Ты, солнце, светоч, полный блага, Вы, дикие цветы оврага, Вы, гротов гулких голоса, И ты, росы душистой влага, И терном полные леса, Вы, гор священные твердыни, Что, будто храм, белеют в сини, Дуб вековой, утес седой, — Все то, что созерцаю ныне, Чью жизнь и душу пью душой, — Вы, рощи девственные своды, И светлый ключ — святые воды, Куда лазурь небес глядит, — Скажите: пред судом Природы Как этот выглядит бандит? Джерси, 2 декабря 1852
V
«С тех пор, как справедливость пала…»
С тех пор, как справедливость пала, И преступленье власть забрало, И попраны права людей, И смелые молчат упорно, А на столбах — указ позорный, Бесчестье родины моей; Республика отцовской славы, О Пантеон золотоглавый, Встающий в синей вышине! С тех пор, как вор стыда не знает, Империю провозглашает В афишах на твоей стене; С тех пор, как стали все бездушны И только ползают послушно, Забыв и совесть, и закон, И все прекрасное на свете, И то, что скажут наши дети, И тех, кто пал и погребен, — С тех пор люблю тебя, изгнанье! Венчай мне голову, страданье! О бедность гордая, привет! Пусть ветер бьет в мой дом убогий И траур сядет на пороге, Как спутник горести и бед. Себя несчастьем проверяю И, улыбаясь, вас встречаю В тени безвестности, любя, Честь, вера, скромность обихода, Тебя, изгнанница свобода, И, верность ссыльная, тебя! Люблю тебя, уединенный Джерсейский остров, защищенный Британским старым вольным львом, И черных вод твоих приливы, И пашущий морские нивы Корабль, и след за кораблем. Люблю смотреть, о глубь морская, Как чайка, жемчуг отряхая, В тебе купает край крыла, Исчезнет под волной огромной И вынырнет из пасти темной, Как чистый дух из бездны зла. Люблю твой пик остроконечный, Где внемлю песне моря вечной (Ее, как совесть, не унять), И кажется, в пучине мглистой Не волны бьют о брег скалистый, А над убитым плачет мать. Джерси, декабрь 1852
VI
ДРУГОЙ ПРЕЗИДЕНТ
1 Вот, консерваторы, избранник ваш законный!.. В дни безмятежные он был рычащим псом, Драконом яростным, химерой разозленной, А в дни беды — кротом! Ища себе главу, они, — когда открыто, Ломая все, гроза росла у наших стен, — Нашли подлейшего. Коль не было Терсита, То избран был Дюпен. О властелин-народ! Свою спасая ренту, Политиканы труд твой честный предают! Гляди: в противовес бандиту-президенту, Стал президентом — шут. 2 Скрипучим голосом напоминая клушу, Трибунов пламенных, чтобы заткнуть им рот, Язвил он… О, глупцы! Презреннейшую душу Облечь в такой почет! Избрали!.. В гнусный день, когда свершалось дело, Солдаты при штыках, свирепостью горя, Вошли в священный храм, откуда людям рдела Прекрасная заря! Алтарь низвергнут был, насилия воскресли. Тут честь и долг ему кричали, возмутясь: «Встань! С молнией в руках встань на курульном кресле!» Влезть предпочел он в грязь. 3 Пусть и лежит в грязи, избрав ее гробницей, — Из памяти людей навеки прогнан прочь, Пусть там разложится, став падалью безлицей, Бесформенной, как ночь! И даже, коль пойдут его искать в клоаке, Пусть он останется в гнилье неразличим, И все, что ползает, все, что кишит во мраке, Пускай сольется с ним! И пусть история, коль спросят, что такое Лежит на гноище, брезгливый даст ответ: «Как знать? Какое-то позорище былое, Кому и клички нет!» 4 О, если б ад впускал подобные личины, Их в горькой гордости не отгонял от врат, — Скажите мне тогда, поэты, чьи дубины Порог его хранят, — Не правда ль — в бездне той, где обитает кара, Где всем надеждам грань — пылающий фронтон, — Скажи мне ты, пророк патмосского пожара, Ты, Дант, и ты, Мильтон, И ты, старик Эсхил, Электры знавший трепет, — Не радостно ль мечтать, что мерзких масок бьют, За преступленья мстя; что оплеуху влепит Мосье Дюпену — Брут! Брюссель, декабрь 1851
VII
О ПАССИВНОМ ПОВИНОВЕНИИ
