ВОЗМЕЗДИЕ
1853
ПРЕДИСЛОВИЕ К ПЕРВОМУ ИЗДАНИЮ
1853
В Брюсселе вышло в свет искалеченное издание этой книги, которой предпосланы были следующие строки:
«Нарушение присяги — преступление.
Заговор — преступление.
Произвольный захват чужой собственности — преступление.
Подкуп государственных чиновников — преступление.
Подкуп судей — преступление.
Грабеж — преступление.
Убийство — преступление.
Прискорбное недоумение наших потомков вызовут законы, появившиеся в самых как будто бы просвещенных странах, которые в черные для Европы дни сохранили свою конституцию и казались последними священными прибежищами честности и свободы, — законы, призванные защищать такие деяния, которые по всем человеческим законам, в согласии со всеми божескими законами, во все времена именовались преступлениями.
Всемирная Справедливость протестует против этих законов, покровительствующих злу.
Пусть, однако, патриоты, защищающие вольность, и доблестные народы, которым насилие старается навязать пороки, не отчаиваются; и пусть, с другой стороны, преступники, казалось бы всемогущие, не слишком спешат торжествовать победу при виде искаженных строк этой книги.
Что бы ни делали те, кто царят у себя с помощью тирании и в других странах — с помощью угроз, что бы ни делали те, кто мнят себя властелинами народов, а на самом деле являются лишь угнетателями независимых умов, — человек, борющийся за справедливость и правду, всегда найдет способ до конца выполнить свой долг.
Всемогущество зла обречено на поражение. Мысль всегда ускользает от того, кто пытается ее задушить. Она неуловима для насилия; она скрывается то под одним обличьем, то под другим. Факел пылает; если его гасят, если его поглощает тьма, он превращается в голос, а слово погасить невозможно; если затыкают рот кляпом, речь превращается в пламя, а заткнуть рот пламени невозможно.
Ничто не может победить человеческий разум, ибо человеческий разум — это помысел бога.
В. Г.».
Эти несколько строк — предисловие к изуродованной книге — содержали обещание опубликовать ее без пропусков. Мы теперь выполняем наше обещание.
В. Г.
Джерси, 1853
NOX [1]
1 Вот срок, намеченный твоей мечтою скрытной. Проснись! Час пробил, принц! Мороз. Ни зги не видно. Почуяв, что во тьме предатели близки, Свобода, верный дог, оскалила клыки. Хотя и на цепи, но лает пес и рвется. Ждать больше незачем — вдруг умысел сорвется. Смотри, какой туман промозглый в декабре! Как хищный феодал, проснись в своей норе И сокруши врага негаданным налетом. В казармах ждут полки, чтоб стать твоим оплотом. Солдат уже вином и злобой покорён, И нужен только вор, могущий влезть на трон. Республика храпит спокойно. Тут удастся К добыче, пряча нож, в полночный час прокрасться. Зажги же свой фонарь, усмешку затая, Сейчас нарушится присяга, вор, твоя. Вскачь, кавалерия! Пехота, стройся! Грянем Свирепою ордой по выборным собраньям. Весь генеральный штаб уже сидит в тюрьме. Гони прикладами! Не бойся в кутерьме, Что наглость связана с каким-то слабым риском. Стань, рыцарь Франции, бандитом калабрийским! Смотрите, буржуа, презренные скоты, Какие демонские силы подняты, Как наш переворот сметает все и рушит. Трибуны борются за право? Их задушат! В бой, кондотьеры! В бой, наемники! Круши И саблями плашмя по головам глуши! Зачем на улицах толпятся эти люди? Открыть по сволочи огонь из всех орудий! Проголосуешь ты, наш властелин народ! Отменим право, честь! Долой закон! Вперед! Чтоб на бульварах кровь потоками хлестала, Чтобы для мертвецов носилок не хватало! Кто хочет водки, пей! Погода так мерзка, — Необходимо пить. Убейте старика, Ребенка малого! А это кто такая? Мать? Расстрелять ее! Рассейся, городская Толпа! Марай в крови лохмотья и дрожи! Париж, когда-то там рождавший мятежи, Еще почувствует, какое отвращенье Питаем мы к нему, насилье — к просвещенью! Чтил чужестранец вас? Мы сделаем умней: Привяжем ваш Париж к хвостам своих коней. Пусть издыхает, смят, разбит и искалечен! Плюй, артиллерия, ему в лицо картечью! 2 Страх и молчание господствуют. Конец. Будь славен, цезарь-вор и император-лжец! Сверкает фейерверк на мертвых баррикадах. Ворота Сен-Дени разбиты. В их аркадах Полночные костры трепещут на ветру. Почийте, павшие! Пусть, выиграв игру, В карманы денежки, а в ножны сабли прячут; Пусть банки о своих пустых подвалах плачут. Всем, кто не брезговал под кровом темноты Убийством и резней, присуждены кресты. Здесь победители танцуют, и гогочут, И мертвые тела по мостовой волочат. Пьян и свиреп солдат. Грузны его шаги. Той самой пятерней, что вышибла мозги, Он шарит по стене. Ему кабак обещан. Уводят на расстрел мужчин, детей и женщин. Поют, хохочут, пьют, бесчинствуют чуть свет. Гарцует в золоте весь генералитет. Пусть смотрят мертвые, кто пал на землю навзничь, На цезарский триумф, на этот наглый праздник! К дворцовым оргиям валом валит народ. Кровь хлещет в три ручья в домах и у ворот. И, лужи страшные с опаской огибая, Приподнял мантию судья. И всеблагая Докажет церковь нам усердие свое, Кровищи нацедив в чернильницу Вейо. Мерзавец наплевал на ваш надзор. Он весел. Прогнал он в шею вас с курульных ваших кресел. Но вы ободрились, чиновники, сейчас — Уверены вполне, что победитель вас К особой честности, конечно, не принудит; Что верной челяди Мандрен не позабудет; Что он с лихвой за все заплатит; что бюджет В его руках и вам отныне риска нет; Что, задушив закон, швырнет он напоследок Вам трапезы своей разбойничьей объедок. Сбегайтесь же к нему и славьте торжество, Простите наглую пощечину его! И если матерей, и старцев, и детишек Он убивал и в кровь замаран до лодыжек, Простритесь, ползайте пред королем воров, Слизав с подошв его запекшуюся кровь. 