужних детей. А теперь, говорят они ей, когда ее муж разукрасит Немой миньян, туда сбежится еще больше просиживателей штанов и дармоедов. Мы вашего мужа, говорят они ей, забросаем протухшими куриными кишками, а вас в слюнях утопим.

— А что они еще сказали?

Эльокум смотрит на жену, стоящую напротив него с двумя бледными девочками, которые держатся за ее фартук, и с третьей девочкой на руках.

— Что я глупая баба, они сказали. Если ваш муж, говорят они мне, ремонтирует развалины, он уже мог бы отгородить квартиру для себя, чтобы вам не приходилось жить в подвале, а еще он мог бы отгородить квартиры для молодых пар со двора Песелеса. Двор отблагодарил бы вашего мужа за его работу, говорят они мне.

— Ты права, Матля, что не хочешь жить в подвале. Я тебе дам развод, и ты со своими мадамами сможешь перебраться во дворец графа Тышкевича.

От страха Матля потеряла дар речи, но Эльокум спокойно продолжал есть. Он выхлебал целых три глиняных миски щавелевых щей, забеленных сметаной, закусил жестким соленым сыром и розовым хлебом, пока не насытился и его настроение не улучшилось. Тогда он принялся успокаивать Матлю, что если она не будет делать глупостей, он ее с тремя дочерьми не бросит. Он также рассказал о своем разговоре с каменотесом и посмеялся над ним: если бы Лейбеле Балтраманцер был мастером своего дела, он бы не сказал, что это лживый мир, и не вел бы еретических речей. Лейбеле Балтраманцер не ценит резных львов, потому что сам не великий резчик и резать не умеет. Матля слушала и молчала, словно пришибленная. Она боялась ему рассказать, что и над ним насмехались жители двора Песелеса. Ваш муж резчик? Хромой сапожник ваш муж, неумеха, сказали они ей.

Оперев голову на руку, Эльокум Пап отдыхает. Он задремывает, фантазируя вслух о медных львах и оленях на большой, стопудовой люстре городской синагоги: вечером в праздник Симхат-Тора, когда зажигают все светильники на люстре и раскручивают ее на ее тяжелых цепях, она начинает вращаться вокруг своей оси, как карусель в цирке на рынке в Лукишках. В эту карусель впряжены фигурки лошадей, львов, слонов и оленей. На спины животных усаживают детей, и когда карусель раскручивается, кажется, что животные гонятся друг за другом. Точно так же выглядит, если позволительно такое сравнение, и большая зажженная люстра в городской синагоге.

Матля слушает и ничего не говорит. Она только думает, что чужих детей на спинах игрушечных животных в цирке он, ее муж, замечает, а своих собственных детей у ее фартука и малышку на руках нет, потому что его голова забита деревянными львами.

Невестка-христианка

Вывеска «Рахмиэл Севек и сын» по-прежнему мирно висела над входом в лесоторговую фирму на Заречье. Но ссора между отцом и сыном только усиливалась. Хаця Севек уже выгнал из дома свою жену-христианку вместе с их дочкой. Отец сказал сыну, что у него нет еврейского сердца и что этим он совершил еще больший грех, чем когда женился на Хеленке. Рахмиэл Севек и его сын даже внешне были полной противоположностью. Отец — еврей с опущенными узкими плечами и с высохшим лицом. Сын — плотный крепыш с курносым носом и низким упрямым лбом, нависавшим, как балка, над парой маленьких прозрачных глазок, в которых горел темный огонек недоверия и наглости. Хаця смеялся: как это теперь он совершил больший грех, чем женившись на гойке[27]? Рахмиэл взглянул на сына и вдруг почувствовал ненависть к его матери, лежащей в могиле. Сынок был похож на нее и внешностью, и тяжелым характером.

— Гойка? Так говорят о женщине, с которой произвели на свет ребенка? Раньше еще находились люди, которые тебя не осуждали, потому что они не считают важной разницу между евреями и христианами. Теперь все будут считать тебя мерзавцем, потому что ты выгнал свою жену.

— А ты хочешь, чтобы я жил с пьяницей? А ты не знаешь или притворяешься, будто не знаешь, что она путалась с другими?

— Пить Хеленка принялась от обиды на тебя, а в то, что она имела дело с другими, я не верю. Даже если твое подозрение имеет под собой основания, это твоя вина, потому что ты вдруг разлюбил ее.