1 О, эпопеи войн! Бойцы Второго Года! Вы против королей стремили гнев народа! Австриец ли, пруссак Был вам противником, Тир иль Содом с Гоморрой, Иль русский царь, людей ловящий злобной сворой Своих борзых собак, Или Европа вся с надменными вождями, С пехотой, с конницей несметной, над полями Нависнув точно рок, Свирепой гидрой встав и смертной брызжа влагой, — Вы с песней в битву шли, снабженные отвагой, Лишенные сапог! С дрянными ружьями, что на плечах бренчали, На север, запад, юг, восток — в любые дали — Средь огненных зыбей, Оборванны, без сна, без отдыха, без снеди, Вы шли, веселые, трубя в рожки из меди, Как тысяча чертей! Вела Свобода вас, высоким вея стягом. В лоб — горы, реки — вброд! И под державным шагом Любой рубеж стонал. Творились чудеса: все время стычки, встречи, Сражения… Жубер ломил врага на Эче, Марсо на Рейне гнал. Вы били авангард, вы центр на клочья рвали; По грудь в воде брели, в грозу, в метель шагали, Но лишь вперед — и в бой! О мире враг просил; другой сдавал твердыни; И троны вихрь сметал, как листья по равнине Осеннею порой. О! С молнией в глазах, сколь были вы, солдаты, Велики в громе битв! Растрепанны, косматы, Шли в черном смерче вы! Вы излучали свет; пылая, непреклонно Шли, вскинув голову, дыханьем аквилона Дыша, как бурей львы! О, в упоении эпической борьбою, Вы грозной музыкой пьянели боевою: Как звук небесных сфер, Средь пуль крылатая гремела Марсельеза, Звучали взрывы бомб, рев труб, и лязг железа, И смех твой, о Клебер! Вам Революция кричала: «Волонтеры! Умрите за других, но сбив с темниц затворы!» — «Идем!» — был ваш ответ. «В бой, старый ветеран! В бой, маршал безбородый!» И оборванцами вы, рыцари Свободы, Шли, ослепя весь свет! Вам страх неведом был, неведомы печали. Вы б — нет сомнения — и тучи штурмовали, Коль, обратив глаза, Свой олимпийский бег прервав неукротимый, Увидели б, что перст Республики родимой Направлен в небеса! 2 Едва лишь дух взлетит к ним, к этим ветеранам, Как вновь их светит лик и блещет меч, тиранам Грозивший в славный год. Вот воины тех лет! Теперь о них забыли: Истории невмочь вместить все эти были; Теперь — иным почет. Да, слава нынешним! Стотысячным отрядом Идут по городу (сто на пять!) с грозным взглядом. Бей, барабан, греми! Картечью! Залп сверкнул; ствол хорошо нацелен: В квартале Тикетонн — победа! — пал, застрелен, Ребенок лет семи. Герои!.. Женщины им не страшны, конечно; В прохожих трепетных они палят беспечно, Как смелым надлежит; Вскачь сквозь Париж летят пикеты их лихие, И можно видеть мозг и волосы седые Оправою копыт. На приступ родины они идут; законы Штурмуют. Их полки, команды, эскадроны, — Все пьяное зверье, — Нажравшись, деньги взяв, с безумными глазами, Готовы ко всему. Мопа несет их знамя, В рожок трубит Вейо. Народ лишен всего: нет ни свинца, ни стали; Ему ни пороха, ни ружей не достали… Удобный миг, бойцы! Закон дано хранить двум или трем трибунам, А ваших пушек строй жерлом грозит чугунным, — Рискните ж, храбрецы! О войско Декабря, герои из засады, Убийцы родины, чьи мчатся кавалькады, Бесчестя весь Париж!.. Сверкали, как маяк, сказал я, ваши деды И презирали смерть, фанфарою победы Пред боем взрезав тишь. Их не страшил удар ничьих пехот и конниц — Пруссак ли шел на них, иль смуглый каталонец, Иль русский великан. А вы — вы лишь в стрельбе по горожанам метки; Да! Сарагосу взять смогли гиганты-предки, Вы взяли… ресторан! Ну как, История?.. Отцы, расправя плечи, На батареи шли в упор сквозь град картечи; А эти, сжав тесак, По детям раненым, по старцам непреклонно К злодейству шествуют… Два разные фасона Бестрепетных атак! 3 Тот человек, — в ночи, покуда над усталым Парижем не блеснул рассвет, — Прийти к себе велел французским генералам С трехзвездным блеском эполет. Сказал он: «Можете к моим склониться картам, Что скрыл я тьмой от взоров дня: Меня вы до сих пор считали Бонапартом, Мое же имя — Западня. Откроюсь завтра я — в день траура и скорби, В день похорон и перемен. А вы пока должны бесшумно, спины сгорбя, Как воры, проскользнуть вдоль стен. Вот и отмычка вам, — ее в быту острожном Уже не раз я применял, — И вы взломаете нажимом осторожным Закона вековой портал. Тут — сабли наголо! Ура! И строем тесным, С толпой шпионов впереди, Топчи, дави, души всех, кто остался честным, Кто гордость сохранил в груди, Трибунов и народ, Палату и подвалы, — Чтоб весь Париж лежал у ног! Я буду щедр». Взялись за дело генералы, В чем отказал бы сам Видок. 