3 Племянник говорит: «Сверхчеловек могучий, Вождь армии земной, — С ним Слава пронеслась сквозь вихревые тучи, Трубя: «За мной! За мной!» Пятнадцать грозных лет шагал он по вселенной С заката на восток. Лобзали короли его сапог надменный. И деспот был жесток. Пускай его мечта повсюду тень простерла: Мадрид, Берлин, Москва, — Я Франции самой вонзаю когти в горло, И вот — она мертва. Недавно Франция так гордо, так сурово К священной цели шла. А я скручу ее веревкою пеньковой, Раздену догола. Я с дядей поделил историю на главы. Задача решена Не им, а только мной! Ему — фанфары славы, Мне — толстая мошна. Мне служит имя, чьей блистательной зарницей Я с колыбели пьян. Я — карлик, он — гигант. Пускай ему страница — Мне форзац и сафьян. Вцепиться только бы! Стать сразу господином! Нам вместе суждено Всплыть на поверхности движением единым Или пойти на дно. Я — филин, он — орел. И вот он в когти схвачен. Я — низок, он — высок. Я годовщины жду. И выбор мой удачен: Свершится! Дайте срок! Закрыв лицо плащом, я подымаюсь прямо Или крадусь, как тень. Всем ясно, кажется, как много будет срама В тот светозарный день. И вот клыки уже тихонько заскрипели В предчувствии врага. Спи крепче, Франция, на лавровой постели! Ты так мне дорога!» И вот, виясь ужом, чтоб со стеною слиться, Он пробрался на двор И тусклый свой фонарь от солнца Аустерлица Зажег, полночный вор. 4 Ты вовремя пришел. Забыли о привычке В пух разорять князей танцорки и певички. Революционный пыл — лишь скуку вызвал он Сегодняшних Памел, вчерашних Жаннетон. Недавний Дон Жуан проснулся Гарпагоном, Чей тощий кошелек не отличался звоном. Дома игорные пустели. Спор газет С исповедальнями свел клириков на нет; От срочных векселей, посыпавшихся градом, Былая набожность глядела тусклым взглядом. Дрожал и жмуриться не поспевал Маньян, И в церкви слышал смех смущенный Равиньян, И кровных рысаков распродавали шлюхи. Пришлось красавицам средь этакой разрухи Знаваться с клячею унылой и хромой, Трусить за тридцать су в полночный час домой. Ползло отчаянье по стогнам Вавилона… Но ты пришел, кулак! Ты поднялся, колонна! Все здравствует, живет. Порядок мира тверд. У фигурантки есть рачительный милорд. Все счастливы: гусар, святоша и мошенник. Запели девочки, им подтянул священник. Возвеселимся же! Поздравим всех и вся! Сойдутся старички, лист подписной неся, Под пудрой и в жабо, к Мандрену на крылечко. Фальстаф заварит пунш, Тартюф затеплит свечку. А барабаны бьют. А во дворце сумбур. Торопятся Парье, Монталамбер, Сибур. Тролон — их лейб-лакей, Руэр — их обер-шлюха. По части совести тут беспросветно глухо. Слуга причастия и наглый банкомет — Все приосанились. Любой открыто жмет. Всех каторг и галер достойное собранье! Но, в глубине души себя считая дрянью, Стремятся к одному — лишь бы в сенат пролезть. Верзилу цезаря опутала их лесть. И цезарь в центре сел. Хвост веером распущен. «Ну что же, господа? Мы станем всемогущи, Христовым именем, как иезуит, клянясь! Пусть это дурачье поверит слепо в нас, — Наш вензель золотой везде восторжествует». Пусть барабаны бьют, горнисты в трубы дуют! Гнусавьте ектеньи, священники! У врат Убежищ господа, любимого стократ, Хоругви в вышину! Победа! Громче трубы! Теперь, сударыни, прошу взглянуть на трупы! 5 Где? Всюду. Вон дворы, задворки, рвы, мосты, Канавы, где Мопа прополоскал бинты; По братским кладбищам, по ямам безобразным, По улицам кривым, по тротуарам грязным Вповалку брошены… Гремят по мостовой Фургоны черные, и мерзостный конвой Сопровождает их от Марсового поля. И шепчется Париж о непосильной боли. Стань заново, Монмартр, страдальческой горой, Для новых мучеников сень свою открой — Для всех расстрелянных, зарубленных, убитых, Зарытых заживо и вовсе не зарытых! Подлец их выставил открыто напоказ, — Не испугался он стеклянных этих глаз, Полуоткрытых ртов, кровоподтеков черных — Под небом грозовым, на пустырях просторных. Смотри же! Вот они, до ужаса кротки. Их искромсал свинец, вспороли их штыки, Под ветром, под дождем их сучья исхлестали. Лежат рабочие предместий, что восстали. В обнимку с богачом бедняк лежит, гляди! Младенца мертвого прижала мать к груди. Красотка мирно спит с лиловыми губами. Седые, русые — все свалены рядами, Бок о бок, как пришлось, в посмертной тесноте, Задумчивы одни, и безмятежны те. Но уравняло тех и этих злодеянье; И звезды льют на них безгрешное сиянье; И молча ищет здесь при наступленье дня Невозвратившихся несчастная родня, И весь народ глядит на этот поиск тщетный… А ночь декабрьская долга и беспросветна, — Она расстелит им туманный саван свой. И вечер, вечный страх теснины гробовой, Торопится уйти, затрепетав от страха При виде бедного, оплеванного праха. Но если мертвецов оплакали в домах, Здесь ветер северный им бьет в лицо впотьмах, Да стужа гонит их в далекую дорогу… Так что же, мертвые, расскажете вы богу? Когда ты поглядишь на груды этих тел, На мертвецов, чей взор до звезд не долетел, Тебе покажется, что в странствии безмерном Им радость предстоит, что на суде посмертном Все убиенные проснутся в должный срок, И дрогнет Бонапарт, переступив порог, Предстанет господу с душой своей двуликой, И каждая из жертв пройдет пред ним уликой. Монмартр, глухой загон! Ты сумрачен и тих. Бегут прохожие от страшных стен твоих. 