Хаця Севек, помимо прочего, отказался содержать жену с ребенком. Свекор приносил ей каждую неделю деньги из своего кармана. Хеленка все еще пыталась выведать у свекра, почему ее возненавидел муж. Рахмиэл Севек не хотел оговаривать собственного сына и отвечал, что виновато время. Поляки возненавидели евреев так же, как нас ненавидят немцы. Из-за этого Хаця увидел, что разница в происхождении не может стереться. «Разве я виновата, что немцы и поляки ненавидят евреев?» — спрашивала Хеленка, и свекру нечего было ей ответить. «Может быть, он еще возьмет меня назад?» — снова спрашивала она. Но как бы сильно Рахмиэл Севек не сочувствовал невестке, ему не хотелось, чтобы его единственный сын взял назад христианку, а он сам стал дедом целого выводка нееврейских внуков. Он отвечал с некоторой хитростью, что не знает, стоит ли Хеленке желать вернуться к Хаце, раз он к ней больше не привязан. Разве она готова перейти в иудаизм и вести себя как еврейка?

Хеленка была худенькая и невысокая, со светлыми волосами надо лбом и темно-рыжими за ушами и на затылке. Ее голубые глаза смотрели с испугом и любопытством, ее движения — проворные, как бы подпрыгивающие — напоминали птичьи. Трудно было поверить, что эта Хеленка, сама наполовину ребенок, может пьянствовать и к тому же изменять мужу, как подозревал Хаця Севек. Но она могла вдруг рассмеяться сухим смехом опытной женщины и ответить умнее, чем от нее ожидали.

— Отец, — сказала она свекру, — когда ваш сын хотел меня, мое происхождение и религия его не волновали. Но с тех пор, как ему снова нравится его прежняя, что толку, если я буду вести себя как еврейка. Пока я была женой вашего сына, вы тоже каждый вечер позволяли мне стягивать с вас сапоги, хотя он женился на мне без вашего согласия.

Хеленка говорила сиплым голосом, она буквально охрипла от злости на свекра, который хитрит с ней, как всякий еврейский лавочник.

После подобных разговоров с невесткой-христианкой плечи Рахмиэла Севека еще больше опускались. Его Хаця снова гулял с еврейской девушкой, на которой собирался жениться до того, как встретил Хеленку. Так что ж ему быть против женитьбы сына на порядочной еврейской девушке? Лесоторговец соскучился по бейт-мидрашу, куда он стыдился приходить, с тех пор как его сын женился на шиксе. Обыватели уже прослышали, что Хаця Севек разошелся с христианкой, и встречали лесоторговца так, словно он вышел из долговой тюрьмы, в которую попал за долги компаньона. Евреи поздравляли его. Рахмиэл Севек не мог слышать этих поздравлений.

— Пусть Хаця больше не живет с женой-христианкой, разве я могу забыть, что у меня есть внучка-нееврейка? А разве саму жену с ребенком вам не жалко?

Старые знакомые пожимали плечами и отвечали, что у него должен быть праздник вместо будней. Рахмиэл Севек сердился еще больше: и это евреи, милосердные сыны милосердных?

Когда он пришел получить расчет за дрова с госпожи Песелес, владелицы хлебопекарни, она тоже направилась к нему с просветленным лицом. Увидев его мрачную мину, Хана-Этл напомнила ему, как он страдал, когда его сын женился на христианке. Так что теперь ему нечего жалеть, что они расстались. Рахмиэл Севек не смолчал:

— Вы же добросердечная женщина, вы не требуете квартплаты с бедняков, живущих в вашем дворе, и оказываете поддержку изучающим Тору. Я не могу радоваться, что Хаця опозорил и выгнал мать своего ребенка. Как вы не понимаете!

Но Хана-Этл дала ему такой ответ, от которого он остолбенел:

— Играйте, играйте с огнем. Если вы будете мучить сына и дальше, он снова бросит еврейскую невесту и женится на какой-нибудь христианке.

На следующий день лесоторговец зашел к обеим замужним дочерям пекарки получить расчет за дрова, которые он посылал в их кондитерские. Обе женщины намекнули ему, что теперь он мог бы жениться на их матери; раньше это было несподручно из-за его невестки-христианки. Лесоторговец ничего не ответил. Лишь печальная улыбка появилась на его тонких губах, его острый кадык и длинный нос свидетельствовали, что для него дело с невесткой-христианкой еще не закончено. Вечером дома он снова начал упрекать сына, а тот ему ответил:

— Знаешь, папа, что я тебе скажу? С первого дня, как я привел Хеленку в дом, она больше нравилась тебе, чем мне. Хана-Этл для тебя старовата.