4 Теперь — награда преторьянцам! Солдаты, пейте! Где запрет Вину, и хохоту, и танцам? Казармам — пир, постам — банкет! Разгул багрит усы рубакам; Червонцев полон их карман; Им Эльдорадо бивуаком, У них Камачо — капитан. Кутеж над клочьями закона. Вчера убийства. Нынче бал. И шпагу у Наполеона Гаргантюа, как вертел, взял. Насильники разбой кровавый Победой мнят. В чаду хмельном Они позор считают славой, Француза каждого — врагом. Отчизну обезглавя, пылко Они встречают день второй: В одной руке у них бутылка И жертвы голова — в другой. И пляшут все в кадрили черной, Как по оврагам нищий сброд; Вино Сибур им льет проворный, И девок им Тролон ведет. На тех пирах напропалую Оркестры бурные гремят… Но я творю мечту иную Для обездоленных солдат! Мечту о бурях, бьющих с неба, О комьях снега на сосне, О сне в снегах, о днях без хлеба, О бомбах, рвущих брешь в стене. Мечту о маршах, ранах, бедах, О продырявленной в бою Шинели старой, о победах — Но одного над десятью! О том, что, славой к ним слетая, Бойцов безвластных опьянит Героев нищета святая, Величье их могильных плит! Ведь в кандалах Европа стонет, Ведь в душах гнев бурлит опять, Ведь скоро громом бог уронит: «Оковам — пасть! Народам — встать!» Раскрыта новая страница Истории — и слышно мне, Как бронзовая колесница Гремит в зловещей вышине. И землю гул глухой колышет, Бунтует сталь и рвет ножны, И ветром из ноздрей в нас пышет, Беснуясь, черный конь Войны! Солдаты! Вас, в мечте бессонной, Я шлю по славному пути, Где вам передовой колонной Все человечество вести! Для вас, воителей достойных, Для братьев, я мечту храню Лишь об отечественных войнах И тронах, преданных огню! Я берегу ваш пыл военный, И строй, и гордый ваш мундир, Бойцы, для той войны священной, Что породит для мира — мир! Вы предо мной в моих виденьях, О воины, опять и вновь Идете радостно в сраженьях И лавры видите сквозь кровь, В пыли и в черных смерчах дыма Вы исчезаете — и вдруг, Вновь появясь, необоримо Блеск проливаете вокруг И легионом всемогущим — Народов вера и мечта — Идете к светлым дням грядущим Через лазурные врата! 5 Что ж, воины! Теперь — позора дни пред вами! За Брюном и Дезе, великими сердцами, В кого народ влюблен, И за Тюренном вслед, Сентрайлем и Лагиром — Вам куроцап дает пред изумленным миром В награду сень знамен! Знамена родины! Краса былых сражений! Всех древних витязей, всей прежней славы тени! Страшился вас беглец; Пронзали пули вас, и штык, и алебарда; В лохмотьях ваших кровь и Гоша и Баярда В один слилась багрец! О стяги старые! Простясь с могильной ночью — На волю! Крыльями святые вскиньте клочья, Всем ослепляя взор, И стаей грозною слетайте с небосклона Кружить, витать, парить — и скройте, о знамена, Наш нынешний позор! Избавьте воинов от их значков клейменых! Вы гнали королей, вились на бастионах, Отважных душ маяк; Вас по горам несли и средь снегов суровых; Вы осеняли смерть!.. Орлов гоните ж новых, Кем осенен кабак! Пусть разницу поймут несчастные солдаты! Знамена Франции! Явите им крылатый Ваш строй, что, как заря, Сиял над Мёзою, и Самброю, и Рейном!.. И вздрогнет Аустерлиц пред мужеством питейным Второго Декабря. 6 Увы! Все кончено! Грязь, мрак… Над нашей славой, Что в бездну рухнула, встал ореол кровавый Из кличек воровских Мопа, Морни, Арно, Маньяна, Бонапарта… Так склоним головы: взята Гоморрой — Спарта!.. Их пять — убийц ночных! Все страны в свой черед захватам подвергались. В край древних вольностей, в Британию, вторгались Нейстрийцы; готам сдан Был древний Рим; Махмуд взял Византию в узы; Сицилия сдалась трем рыцарям… Французы — Пятерке каторжан! Так! Властвуйте! Собор наполнен фимиамом, Канавы — трупами, дворец — банкетным гамом, И омерзеньем — мир. Царите же! Народ (для вас он «чернь») душите; Париж и Францию к лафетам привяжите Дымящихся мортир! 