6 Чрез месяц этот шут вошел в собор при звоне Больших колоколов и в волнах благовоний. Не опуская глаз, мадонне он предстал. Епископ митрою торжественной блистал, Как в белом саване, в безгрешном облаченье В алтарной глубине с улыбкой всепрощенья Распятый грешную толпу благословил. И негодяй Христу позор свой предъявил. Как волк, которому кровавый ужин сладок, Он, закрутив усы, сказал: «Я спас порядок. Я сонмам ангельским как равный предстаю. Я спас религию, династию, семью». И в дьявольских очах, не чувствующих срама, Блеснула влага слез… А вы, колонны храма, Ты, круча Патмоса, где плакал Иоанн, Ты, пламеневший Рим, когда Нерон был пьян, Ты, ветер, дувший вслед Тиберию-тирану На Капри, ты, заря, проснувшаяся рано, Ты, северных ночей немая чернота! Признайтесь, что палач не превзошел шута! 7 Ты, море, бьющее о скалы, Где я сложил крыло, усталый, Где побежден, но не разбит, — Что в неумолчном нетерпенье, В блестящих брызгах, в мрачной пене Мне вечный голос твой трубит? Ты здесь бессильно. Бейся тщетно, За валом вал гони несметный, Позволь мне грезить и страдать. Увы! Все волны в океанах Не смоют пятен окаянных, Не смогут мертвых обрыдать! Я знаю: чтоб меня рассеять, Чтобы печаль мою развеять, Ты говоришь: «Смирись, поэт!» Но ты само бушуешь гневно. Что значит этот гул вседневный? В нем только соль, в нем грязи нет. Ты в мощь свою безумно веришь. Ты обожанье наше меришь Огромной мерой волн крутых. Ты в мирный день полно лазури. Ты брызгами священной бури Смываешь сотни звезд златых. Меня ты учишь созерцанью, Показываешь волн мерцанье, И мысов блеск, и мачт стволы, И гребни волн, что, нарастая, Белы, как белых чаек стая На выступе крутой скалы, И за рыбачкой босоногой — В лазури парус одинокий, И труженика моряка, И пену в яром наступленье, И все твое благоволенье, И весь твой гнев издалека. Ты говоришь: «Усни, изгнанник; Кинь в волны посох, бедный странник; Залей огонь, смири свой стон; Отдай мне душу без возврата! Я убаюкало Сократа, Со мною кроток стал Катон». Нет! Уважай чужую горечь! Ты дум моих не переборешь, Не устранишь свершенных зол. Мое отчаянье мне ближе. Дай волю мне. Я ненавижу Твой праздный, дикий произвол. Ведь это ты, на горе людям, Вступило в заговор с бессудьем И, как презренная раба, Несешь в Кайенну, на понтоны, Людские семьи, сонмы, стоны, Судов пловучие гроба! Ведь это ты несчастных гонишь, И в черной пропасти хоронишь Всех наших мучеников ты! Там в смрадных трюмах нет соломы. Там только пушки мечут громы, Распялив бронзовые рты. И если эти люди плачут И скорбь свою в лохмотьях прячут, Ты тоже тайный их палач. Ты стало скаредным и жадным, Ты шумом слитным и нескладным Глушишь навеки этот плач! 8 О всем, что видела, история расскажет — И тотчас на ее ланиты краска ляжет. Когда очнется вновь великий наш народ, Чтоб искупительный свершить переворот, Не покидай ножон, кровавый меч возмездья! Не подобает нам одушевляться местью, Чтобы предателя прогнать в пределы тьмы. К урокам прошлого прислушаемся мы. Воспоминанья в нас тревогу порождают: Жандармы с саблями, глумясь, сопровождают Тележку черную под барабанный бой. Толпа кричит: «Казни!» На улице любой, На крышах, на мостах — людских голов плотина. На Гревской площади сверкает гильотина, Ударил нам в глаза ее косой резак. Виденье мрачное стоит у нас в глазах! Мы утверждали мир. Мы шли неколебимо. У каждого был труд почетный и любимый. Поэт о людях пел. Трибун их звал вперед. И эшафот, и трон, и цепи в свой черед — Все разрушалось в прах. Исчезли злость и горе. Мы твердо верили, что с пламенем во взоре Все человечество за Францией следит. И вот явились те. Явился он, бандит, Он, воплощенное бесчестие. И сразу Распространил пожар, мучительство, заразу Наживы рыночной, и подкуп, и обман, Швырнул в грядущее горсть мерзостных семян. И милосердие, исполнено боязни, Дрожит от этих слов ужасных: «Мщенье! Казни!» Щетинится мое разбитое крыло; Меня в грядущее раздумье увело. Изгнанник, весь в крови от придорожных терний, Закрыл я лоб рукой, бездомный, в час вечерний. Встань, ясноокая, в день славного труда, Встань, Революция! Но только никогда В ответ на пылкое твое негодованье Ты Человечности не отвергай воззванья! Когда, перед тобой поверженная ниц, Вновь попытается она прикрыть убийц, Будь к ней почтительна, забудь веленье гнева, Призыву матери внемли покорно, дева! Ты, юный богатырь, ты, сеятель и жнец, Ты, богом посланный глашатай и гонец, Скосивший в краткий срок невзгоды вековые, Бесстрашный, праведный, явившийся впервые, Как некий великан, достойный римских дней, С Европой дравшийся, сломавший троны в ней И королей в бою швырявший друг о друга, Ты, будущих веков предтеча и порука, Свободы верный страж, воздвигнувший Террор, Необходимости карающий топор, Ты, горн, пылающий для будущих столетий, Таким и будь вовек, год Девяноста Третий! А в будущем ничто сравнить с тобой нельзя. Ты шел в истории, пылая и разя; Но, сам родившийся из недр того режима, Где все от ужаса лежало недвижимо, Воспитанный в тисках, сам не волён в себе, Дитя монархии, ты в яростной борьбе Лил кровь, как и она. Ее столетний ужас, В твоем палачестве невольно обнаружась, Казнил Людовика и уничтожил трон, Но над тобой самим царем остался он. Благодаря тебе, мы, первенцы свободы, Иное поняли за прожитые годы. Мы верим: мирный труд во Франции царит, В ней пламенник любви немеркнущий горит. Лишь братство чистое, лишь слово христианства Начертаны в сердцах, что знают постоянство: «Любите ближнего». Мы братья! Наша мысль Недаром ринулась в такую даль и высь Она ведет вперед, она благословляет И кротость высшую и в гневе проявляет. Лишь в этом явственен ее открытый лик. Быть победителем — нетрудно. Будь велик! Схватив предателя с лицом белее мела, Мы правый приговор ему подпишем смело: Презренье, но не казнь! Забудь, народ, скорей, Навеки упраздни забавы королей; Не надо виселиц, кровавых плах и пыток. Грядущим племенам предвозвещен избыток Согласья, радости, немеркнущей любви, Простершей каждому объятия свои. Для каждого, кто жив, прощение возможно. Иль ради личности столь малой и ничтожной Потухнет на земле великая заря? Иль не было Христа, или Вольтер был зря? Иль после всех трудов и всех усилий века Нам не священна жизнь любого человека? Или достаточно мгновенных пустяков, Чтобы свести на нет труд двадцати веков? Суд должен быть суров, но суд не жаждет крови. Пускай не судят нас за казнь еще суровей; Пускай не говорят, что ради твари той Косоугольный нож, рожденный темнотой, Разбитый в феврале сорок восьмого года, Из грязи палачом воздвигнут в честь народа, Что опустился он меж красных двух столбов Под небом, полным звезд, дарящим нам любовь! 9 Ты Ювенала жгла своей свирепой лавой, Недвижный Данта взор ты осеняла славой, О муза Ненависть! Явись ко мне сейчас! Встань над империей, которая, кичась, Победу празднует! Явись! И я успею Вбить ей позорный столб, слагая эпопею. Джерси, ноябрь 1852