Рахмиэл Севек не находил себе места и на следующий день. Полдня он крутился по переулкам рядом с Синагогальным двором, пока ему не пришло в голову зайти в молельню, прозванную «Немым миньяном». Столяр несколько раз брал у него для здешнего бейт-мидраша дерево. Стоит взглянуть, что он с ним сделал. Столяра в бейт-мидраше он не встретил, но сразу заметил его работу: заплаты из белых обструганных досок в полу, свежие ступеньки, ведущие к ковчегу и биме, дополнительные перекладины, призванные укрепить разваливающиеся скамьи и пюпитры. Лесоторговец вспомнил покойного соседа реба Шмуэла-Йосефа Песелеса. Тот наверняка бы порадовался, если бы дожил и увидел, как простой еврей взял на себя доброе дело привести в порядок его бейт-мидраш. Рахмиэл Севек подумал о вчерашнем разговоре с замужними дочерьми Ханы-Этл Песелес. Они хотят женить его на своей матери, но ему слишком поздно начинать все заново. Кроме того, Хана-Этл не желает иметь дела с его невесткой-христианкой. Но он не может и не хочет освободиться от Хеленки. Кажется, там, в углу сидит слепой проповедник реб Мануш Мац.

Рахмиэл Севек никогда не носил золотых колец, дорогих часов и не обращал внимания на одежду. Теперь все это тем более его не интересовало. По его поношенному демисезонному пальто, согбенным плечам и всегда озабоченному виду, можно было подумать, что он мелкий лавочник, который не может расплатиться с долгами. Но он был и богат, и щедр на пожертвования. С тех пор, как на него свалились беды, он стал еще щедрее. Обыватели объясняли это тем, что он хочет откупиться от Бога и от людей за свою невестку-христианку. Но Рахмиэл Севек не от кого не хотел откупаться и не пытался выглядеть евреем, углубившимся в религию или покаянно вернувшимся к вере. «Что еще осталось мне в этой жизни, — думал он, — кроме помощи нуждающимся евреям, изучающим Тору?» Проповедник реб Мануш Мац был одним из тех нуждающихся, которым лесоторговец время от времени вкладывал в руку подаяние. И на этот раз он взял слепого за руку. «Мир вам, ребе». — И оставил в его руке бумажную купюру.

Слепец по голосу и по пожатию руки узнал дающего. Он знал, что тот же самый еврей дает дерево на ремонт и украшение бейт-мидраша. Реб Мануш принялся описывать, сколь велико воздаяние за пожертвование. Особенно, когда еврей занимается ремонтом святого места: тогда для него открыты 310 миров. «Не я заслужил столь почетное место в грядущем мире и не я жду его», — вздохнул Рахмиэл Севек, и по его костлявому лицу пролегли тонкие морщины, протянувшиеся из-под глаз через щеки к уголкам рта. Он уселся рядом с ребом Манушем Мацем и печально покачал головой. «Что я даю, с позволения сказать, и какую ценность имеет мое усердие?» Лесоторговец был рад излить свое сердце перед достойным евреем. Слепой проповедник для каждого находил слово утешения, может быть, и для Рахмиэла Севека оно у него найдется? «Ой, ребе, мне нужна чаша сострадания!» Севек со стонами рассказал всю историю про невестку-христианку и добавил в заключение, что сердце у него разрывается от жалости к брошенной сыном жене, хотя она и дочь необрезанных.

— Гвалд! Гвалд! — Слепой принялся стучать по полу палкой, которую он всегда держал в руке. — Как мог молодой еврей вести себя так безответственно. Ведь не оставляют в поле в непогоду даже домашнюю скотину, тем более человека и к тому же собственную жену.

Сначала Рахмиэл Севек обрадовался: сам богобоязненный проповедник согласен с ним, а не с этими святошами и якобы добрыми евреями, которые не питали к его брошенной невестке никакого сочувствия. Но потом он еще больше озаботился, ибо в глубине души лесоторговец надеялся, что проповедник найдет оправдание его сыну Хаце, а не ему, отцу. Рахмиэл Севек потер свой острый кадык и спросил не без задней мысли.

— Разве я могу, ребе, требовать от сына, чтобы он вернул эту иноверку?

Но реб Мануш Мац стоял на своем: «Гвалд! Гвалд! Такую мерзость нельзя простить даже собственному сыну. Помимо обиды брошенной жены возрастает и ненависть к евреям». Слепой так разволновался, что встал и снова начал стучать своей палкой о пол: «Скандал! Скандал!»