7 Когда захлопнулся капкан, и смолкли стоны, И он свои кресты, медали и шевроны На ваш мундир кидал, — Вы, к зною Африки привычные рубаки, Ужель не поняли, что грязь — все эти знаки, Что вас он запятнал? О, лишь подумаю — и на ресницах слезы! Солдаты! Жаль мне вас, жаль той зари, чьи розы Уже блистали вам! Жаль: слава навсегда для вас теперь затмилась, Хоть не одна душа меж вами оскорбилась, Весь этот видя срам. Солдаты! Чтили мы ваш прежний блеск победный. Сыны республики, сыны лачуги бедной, Вы знали славы сон! Но, изменив одной и оплевав другую, Вы — слуги хищника, что пьет их кровь святую!.. Чем подкупил вас он? За кем идете вы обманутой ватагой? За деньги овладев, как девкой, вашей шпагой, Он, явный всем злодей, Авантюрист, ловкач, столь милый вашим душам, Войдет в историю, Великим став Картушем, — Наполеон-Пигмей! И сабля армии, напавшей ночью с тыла, Присягу, долг, закон и право изрубила; И попраны пятой Прогресс, грядущее, республика Вторая И революция, что в мир неслась, блистая Свободою святой, Чтоб он, топча страну с разбитыми сердцами, Мог над великими усесться мертвецами — Всевластный гнусный гном — И в мерзостных пирах, нажравшись до отвала И человечью кровь глотая из бокала, Икал кровавым ртом! 8 Ты видишь, господи, что армия свершила! Поскольку честь ее безмолвней, чем могила, И, стыд забыв, она Вся пресмыкается, с ползучим гадом схоже; Поскольку Франция, твой чистый факел, боже, В крови угашена, И совесть — в трауре и прячется, страдая; Поскольку храм и суд, в плаще из горностая, Обслуживая власть, Твердят, что истина и право — лишь в успехе И лучше сплошь в крови достичь заветной вехи, Чем непорочно пасть; Поскольку души все, как девки, полны гнили; Поскольку умерли крушители бастилий Иль канули во мрак; Поскольку мерзости в подкупленных палатах, Из сердца исходя, летят из губ разъятых, Как будто из клоак; Поскольку меркнет честь, покуда цезарь блещет; Поскольку весь Париж — о, стыд! — во тьме трепещет, Внимая женский стон; Поскольку нет сердец — лететь к великой цели; Поскольку старые предместья оробели И, видно, впали в сон, — То я молю, творец: твои вручи мне громы, И я, хоть я ничто, смогу, судьбой влекомый, Преступника настичь; Взметнув суровый стих — твое, господь, орудье, — Войду к нему, войду слугою правосудья, В руке сжимая бич, И, засучив рукав, как некий укротитель Я саван с мертвецов сорву, их гневный мститель, И в ярости святой, В закон возмездия неколебимо веря, Я растопчу нору — Империю — и зверя В короне золотой! Джерси, 7 — 13 января 1853
Книга третья
«СЕМЬЯ УКРЕПЛЕНА»
I
АПОФЕОЗ
Размыслим!.. Для ума мы пользу обретаем
В подобных зрелищах… Он был лишь попугаем,
Кто имя славное себе насестом взял.
Он, обнищалый принц, свой старый фрак трепал:
Ведь Реставрация отобрала прибытки.
Коль ни сантима нет, займет пять франков прыткий.
А дальше — путь простой: мазурик франкам вслед
Умеет банковый себе добыть билет,
Где штамп Гара. Восторг!.. Ему кредитку дали —
Он вспрыгнет на мильон лихим сальто-мортале.
А миллион проест — в мильярд вонзит клыки:
Начав с гроша, дойти до слитков — пустяки!
А там — пиры, дворцы и всё для пышной жизни;
И в руки власть берет, и грудь грызет отчизне,
И в государственных мужах гуляет вор…
И что ж? Украл он? — Фи!.. Он создал заговор!
Устроил он резню, прекрасное злодейство,
К присяге приведя все высшее судейство.
Рыча, захлопнулась пучина. Под землей
Вмиг Революция исчезла, за собой
Оставя серный дух. Ромье на люк железный
Свой направляет перст, пища: «Страшитесь бездны!»
Тут — «виват, Маскариль!»; тут — барабанный гром!
Рабочие, давно запуганы бичом,
В предместьях заперты, как негры по лачугам.
«Указы» на Париж слетают друг за другом,
Как снег; на Сене — лед, как будто на Неве.
Хозяин упоен; забот ему — лишь две:
Префектов усладить, внушить надежды мэрам.
Украшен Декабрем и освящен Брюмером,
В карете ездит он, ловя порой букет,
И тысячи шпиков орут ему привет.
В Лувр императором затем он входит — в гриме
Наполеона; он, меж тиграми другими,
Себе в истории взял Борджа образцом
И призрак Медичи зазвал в свой пышный дом.
Порою, пурпур сняв, без орденов дурацких,
К бассейну он идет в простых штанах казацких,
Чтоб рыбкам накрошить с улыбкой их обед —
Тот хлеб, которого у тысяч ссыльных нет.