Книга первая
«ОБЩЕСТВО СПАСЕНО»
I
«О родина! Когда без силы…»
О родина! Когда без силы Ты пред тираном пала ниц, Раздастся песня из могилы В ответ на стоны из темниц! Изгнанник, стану я у моря, Как черный призрак на скале, И, с гулом волн прибрежных споря, Мой голос зазвучит во мгле; И эти яростные звуки Вокруг сиянье разольют, Как чьи-то пламенные руки Мечами сумрак рассекут; Как громы, грянут на колонны, На глыбы неподвижных гор, Чтоб, светом молний озаренный, Затрепетал тревожно бор; Как некий колокол гудящий, Угрюмых воронов вспугнут И на могилах стебель спящий Дыханьем вещим шелохнут! Я крикну: «Горе беззаконным — Насильники, убийцы — вам!» И воззову я к душам сонным, Как вождь к смутившимся бойцам. И верю: откликами встретят Набат моих суровых слов; Когда ж живые не ответят, — Восстанут мертвые на зов! Джерси, август 1853
II
ТУЛОН
1 В те времена попал приморский этот город Под иго англичан, властителей морских, Террором был казнен и пушками распорот, Но не сдавался, не притих. Что каждодневный страх, что ужас полунощный, Что гром грохочущий и не дающий спать! Сбив когти Англии, его клешнею мощной Взяла Республика опять. На рейде заперты разбитые фрегаты. Знамена славные изодраны пальбой. Над батареями клубится дым косматый. Еще не кончен правый бой. Рычащие форты, горящий в бочках порох, Крушенье брандеров, багряный блеск воды, Кривой полет ядра в заоблачных просторах, Подобный гибели звезды… Мрачна история! И в той главе блестящей, Меж смятых амбразур и раскрошённых мачт, Звучат свистки команд, ревет снаряд летящий, Не молкнет гул, не молкнет плач. О Франция! Тогда ты волновала страны Чудесным отзвуком мятежной правоты, На тигров и пантер, что выслали тираны, Львов снаряжала драться ты. Тогда бойцы твоих четырнадцати армий Взошли на горный кряж, проплыли океан. Ты знала сто побед. И на любом плацдарме Рос выше неба великан. И зори над тобой так явственно вставали! Безвестных удальцов так подняла война! И шли они вперед. И трубы воспевали Их молодые имена. Лишь молодость несли тебе они в подарок, Крича: «Свобода! Смерть тиранам! Победим Или умрем!» Огонь их вечной славы ярок, В дыханье бури невредим. 2 Сегодня город стал отверженной клоакой Для всех, кто озверел от низости и зла, Для каждой гибели, для тленной дряни всякой Грязь во все щели заползла. Клятвопреступникам, монетчикам фальшивым, Всем, кто обвешивал, кто подбирал ключи, Грабителям лесным, кто горло за гроши вам Полосовал в глухой ночи, — Всем наступает час неумолимой кары: Не околпачат суд, не избегут суда, — Пират, убийца, вор — и молодой и старый — Все будут брошены сюда. Кто из дворца придет, кто из трущобы грязной Всем леденящая рука прикажет: «Встань!» — Чтоб на спину влепить клеймо печати красной, Сожмет ошейником гортань. И только что заря восходит в тусклом дыме, Их океан зовет: «Вставай! Настал черед!» И кажется, что цепь, проснувшаяся с ними, Скрежещет: «Вот и я! Вперед!» Они идут гуськом, и топчутся неспешно, И, разобрав впотьмах лопаты и кирки, Влачат на спинах знак кровавый и кромешный, Безумны, немощны, мерзки. Босые, в колпаках, надвинутых на брови, Со взглядом мертвенным, изнурены с утра, Бьют камни, роют рвы, с рук не смывают крови, — Сегодня, завтра, как вчера… Дождь, солнце, снег, туман не принесут пощады. Июнь или январь — недвижен их удел. Постелью служит им сырой настил дощатый, Отрадой — память мокрых дел. По вечерам, когда надсмотрщики по спискам Все стадо на понтон попарно приведут, Раздавлены вконец, дрожат во мраке склизком, А спины новых палок ждут. Они не видят дня, они не спят ночами, Полумертвы во сне, не дышат по утрам. И все их скотское исхлестано бичами, И все людское душит срам. 3 Тут подвиг низости свидание назначил, Герой и каторжник убежище найдут. В Тулоне некогда дорогу дядя начал — Племянник должен кончить тут. Что ж, негодяй, живи! Тебя горой раздуло, Солдата славного изобрази живей. Чугунное ядро, что забивал он в дуло, К ноге приковано твоей! Написано по прибытии в Брюссель,
12 декабря 1851
III
«Смотрите, вот они…»
Смотрите, вот они: ханжи, исчадья тьмы. Ругаясь и плюясь, орут они псалмы. Как мерзок этот сброд! Он делает газеты; Он расточает в них проклятья и советы, Гоня нас плетью в рай. Собрание писак! Для них душа и бог — предмет словесных драк, Глупейших диспутов, как в древней Византии. Опасные шуты! Растленные витии! О, как их заклеймить сумел бы Ювенал! Газеты им нужны, чтоб мир о них узнал. Там некая вдова пописывает что-то, — Ведь мокрохвостых птиц всегда влечет в болото. Они вершат свой суд; судьей в нем — изувер, А подсудимые — Паскаль, Дидро, Вольтер. Мыслители вредны, святошу мысль стесняет, Полезней — Эскобар. И почта рассылает Заплесневелый вздор по адресам невежд. Наш век сомнений, век исканий и надежд Они, как прачки, трут с усердием и пылом Поповским щелоком, иезуитским мылом. Газетку их, где яд позеленил слова, — Ее, одну ее читает Егова. Они, здесь, на земле, хвалу слагая хором Церковным пошлинам, налогам и поборам, Погоду делают и там, на небесах. Страж, с огненным мечом стоящий на часах, Спешит открыть врата им в райские селенья; С рассветом, — птичьего еще не слышно пенья, Когда заря едва рождается, когда Она, взглянув на мир, краснеет от стыда, Они уж лезут вверх, друг друга оттирая; И там, вскарабкавшись, суют в преддверье рая Апостолу Петру бесстыжий свой листок — Письмо создателю. И кажется, что бог — Всего приказчик их, к тому же нерадивый. И революции, и ветры, и приливы — Им все не по нутру, предвечного хуля За то, что светит свет, вращается земля И мыслит человек, скрепляют опус гадкий Они, как сургучом, церковною облаткой. Наверно, ни один высокородный князь, Который вывален был из кареты в грязь, Не мог бы так честить неловкого возницу. И бедный Саваоф, прочтя одну страницу И видя, как он глуп, мечтает, оробев, Забиться в уголок, пока гремит их гнев. Они низвергли Рим, могли б разрушить Спарту… И эти шельмы льнут сегодня к Бонапарту. Брюссель, январь 1852