Однако отцу не хотелось, чтобы проповедник считал его сына конченым нечестивцем. Он принялся говорить со стоном: с другой стороны, ведь и христианка не из чистого золота. С тех пор, как она поняла, что муж к ней не вернется, она все время говорит ему, свекру: «Ваш сын ведет себя со мной как любой еврейский лавочник». Исключение из всех евреев она делает только для него, свекра; его она не считает обманщиком, потому что он содержит ее с дочерью. То есть его Хаця не совсем не прав. Его грех состоит только в том, что он не подумал обо всем этом прежде, чем женился на Хеленке. Теперь он вернулся к своей прежней, еврейской невесте — а там тоже неприятности. Невеста все еще готова выйти за него замуж, но ее родители говорят, что волей-неволей Хаця будет должен заботиться о ребенке иноверки всю жизнь, а то и забрать его в свой дом. А главное, говорят родители девушки, мы не доверяем молодому человеку, который сначала бросает еврейскую невесту ради деревенской шиксы, а потом бросает свою деревенскую жену с ребенком ради прежней еврейской невесты. Даже его собственный отец, говорят они, не хочет вмешиваться.

— Хаця и его невеста предлагают мне пойти к ее родителям и пообещать, что он будет верным мужем, хорошим зятем и будет вести себя по-людски. Так что вы скажете, ребе? В конце концов я отец и я хотел бы дожить до радости посадить еврейского внука себе на колени. Одна женщина, умная и почтенная женщина — вы ведь знаете Хану-Этл Песелес! — сказала мне верные слова, что если я не помогу своему сыну выйти на верную дорогу, он может от горечи и назло мне вторично жениться на какой-нибудь христианке. Так, что вы скажете, ребе?

— Я уже ничего не говорю, — вздохнул слепой проповедник, снова усаживаясь на скамью. — Но постарайтесь по возможности, отсылая бывшую жену назад к ее народу и ее вере, чтобы она не страдала с ребенком от нужды.

И обе головы, слепого проповедника и лесоторговца, еще долго качались в печальном молчании, словно голая ветка поздней осенью, которая устало и медленно качается вместе со своей тенью.

Ентеле

«Ентеле» — так звали дочку портного Звулуна, и каждый житель двора Песелеса и окрестных переулков радовался, произнося это имя. На нее обращали внимание, когда она была еще совсем ребенком. «Посмотри на эту Ентеле, на эту маленькую девчушку — готовая барышня!» Она осталась невысокой и к восемнадцати годам. Теснота и мрак двора Песелеса не дали Ентеле вырасти в высокое деревце.

Ее круглое личико, короткая шейка и точеные ручки лучились благородной бледностью. У нее были чуть-чуть пухловатые щечки, чуть-чуть широковатый ротик, редковатые зубки и коротковатый носик. Чтобы казаться повыше, дочка портного Звулуна носила туфли на высокой подошве, но все равно выглядела малышкой. Ентеле гладко расчесывала свои каштановые волосы на две стороны с пробором посередине. Ентеле уже красила губки и трясла звонкими сережками, висящими в ее маленьких ушках. Ентеле любила платья с укороченным рукавом до локтя, стянутым по краю резинкой. Поскольку она была продавщицей в бакалейной лавке, поверх платьица она носила фартук с бретельками крест накрест через грудь и парой больших карманов по бокам. Хозяйка часто посылала Ентеле в другие лавки или к клиентам, вот она и ходила туда-сюда по переулкам, засунув обе руки в карманы фартука и крутя головой направо и налево, чтобы поприветствовать всех продавщиц.

— Доброе утро, — выпевала она своим детским голоском, и все продавщицы в лавках и даже уличные торговки с корзинами радовались ей.

— Ентеле, дорогая, как дела у родителей?

— Спасибо. А что у них может быть? Отец опять попал в больницу, да и мама нездорова.

— Ентеле, здоровья на твою головку! Не забудь позвать меня на свою помолвку, а потом на свадьбу. Чтобы мне, моим детям и детям моих детей было то, что я желаю тебе.

— Спасибо на добром слове. Когда у меня будет праздник, я позову всех своих друзей и всех друзей моих родителей.

Больше всех соседей по двору и переулку любила Ентеле владелица пекарни Хана-Этл Песелес. Может быть, потому что она чувствовала вину за свой задрипанный двор, в котором должна жить в тесноте у бедных, больных родителей такая чудесная девушка, похожая на красивую птичку в тесной клетке.

— Почему бы тебе, Ентеле, не стать продавщицей в моей пекарне? — спрашивала Хана-Этл, и девушка отвечала:

— Благодарю вас, но я не могу уйти из бакалейной лавки. Хозяйка относится ко мне как к собственному ребенку и говорит, что я привлекаю клиентов.

Ентеле привлекла и парня. Однажды утром соседи и соседки поздравляли друг друга. Точно так же окошки домишек и домиков пересылали друг другу солнечных зайчиков с доброй вестью о том, что Ентеле, дочь портного Звулуна стала невестой.