В казармах он — божок; ему кадят с амвона;
Европа ниц лежит, страшась такого трона.
С поддержкой митр и шпаг он любит править… Что ж!
Трон — трехступенчатый: обман, резня, грабеж.
О мрамор Пароса, Каррары, Пентелики!
О древние вожди республик, сонм великий!
О вы, диктаторы, пред кем склонялся Рим!
Давайте на судьбу-шалунью поглядим.
Вот — на фронтоне встать — божок всползает новый;
Смотри, народ! Вглядись, история, сурово!
Пока терзают нас, поверивших в закон, —
Над фризом, где Перикл и рядом Сципион,
Где вьется рой Побед и корчатся химеры,
Где цезарей везут покорные пантеры,
Одетых пурпуром, под лаврами венцов,
Средь бронзовых волчиц и золотых орлов,
Как новая звезда в кругу планет подвластных,
Средь императоров, как столпники бесстрастных.
Где взорам Августа — Траяна светит лик,
В лазури девственной торжественно возник,
На пропилеях став, на вечных пантеонах,
Лихой Робер Макер в дырявых панталонах!
Джерси, декабрь 1852
II
ЕМУ СМЕШНО
«Виктор Гюго издал в Брюсселе книгу «Наполеон Малый», содержащую самые постыдные нападки на принца-президента. Рассказывают, что на прошлой неделе книжонка была доставлена в Сен-Клу. Луи-Наполеон взял ее в руки, секунду смотрел на нее с презрительной улыбкой и, показав памфлет окружающим, сказал: «Вот, господа, Наполеон Малый, созданный Гюго Великим».
(«Журнал Елисейского дворца», август 1852.) Не смехом кончишь ты, а исступленным воем, Преступник, негодяй, хотевший стать героем! Хоть гнусный свой триумф и вздумал ты справлять. Ты у меня в руках. Прими на лоб печать! Ты стал посмешищем, добычей грязи, пыли. Когда тебя к столбу позора пригвоздили, Когда ошейник сжал тебя до хрипоты И от одежд одни остались лоскуты, Когда История клеймит тебя, злодея. Еще смеешься ты, час от часу наглея? Ну что ж! Ты в ярости утопишь гнев потом. Щипцы раскалены. Я жгу тебя живьем! Джерси, август 1852
III
БАСНЯ ИЛИ БЫЛЬ?
Однажды, алчностью великой обуян, Тигровой шкурою прикрылся павиан, Был лютым тигр, а он — еще того лютее, Как будто силу зла обрел он в той ливрее. Зубами скрежеща, кричал он гордо: «Я Стал королем ночей, владыкою зверья!» Он скрылся, как бандит, в колючую трущобу, Нагромождая страх, убийства, зверства, злобу. Он всех кругом терзал, опустошая лес, Как тигр, в чью шкуру он самодовольно влез. Убийством опьянен, он в мрачной жил пещере, И трепетали все, личине страшной веря; И с ревом он кричал, и страшен был тот рев: «Смотрите, сколько здесь в берлоге костяков! Все предо мной бежит, трепещет раболепно. Любуйтесь, звери, мной, я — тигр великолепный!» И все попрятались, чтоб жизнь свою спасти. Вдруг укротителя он встретил на пути. Тот подошел, схватил и, шкуру с шарлатана Сорвав долой, сказал: «Ты — только обезьяна!» Джерси, сентябрь 1852
IV
«Итак, все худшие…»
Итак, все худшие — пройдохи, приживалы — У власти. Кровного нам принца недостало, Что «божьей милостью» взошел бы на престол И «божьей милостью» к тому же был бы зол. Как! Жалкий шарлатан, тщеславясь справкой точной, Что благородного отца он сын побочный, Подонок общества, судьбы случайный плод, Что титул свой украл, подтасовал свой род, Бродяга дерзостный, но вместе с тем лукавый, В Браганский древний род войдет теперь по праву; Законной фикцией оправдан, влезет он В семью Австрийскую и скажет: «Я Бурбон!» Иль закричит, что он — наследник Бонапарта; Цинично кулаки положит он на карту И скажет: «Все — мое!» И честный род людской Не водворит в музей той куклы восковой! И если крикну я: «Он шарлатан бесславный!» — Ответит эхо мне: «Он государь державный!» Раб взбунтовавшийся и венценосный тать — Его бы в кандалы покрепче заковать Да на галеры, в трюм, чтоб сгнил там на работе Принц мельхиоровый в фальшивой позолоте! А он над Францией поднялся, весь в крови, И «императором» его теперь зови! Он крутит кверху ус, что стрелкою отточен. И как ему никто не надает пощечин, Не даст ногой пинка и из дворца Сен-Клу Не выметет метлой, запачкав ту метлу! Нет, сотни простаков стоят в молчанье строгом. «Потише! — говорят. — Свершилось, стал он богом! Голосовали