IV
УБИТЫМ 4 ДЕКАБРЯ
Итак, всем вам покой дарован властелином… Еще недавно вас полетом соколиным Манили вдаль мечты… Любовь и ненависть и вам, простые люди, Воспламеняли кровь… Дышали вольно груди, Кричали громко рты. Друг друга знали вы навряд ли… Ваши лица Мелькали в полумгле на улицах столицы, Где бьет людской прибой. Куда-то вас влекли вздымавшиеся волны… Но были вы одной и той же думой полны, Дорогой шли одной. Пылающий ваш мозг стремился к тайной цели… Быть может, Тюильри разрушить вы хотели, Быть может — Ватикан. Свободомыслию вы возглашали: слава! Ведь в пламенный наш век душа любая — лава, Любой народ — вулкан. Любили вы… И боль и грусть владели вами. Порою вам сердца сжимала как клещами Неясная тоска. Под натиском страстей, их яростного шквала, Душа, как океан, порою бушевала, Бездонно глубока. О, кто б вы ни были: отважны, безрассудны И юны, иль, пока вы шли дорогой трудной, Согнула вас судьба, Несла ли вам она надежду, радость, горе, — Вы знали вихрь любви, вы знали скорби море, Покуда шла борьба. Убиты в декабре, безмолвны, недвижимы, Во рву лежите вы, ничем уж не томимы, Прикрытые землей. Уже растет трава над вами… Крепче спите В могилах, мертвые! В гробах своих молчите! Империя — покой. Джерси, декабрь 1852
V
ЭТА НОЧЬ
Он в Елисейском был. Друзей с ним было трое. Окно светило в ночь, снаружи — золотое. Момента нужного, за стрелкою следя, Он ждал, задумчивый. Он именем вождя Мечтал бандита скрыть: Картуша — Бонапартом. Удар предательский он наносил с азартом, Но ждать умел, дрова в камине вороша. И вот что он сказал, изменничья душа: «Мой тайный замысел свершится непреложно; Варфоломеева и нынче ночь возможна: Париж при Карле спал и снова спать залег. Законы все в один вы сложите мешок И в Сену кинете: часы теперь безлунны». О мразь! О байстрюки распутницы-фортуны, Плод случки мерзостной коварства и судьбы! Лишь из-за вас мой стих взлетает на дыбы И сердце гневное в груди моей мятется, Как дуб, что с бурею в лесу глубоком бьется! Покинув дом Банкаль, пошли, таясь в тени, Арно — шакал, Мопа — картежный вор, Морни; При виде тройки той, зловещей и порочной, Колокола церквей, вещая час полночный, Бесплодно силились изобразить набат; «Держи убийц!» — шел крик с июльских баррикад; Проснувшись, призраки былых расправ кровавых Персты направили на хищников лукавых; И песнь Марсельская опять лила с высот Свой боевой призыв: «К оружию, народ!» Но спал Париж. И вот на набережных черных, На черных площадях ряды солдат покорных Возникли; янычар привел своих Рейбель, Экю и водкой в них разжегши бранный хмель; Дюлак своих привел, и Корт — за Эспинасом; И с патронташами, пьянея с каждым часом, Полк за полком идут с угрозою в глазах. Шагают вдоль домов почти что на носках, Бесшумно, медленно… Так в джунглях тигр крадется И, когти выпустя, в добычу вдруг вопьется. И ночь была глуха, и спал Париж — как тот Орел, что в сеть ловца уснувший попадет. Вожди, с сигарами в зубах, рассвета ждали. О, воры, шулера, бандиты! В генерале Убийца скрыт — в любом! На каторгу их всех! В былые дни судья казнил за меньший грех: Живьем сожгли Вуазен; Дерю был колесован. Париж воззваньями презренными заплеван; И, озаряя их и наглых трусов рать, Восходит новый день. И ночь спешит бежать, Сообщница убийц, в своей туманной шали, Засунув за корсаж те звезды, что блистали Из мрака, — тысячи сияющих светил; Так девка, продавать привыкшая свой пыл Преступникам, бежит, одежду чуть накинув, От «гостя» получив горсть золотых цехинов. Брюссель, январь 1852
VI
ТЕ DEUM 1 ЯНВАРЯ 1852 ГОДА[2]
Твоя обедня, поп, из-под команды «пли» Яд богохульный точит. Смерть за твоей спиной, на корточках, в пыли, Прикрывши рот, хохочет. Трепещут ангелы, пречистая в раю От слез изнемогает, Когда о пушечный фитиль свечу свою Епископ зажигает. Ты тянешься в сенат, — и сан возвышен твой, И жребий твой приятен, — Пускай, но выжди срок: не смыты с мостовой Следы зловещих пятен. Восставшей черни — смерть, властителю — хвала Под хриплый хохот оргий. Архиепископ, грязь на твой алтарь вползла, Заболтанная в морге. Ты славишь господа, всевышнего царя. Струятся фимиамы. Но с росным ладаном мешается не зря Тлен из могильной ямы. Расстреливали всех — мужчин, детишек, жен. Ночь не спала столица. И у соборных врат орел свинцом сражен, — Здесь коршун поселится. Благословляй убийц, бандитов славословь. Но, вопреки всем требам, Внял мученикам бог! За жертвенную кровь Ты трижды проклят небом. Плывут изгнанники, — причалят там иль тут, В Алжир или в Кайенну. В Париже Бонапарт остался, но найдут И в Африке гиену. Рабочих оторвут от мирного труда, Крестьян сгноят расправой. Священник, не ленись и погляди туда, Налево и направо! Твой хор — Предательство, твой регент — Воровство. Христопродавец хитрый, Ты в ризы облачен, но срама своего Не скроешь и под митрой. Убийца молится, протиснулся вперед, Патронов не жалеет. Что в дароносице — сам черт не разберет, Но не вино алеет. Брюссель, 3 января 1852
VII
AD MAJOREM DEI GLORIAM [3]
«Поистине, наш век странно чувствителен. Неужели воображают, что пепел костров совершенно остыл? Что не найдется хотя бы крошечной головни, чтобы зажечь пук соломы? Безумцы! Называя нас иезуитами, они думают оскорбить нас! Но эти иезуиты хранят для них цензуру, кляп и огонь. И когда-нибудь они станут владыками их владык»