мы. То был народа глас». Да, понял я — позор сошел тогда на нас. Но кто ж голосовал? Кто возле урны, ловкий, Все видел, словно днем, в ночной баллотировке? Как те бесстыдные произошли дела? И где же был закон, свобода где была? Каков подлог! Толпа скотиною бездушной Бредет, пономарю и стражнику послушна. Народ, ты видишь ли, как жадно, чтоб пожрать Твой дом, твой сад, леса, поля, за пядью пядь, Люцерну для скота и яблоки для сидра, — Все шире с каждым днем пасть разевает гидра? О люди, век дрожа над сеном и зерном, Вы сами сделали их вашим божеством! За деньги куплены и ваша честь и вера, И вас на выборы с усмешкой тащат мэры. В руках у старосты церковные дела; Пройдоха поп вопит: «Диаволу хвала!» Глупец готов вспылить, как вспыхивает спичка; Обвешивать вошло у торгашей в привычку… А государственных собрание мужей! Не видят, филины, что делает злодей! Трибуна и печать для них — простые фразы. Фат светлого ума боится, как заразы, Хоть заразиться он не может нипочем. Обедню, оргии и бога — все гуртом Валят в один котел поклонники Вольтера И то берутся вдруг за охраненье веры, То милую свою за талию берут. Добряк склоняется восторженно под кнут. У виселиц стоят свидетели немые. Маклак прижмет одних, его ж прижмут другие. Солдаты старые, разившие как львы, Превращены теперь в дворняжек. О, все вы, В душе подобные панурговым баранам, Вы восторгаетесь Картушем-шарлатаном! Сутяги грязные, мещане, по домам Засевшие своим, ужели мнится вам, Что вы и есть народ и получили право Нам господина дать? О, жалкая орава! Но нет, до этих прав святых не досягнет Ни Франция сама, ни Франции народ. Узнайте ж: истина не разлетится пылью! Свобода — не тряпье, источенное гнилью, Не у старьевщика висящий старый хлам, И если в западню народ попался сам, То право высшее, стремясь к священной цели, В сердцах избранников живет как в цитадели. Кто сможет деспоту ответить напрямик, Тот будет навсегда прославлен и велик. Вы счастья ищете, о жалкие пигмеи, В болоте мерзостном, в грязи, благоговея Пред этой падалью, одетою в багрец! Но верным истине останется борец. В падении других я не приму участья. Я честен. У меня не вырвет самовластье Свободы, и любви, и голубых высот. «Пускай ослепнет мир — зари он не убьет. Кругом рабы, но я свободен между ними», — Так говорил Катон. В Париже, как и в Риме, Нет поражения, раз кто-то на ногах. Кровь наших прадедов, кипящая в сынах, Великой Франции история и право, Вся нация моя со всей своею славой В том воплотится вновь, кто не сдался врагам. Так столп единственный поддерживает храм. Так родина моя жива в бойце едином, Так смерч, сразивший всех, замрет пред гражданином! Джерси, ноябрь 1852
V
ССОРЫ В СЕРАЛЕ
О небо! Он блистал когда-то, луч свободы; Летел великих войн, все потряся народы, Неслыханный циклон; На картах засверкал Маренго знак кровавый, И Тацит бы ослеп, глядя на пламень славы Твоей, Наполеон! Да, были эти дни — фримеры, прериали, — Когда все чудища, все гидры погибали Под метким топором; Когда стал пеплом трон, Бастилия — руиной, Когда над каждою великою вершиной Великий грянул гром. Да, видели отцы, как в океан столетий, В морях Республики, год Девяносто Третий Левиафаном плыл; Да, исполины шли — бесстрашны, гневны, грубы — И богу самому, рыча, казали зубы, Едва он их корил. Да, Мирабо, Дантон, Сен-Жюст — сыны вселенной! Теперь же выкидыш плюгавый и презренный Над нами вознесен; Теперь же Франция на представленье это Глядит, где в капельке воды со спирохетой Воюет вибрион! Позор! Теперь одно волнует всех в Париже: Морни или Мопа стоит к престолу ближе? Кто победит кого? Порядок оба ведь спасали. Кто ж сильнее? Кто покорит дворец? За этого — лакеи, А девки — за того. Брюссель, январь 1852
VI
ВОСТОЧНОЕ