(Отец Роотан, генерал ордена иезуитов, на конференции в Кьери) Сказали: «Победим и станем властью массам. По тактике — бойцы, священники — по рясам, Мы уничтожим честь, прогресс, права, умы. Из лома сложим форт, засев, захлопнем двери, И, для спокойствия, с рычащих суеверий, Как бы с угрюмых псов, намордник сдернем мы. Да! Эшафот хорош; война необходима; Невежеству — почет, и нищета терпима; Трибун заносчивый пускай в аду горит; Обрящет лишь болван архангельские крылья. И наша власть, как власть обмана и насилья, Отцу завяжет рот, ребенка одурит. Слова, которыми стегать эпоху будем, Как хлопья с кафедры глаза залепят людям, И вмиг оледенят несмелые сердца, И в них любой росток полезный заморозят; Потом, как в землю снег, уйдут. И пусть елозят, Пусть ищут: не найдут начала и конца! Лишь холод сумрачный сгустится над сердцами, — И тут погасим мы, убьем любое пламя. А крикнет кто-нибудь французам новых дней: «Свободу бы вернуть, как деды сбить бы цепи!» — То внуки осмеют, кто в нашем рос вертепе, Свободу мертвую и мертвых дедов с ней. На нашем знамени сверкнет из пышных складок: «Семейство, Собственность, Религия, Порядок». А коль на помощь нам придет разбойник вдруг, Язычник, иль еврей, иль корсиканец, — в зубы Взяв нож, в кулак фитиль, — кровавый, подлый, грубый, Клятвопреступник, вор, — ему мы скажем: «Друг». Твердыни захватив, для всех недостижимы, Мы будем управлять, надменны, страшны, чтимы. Что нам в конце концов Христос иль Магомет? Мы служим, всё гоня, одной лишь цели: властвуй! А коль наш тихий смех пройдет порой над паствой, — В глуби людских сердец дрожь пробежит в ответ. Мы спеленаем дух в тиши и тьме подвала. Поймите, нации: нет выше идеала, Чем раб египетский, вертящий колесо. Да здравствует клинок! Прочь, право! Прочь, наука! Ведь что такое мысль? Развратнейшая сука! Вольтера — в конуру! На каторгу Руссо! В расправах с разумом у нас богатый опыт. Мы в ухо женщинам вольем отравой шепот, Понтоны заведем, и Шпильберг, и Алжир. Костры угашены? Мы их опять навалим. Нельзя людей сжигать? Хотя бы книги спалим. Нет Гуса? Вытопим из Гутенберга жир! Тогда в любой душе повиснет сумрак мглистый. Ничтожество сердец — основа власти истой. Все, что нам хочется, мы совершим тишком — Чтоб ни взмахнуть крылом, чтоб ни вздохнуть не смели В неколебимой тьме. И нашей цитадели — Стать башней черною во мраке гробовом. Мы будем царствовать над чернью, над ползущей. Возьмем подножьем мир. Мы станем всемогущи. Все наше — слава, мощь, богатство, дух и плоть. Без веры, без любви — мы всюду властелины!..» — Когда б вы заняли орлиные вершины, Всех вас оттуда бы я смёл! — речет господь. Джерси, ноябрь 1852
VIII
МУЧЕНИКУ
В «Анналах пропаганды веры» читаем:
«Письмо из Гонконга (Китай) от 24 июля 1852 г. уведомляет нас, что г. Бернар, миссионер в Тонкине, был обезглавлен за веру 1 мая сего года.
Этот новый мученик, родившийся в Лионской епархии, принадлежал к Обществу зарубежных миссий. В Тонкин он уехал в 1849 г.».
1 Великая душа, подвижник! Ниц пред ним! Он мог бы долго жить: он умер молодым, Но мерил жизнь не цифрой года. Он был в том возрасте, когда цветет мечта, Но созерцал лишь крест распятого Христа, Ему сиявший с небосвода. Он думал: «Это — бог прогресса и любви; Глядя на лик Христа, в нем луч зари лови; Христос улыбкой был кротчайшей. Коль умер он за нас, я за него умру; Себе опорой гроб его честной беру, Спеша к нему на зов сладчайший. В его доктрине — глубь небесная. Рукой, Как бы отец — дитя, ведет он род людской И жизнь дает людскому роду. Он у тюремщиков, залегших спать, в ночи Берет из-под голов тюремные ключи И дарит узникам свободу. Но там, вдали, живут иные племена, Кому неведом он. И доля их страшна: Влачась, они волочат цепи И, в жажде божества, проводят жизнь, слепцы, В бесплодных поисках. Они — как мертвецы, Что дверь хотят нашарить в склепе. Где их закон, их цель, их пастырь? Им — бродить. Им — по неведенью быть злыми. Не делить Победы над коварством ада… К ним, к ним! Покинув гроб господень, их спасти!.. О братья! К вам иду — вам бога принести И голову мою, коль надо!» Спокойный, помнил он, в смятенье наших лет, Слова к апостолам: «Несите всюду свет, Костров презрите пламень рдяный!» — И тот завет, что дал в последний миг, скорбя, Христос: «Любите все друг друга! И, любя, Мне уврачуете вы раны». Он знал, что долг его — развеять светом ночь, Отставших обратить к прогрессу и помочь Их душам выбраться на воздух. И он направился сквозь бури по волнам В страну кровавых плах, и черных дыб, и ям, Свой твердый взор покоя в звездах. 2 И те, к кому он плыл, зарезали его. 3 О, в эти дни, когда из тела твоего Сложили варвары убранство эшафоту, И меч обтер палач, отправя торжество, И с ногтя кровь твою стирает, сквозь зевоту, О плаху; в эти дни, когда святую кровь Лизать приходят псы, и мухи вереницей Ползут в твой черный рот, как в улей, и на бровь Садятся и жужжат в зияющей глазнице, И голова твоя, без век, уставя взгляд, На мерзкий вздета кол, висит в безмолвье строгом, И каменный по ней под хохот хлещет град, — У нас, о мученик, твоим торгуют богом! Украден у тебя, о мученик, твой бог, Мандрену сбыт… К чему твой подвиг небывалый? Все те, кого стихарь, как и тебя, облек, Стремясь в сенаторы и выше — в кардиналы, Все пастыри, ища себе дворцы добыть, Кареты и сады, где летом меньше зною, И золотить жезлы, и митры серебрить, И попивать винцо у огонька зимою, — Все продали Христа! Бескровна и бледна, Глянь, голова, сюда? Кому твой бог запродан? Пирату, чья рука убийством клеймена, Но сыплет золотом, он по дешевке отдан! Бандиту проданы за мерзкий кошелек Евангелье, закон, алтарь, святое слово, И