Когда в тюрьму к Абд-эль-Кадеру Шут узкоглазый был введен (Кого Тролон, забывший меру, Именовал «Наполеон»); Когда со свитою лакейской, В окошке застя неба синь, Зверь из берлоги Елисейской Предстал пред хищником пустынь, — Тот, в рощах пальмовых рожденный, Султан, товарищ рыжих львов, Свирепый, кроткий, углубленный, Хаджи, хранитель мудрых слов; Тот, роковой, в бурнусе белом, Герой, что все сметал с пути, Пьянея боем озверелым, Чтоб ночь в молитвах провести; Кто, на шатре раздвинув ткани И веря в близость горних сил, Свои, в крови засохшей, длани Спокойно к звездам возносил; Кто, кровью меч насытив грозный, Мечты неясной слышал зов, Любуясь красотою звездной С горы отрубленных голов, — Завидя лоб с клеймом «изменник» И лживый взор меж тяжких век, Тот, верный воин и священник, Спросил: «Кто этот человек?» Он удивлен при виде маски В усах, — но кто-то говорит: «Гляди: с ним ликторские связки; Знай: это цезарь и бандит. Ты слышишь этот плач и стоны, Что не смолкают, что растут? Знай: то клянут убийцу жены, То матери его клянут. Он овдовил, осиротил их; Он взял всю Францию в ножи; Теперь он трупы жрет в могилах». И поклонился тут хаджи. Но с тайным он глядел презреньем На мастера кровавых игр. Наморщив ноздри, с отвращеньем Обнюхивал гиену тигр. Джерси, ноябрь 1852
VII
ДОБРЫЙ БУРЖУА У СЕБЯ ДОМА
Как я счастлив, что родился в Китае! У меня есть дом, где я могу укрыться; у меня найдется, что есть и что пить; я пользуюсь всеми благами существования — у меня есть платья, головные уборы и множество украшений. Поистине, величайшее счастье выпало мне на долю.
(Цзень Чи-хи, китайский философ.) Встречал я буржуа, жрецов торговли бойкой, Не столько стоиков, сколь выдержанных стойко, Купоны режущих рантьеров-молодчин, Что действуют багром у биржевых пучин. Честнейшие дельцы! Есть и у них охрана, Как древле медный бык античного тирана, Божок барышников, свой золотой телец. Вот за кого всегда голосовал делец! Но о любой строке, что вольностью согрета, Дымя у камелька душистой сигаретой, Так избиратель наш исподтишка поет: «Вот книга вредная! Кто право ей дает Быть храброй, искренней, пока я сам так трушу? Кто Бонапарта бьет — и мне терзает душу. Конечно, Бонапарт — ничто! Но почему Об этом вспоминать, — простите, не пойму. Да, он — проныра, лжец, клятвопреступник скверный, Пират, политикан, воришка. Это верно. Он выслал Суд и Честь, он все права попрал, Орлеанистов он до нитки обобрал. Нет худшей сволочи! Но он проголосован! Я сам голосовал — и потому ни слова! Сатира на него — и на меня хула! Зачем же вспоминать, что храбрость умерла? Ведь это же намек нам, гражданам нейтральным, Что все мы струсили перед плутом нахальным! Да, мы в наручниках, — согласен. Но, — увы! — На бирже паника. Или хотите вы Другой республики, не розовой, а красной? Нет, лучше зло пресечь, — все сразу станет ясно. Пусть в императоры возводится подлец! Он лучше, чем террор, он лучше, наконец, Как говорит Ромье, чем торжество народа! Ведь он прибежище в делах такого рода. Ругать правительство — не значит ли, дразня, Грубейшим образом коснуться и меня? Слегка критиковать правительство — уместно. Но если говорят, что избиратель честный, Что мирный буржуа сказал из страха «да», Что все сплошной расчет, — нет, это клевета! Я это, черт возьми, изменой называю! Нет, кровь еще во мне взыграет боевая, Пускай сторонится меня любой смельчак! Он оскорбил меня и честный мой очаг!» Мыслитель! Если ты, клеймящий злодеянья, Отмстишь за истину в кровавом одеянье, За право, за народ задушенный, — беда! Как раз очутишься меж двух огней тогда. Жеронт себе избрал в правители Сбогара, И речь бесстрашная, исполненная жара, Зовущая к борьбе, не избежит помех: Злодейства — этого и трусости — вон тех! Джерси, ноябрь 1852
VIII
ВЕЛИКОЛЕПИЕ