правосудие, чей светел взор, хоть строг, И даже истина — звезда ума людского! Живые в кандалах и трупы в глубях вод; Подвижники, кого настиг удар кинжала Иль пасть изгнания; рыдания сирот; Священный траур вдов — все им товаром стало! Всё! Вера, клятва та, что принял бог; тот храм, Куда ты в смертный миг стремился — introibo! — Все продано! Стыд, честь… Простри на этот срам, О мученик, твой взор, где мрак могилы!.. Ибо[4] Здесь дароносицы с дарами продают, Здесь продают Христа, в рубцах от бичеваний, И пот его чела предсмертный продан тут, И гвозди из его пречистых стоп и дланей! Они разбойнику, что стал им первый друг, Распятье продают с его надмирным блеском, И слово божие, и ужас смертных мук, — Твои ж терзания кладут они довеском! По стольку-то за бич, по стольку-то за вскрик, — О цезарь, — за «аминь», за хор, за «аллилуйю», За тот кровавый плат, каким обтер он лик, За камень, где главу склонили неживую. В продаже — зелень пальм, что стлал пред ним народ, И рана от копья, и взор у смертной грани, И агонии стон, и приоткрытый рот, И скорбный вопль его, вопль: «Ламма Савахфани!» В продаже гроб святой, и неба темнота, И с хором ангелов небесная пучина, И мать бессильная, что, стоя у креста, Не смела глаз поднять, чтоб не увидеть сына! О да! Епископы, святые торгаши, Шуту преступному, Нерону, властелину, Кто меж предателей хихикает в тиши, Тразея растоптав и обнимая Фрину, Пирату, кто убил прикладами закон, — Наполеону (да — Последнему!), чей жалкий, Свирепый дух вдвойне победой опьянен, Хорьку в курятнике и борову на свалке — Христа запродали, — о мученик, пойми! — Христа, кто над землей, печальный и покорный, Улыбкой кроткою сияя над людьми, Извечно кровь струит с высот Голгофы черной! Джерси, декабрь 1852
IX
ИСКУССТВО И НАРОД
1 Нам искусство — радость, слава; Блещет в буре величаво, Светит в выси голубой, На челе горит народа, Словно яркий луч восхода, Разогнавший мрак ночной. Это — песня всем на диво, Дар душе миролюбивой, Песня города лесам, Песня женщине мужчины, Выход общий и единый Всем душевным голосам. Это — помысел наш новый, Разбивающий оковы! Самый кроткий из владык! Рейн, как Тибр, ему угоден! Раб-народ лишь в нем свободен, А свободный им велик! 2 О народ непобедимый Франции моей любимой, Песню мира громко пой! Братский голос твой сердечный, О народ великий, вечный, — Зов надежды мировой! Пой, народ, с утра, с зарею. Пой вечернею порою. Веселит работа кровь. Высмей век свой устарелый! Громко пой свободу, смелый, И тихонько пой любовь! Пой Италию святую, Польшу, кровью залитую, Полумертвый венгров край, Пой Неаполь, слезы льющий… О тиран! Народ поющий — Это лев рычащий, знай! Париж, 7 ноября 1851
X
ПЕСНЯ
Дворцовой оргии беспечные обжоры, Рты распорол вам смех, вино туманит взоры. Кадите цезарю, прославьте выше звезд, Распейте кипрское, стыд расплескайте тоже, Пожалуйте к столу, предатели! И все же Мне истина дороже, Хоть хлеб ее и черств. Пузатый биржевик! Наворовал ты денег. Ты плотно ужинал и здравствуешь, мошенник, Приятель всех иуд, шпиков, жандармов, шлюх! Пусть плачут бедняки под грязною рогожей, — Ешь, сколько хочется, гуляй, дыши! И все же Мне честь моя дороже, Хоть хлеб ее и сух. Бесчестие клеймо прочней проказы выжжет. Солдаты кончили с Монмартром. Кровь с них брызжет. Мундиры их в крови, и пьяно их питье. В казармах дым столбом: крича, качаясь, лежа, Пьют, чокаются, жрут, целуются… И все же Зов славы мне дороже, Хоть горек хлеб ее. Вчера предместья шли в святом негодованье. Сегодня спят рабы. Сегодня нищей рвани Измена грезится за медный грош. Свиреп Кандальный хохот их и рев, на лай похожий, В честь императора столь щедрого… И все же Мне на земле дороже Свободы черный хлеб. Джерси, декабрь 1852
XI
«Я знаю: будут лгать…»
1 Я знаю: будут лгать, отыщут сто уверток, От правды ускользнут, от рук ее простертых, Начнут все отрицать: «Не я, а он — вон тот!» Так встаньте за меня вы, Дант, Эсхил, пророки! Надежно выкованы строки. Преступник, схваченный за горло, не уйдет. Для нераскаянных закрыл я книгу эту, История в глазах поэта Всеобщей каторгой встает. Поэт не молится, не грезит бесполезно, Он ключ Консьержери несет в руке железной, Он всех преступников зовет на грозный суд. Тут принцев и господ, как жуликов, обыщут, Тут императора освищут; Тут Макбет, — негодяй, а Цезарь — шулер тут. Крылатых строф моих не размыкайтесь узы! Пускай пылающие музы Всех арестованных сочтут! 2 А за тебя, народ, настанет срок расплаты! Лжет ритор, что поэт, как серафим крылатый, Не знает про Мопа, про Фульда и Морни И созерцает звезд блаженное сиянье… Прочь! Если гнусные деянья И злые умыслы, таимые в тени, Вы смели вытерпеть, прикрыли их собою, — Померкни, небо голубое, Прощайте, звездные огни! И если негодяй к молчанью всех принудит, И если уж ничто свободы не разбудит И над простертою глумятся палачи, И если каторга полна народным стоном, — Я зажигаю всем понтонам, Для всех изгнанников сигнальные лучи; Я крикну: «Встань, народ! Грянь, буря грозовая! Пускай отчизна, оживая, Увидит факел мой в ночи!» 3 Мерзавцы! Их покой во Франции не вечен! Защелкает мой бич по спинам человечьим. Пусть певчие вопят, — я им ответ найду. Хлеща по именам и титулов лишая, Мундиры с рясами мешая, Тисками этих строк сжимаю их орду. И стихари трещат, и блекнут эполеты, И мантию в погоне этой Теряет цезарь на ходу. И поле, и цветок, и синь озер в долинах, И хлопья облаков нечесаных и длинных, И в зыбких тростниках плакучая вода, И мощный океан — дракон зеленогривый, И бор с листвою говорливой, И над волной маяк, и над горой звезда — Все узнают меня и шепчутся про чудо: «Тут дух отмщающий! Отсюда Он гонит демонов стада!» Джерси, ноябрь 1852
XII
КАРТА ЕВРОПЫ