1 Коль дело сделано, пора — средь угнетенья — Устраиваться нам, обставить помещенье. Надменный примем вид: позор проглочен весь; Чтобы составить «двор», все будет нужно здесь, Все, кроме совести и чести. Пусть музеи Своих зародышей нам воскресят скорее, Чудовищных своих уродцев, и пришлют. Египет! Мумии понадобятся тут. Вертепы! Жуликов побольше к нам гоните. Фальстафа дай, Шекспир! Леса, волков пришлите! Рабле, шли Грангузье, чудовище твое! Дай, Гофман, дьявола! Дай ангела, Вейо! Пусть принесут в мешке Жеронта от Скапена, Карконту от Дюма! Бальзак пришлет Вотрена. Бридуазона даст нам Бомарше, Вольтер — Фрелона своего, продажности пример. Из сада зимнего Мабиль примчит красавиц. Лесаж уступит нам Жиль-Блаза; Свифт-лукавец — Всю Лилипутию, с орлами точно моль. В притон языческий нужны ханжи; позволь Монталамбера взять, Мольер! Дай Брюскамбиля, Скаррон! Где Скарамуш, Калло? — Ну, всех добыли! Дрянь слита с мерзостью, и в сумрак ужас влит. Есть для Империи все нужное, Тацит! Где Ювенал?.. Сенат взрастет на этой скверне. 2 Гасконский лгун Дюко; Руэр, отброс Оверни; Маклак и Шейлок — Фульд; Сибур-Искариот; Парье; Бертран, пред кем трепещет патриот; Бошар — палач-ханжа, кто в тюрьмы слезы льет нам; И рядышком Барош, чье имя стало рвотным; Холопы чванные, надменные плуты, Умеющие гнуть на сто ладов хребты, Мразь гордая, пред кем Домье в восторге тает, Когда на облик форм уродливых взирает, — Вы все, кто назван здесь, признайтесь, что творцом Нарочно создан был ваш барин, чтоб с бичом Царить над Францией, вернее — над Гаити. И вы, герои клик, что денег лишь хотите; Философы, в тисках от головы до ног; Кутилы, только что отбывшие острог, — Приветствуйте ж его, сей персонаж чудесный, Правителя, что к вам слетел сквозь люк небесный Усатым цезарем и, стаей псов храним, Распознаёт людей, и щедр бывает к ним, И, как природный князь, познав свою натуру, Шлет Пуасси в сенат, Клиши — в субпрефектуру. 3 Тут практике должна теория помочь: «Свобода, родина — слова пустые. Прочь! Кто распластается, тот преуспеет вдвое. В огонь трибуны все, печать и всё такое. С дней революции у наций бред возник. Слагатели речей и делатели книг Погубят всё. Поэт — безумец буйный. Пусто На небесах; мир мертв; и ни к чему искусство; Прогресса нет. Народ? — Вздыбившийся осел. Кулак — закон. В дугу! Дубине — ореол! Не нужен Вашингтон. Да здравствует Аттила!» И сотня умников все это подтвердила. Да, пусть приходят все, чье сердце полно тьмой, С душой косящею и совестью хромой: Да, солнце их взошло, мессия их родился, В декреты, в действия и в пушки воплотился; Страна расстреляна, раздета, — спасена. Сова Измена — здесь: плодит птенцов она. 4 Везде ничтожеством взят верх. Чтоб нашу славу, Законы и права пожрать и на расправу Взять колыбель детей и предков честный гроб, Ночные хищники выходят из трущоб. Софист и солдафон крепят свои тенета. Радецкий — нос уткнул в зловонье эшафота; Дьюлай, тигровый ус, Буоль, зеленый лик, Гайнау, Бомба — все блуждают, скаля клык, Вкруг человечества, что, связанное, рвется И за права свои, за справедливость бьется: От Сены до Балкан, от Тибра до Карпат По трупам ползает тысяченогий гад. 5 Баттё и с ним Бозе, являя вкус педантский, Богатства языка внесли в словарь гигантский; В честь победителей его мы обновим. Дух человеческий! Всем пакостям твоим Исконным — имена даны по новым спискам. Так, лицемерие, с умильным взором низким, Теперь — Манжо: Христом торгует этот плут. Вновь окрещен позор: его Сибур зовут. Предательство — Мопа. Под именем Маньяна Убийство подлое вползло в сенат нежданно. Синоним подлости дан кличкой Ардуэн. Ложь — Риансе: он к нам из римских прибыл стен И запер истину в глуби ее колодца. Отныне пошлость нам звать Монлавиль придется, Свирепость — Карреле. А низость, например, Давно является за подписью «Руэр». Для проституции «принцесса» — термин прочный. О муза, всех — в словарь! Дать хочешь образ точный Суда продажного, что плещется в крови? Нетрудно: Партарье-Лафоса назови! Я кликну: «Сент-Арно!» Резня ответит: «Здесь я». И, чтобы ужаса придать для равновесья, В календарях, где был святой Варфоломей, Встал Бонапарт святой — во всей красе своей. Народ же, восхитясь, все принял, — в чем сомненья Опасны. И Париж внимает, весь — почтенье, Как льет сироп Сибур и как Тролон трещит. Племянник с дядею в дифтонг единый слит, И в наглом вензеле Берже по чьей-то воле Бульвар Монмартрский вплел меж Лоди и Арколе. Спартак — на каторге и при смерти лежит; В изгнанье Фемистокл, затравлен Аристид; Львам брошен Даниил, пророк добра и духа; И, значит, миг настал — вскрыть миллионам брюхо!