Повсюду палаши кромсают плоть провинций. Повсюду лжет алтарь и присягают принцы, Не изменясь в лице, не опустив глаза. И от бесчестия присяг невыполнимых, Присяг чудовищных и безнадежно мнимых, Должна загрохотать небесная гроза. Войска на улицах стреляют в женщин бедных. Свобода, доблесть, честь — все сгинуло бесследно. На каторге глухой и не сочтешь смертей. Народы! Чьи сердца забьются пылом прежним? В орудья, что палят по вожакам мятежным, Гайнау не ядра вбил, а головы детей. Россия! Ты молчишь, угрюмая служанка Санкт-петербургской тьмы, немая каторжанка Сибирских рудников, засыпанных пургой, Полярный каземат, империя вампира. Россия и Сибирь — два лика у кумира: Одна личина — гнет, отчаянье — в другой. Анкона палачом превращена в застенок. Стреляет в прихожан лихой первосвященник, Ключарь католиков, сам папа Мастаи. Вот Симончелли пал. За первым так же просто Падут, не побледнев, трибун, солдат, апостол, Чтоб богу жалобы на папу принести. Спеши, святой отец, скрой руки между кружев, Смой с белых туфель кровь! Собрата обнаружив, Сам Борджиа дает тебе с улыбкой яд. Погибших тысячи, на смерть идущих сотни… Не пастырь благостный и не пастух сегодня — Ты грязный живодер, водитель божьих стад. Сыны Италии, германцы и венгерцы! Европа, ты в слезах, твое нищает сердце. Все лучшие мертвы. Стыд на любом лице. На юге эшафот. На севере могила. Тут в саване луна полночная бродила, Там пламенел закат в кровавом багреце. Вот инквизиция гуляет по Парижу. Душитель говорит: я кроткий мир предвижу. Париж смывает кровь, что пролил для него. Сжимает Францию кольцо гарроты узкой. Разбужен воплями, по всей земле французской Сам Торквемада бдит, справляет торжество. Поэрио, Шандор и Баттиани тщетно Погибли за народ. Их жертва безответна. Пал и Боден, а нам он завещал борьбу. Рыдайте же, леса, моря, равнины, страны! Где создал бог эдем, там царствуют тираны. Венеция — тюрьма. Неаполь спит в гробу. Палермо и Арад — лес виселиц позорных. Петля для смельчаков — героев непокорных, Что гордо пронесли пылающий свой стяг. Мы в императоры возводим Шиндерганнса, А ливни бьют всю ночь по черепу повстанца, А ворон рвет глаза, долбит его костяк. Ждет будущее нас! И вот, крутясь и воя, Сметая королей, несется гул прибоя. Труба сигнальная народы соберет — И в путь! Он сумрачен и страшен. Огневые Несутся армии сквозь бури мировые. И Вечность говорит: «Откиньте страх! Вперед!» Джерси, ноябрь 1852
XIII
ПЕСНЯ
Самец — добыча кошки. Мертва и самка. Крошки Дрожат. Как решето Гнездо их. Зябнут пташки. Кто прилетит? — Никто. О, птенчики-бедняжки! Пастух невесть где бродит. Сдох пес. И волк подходит. Загон как решето, Весь в дырах, ветхий, шаткий. Кто защитит? — Никто. О, бедные ягнятки! Отец в тюрьме томится, А мать взяла больница. Чердак как решето. Дождь, ветер, холод жуткий. Кто вырастит? — Никто. О, бедные малютки! Джерси, февраль 1853
XIV
«Да; ночь. Вся черная…»
Да; ночь. Вся черная, глубокая, глухая. Тьма крылья вскинула, над миром простирая. Вы, в радостных дворцах, с оградой из штыков, Уснув средь бархатов, батистов и шелков, На ноги зябкие соболий мех накинув, Под белым облаком ласкающих муслинов, За плотным пологом, где, в тайне и тиши, Приют всем похотям, всем забытьям души, Под музыку фанфар, ласкающих и дальних, Пока ночник, дрожа, едва дерзает в спальнях Плафоны озарять, где пурпур как вино, Вы все — и граф Мопа, и герцог Сент-Арно, И вы, сенаторы, префекты, судьи, принцы, Ты, цезарь, властелин, божок твоих провинций, Сумевший из мечты империю создать, — Покойтесь, властвуя… — День. Каторжники, встать! Джерси, 28 октября 1852
XV
ОЧНАЯ СТАВКА
Восстаньте, мертвые, чтобы назвать убийц! Чей нож у вас в груди? Кто вас повергнул ниц? Ты первая встаешь в кровавых облаченьях, Кто ты? — Религия. — Убийца твой? — Священник. — Вы, ваши имена? — Честь, Разум, Верность, Стыд. Убила церковь нас. — А это кто стоит? — Я Совесть общества. — Кто твой палач? — Присяга. — А ты, что плаваешь в своей крови, бедняга? — Я раньше был Судом. — Убийцу назови! — Судейский в мантии. — А ты, гигант в крови. В грязи померкнувший, недавно — лучезарный, Кто ты? — Я Аустерлиц. — Убийца твой? — Казарма. Брюссель, 5 января 1852
Книга вторая
«ПОРЯДОК ВОССТАНОВЛЕН»
I
ИДИЛЛИИ
Сенат Звени, струна! Пусть рог воркует! И птичкам в гнездах петь дано: Природа вся теперь ликует. Пускай Маньян кадриль танцует, И пляшет пастурель Арно! Лилльские подвалы Miserere! [5] Miserere! Государственный совет Дать лампионов в изобилье Во все беседки, в каждый грот! Смешайтесь, сабли и мантильи! Красавцы, в хор! И, вскинув крылья, Скорей, красотки, в хоровод! Руанские чердаки Miserere! Miserere! Законодательный корпус Жить! Жить! Любовью мы не сыты И, чтобы пищу дать сердцам, Сбираем мед, везде разлитый! Уста цветов пчеле открыты И губы женщин — мудрецам! Брюссель, Лондон, Бель-Иль, Джерси Miserere! Miserere! Городская дума Империя, сквозь окна глядя, Сверкает нам. Обед! Банкет! Петард побольше на параде! Был к реву пушек склонен дядя; Племянник требует ракет. Понтоны Miserere! Miserere! Армия Прочь гордость! Преклонить пора нам Колени. Дьяконы пришли. Рожки заглушены органом. Кабак зажег нас пылом рьяным, А нашу славу в морг свезли. Ламбесса Miserere! Miserere! Суд Едим и пьем — палатой целой. Как виноград не смаковать? Приятно снять рукой умелой Тугую гроздь со стенки белой И в погребе — бутылку взять! Кайенна Miserere! Miserere! Епископы Велит Юпитер в полной мере Чтить воцарившийся Успех. Глотнем!.. Священник предан вере, Но, сердца гнет изгнав за двери, Винца в желудок влить — не грех. Монмартрское кладбище Miserere! Miserere! Джерси, апрель 1853
II
НАРОДУ
Везде рыданья, крики, стоны… Так что ж ты спишь во тьме бездонной? Ты мертв? Не верю! Не понять! Так что ж ты спишь во тьме бездонной? Нельзя в такое время спать. Свобода бледная лежит в крови у входа В твой дом. Ты мертв? — Мертва Свобода! Шакал приполз на твой порог, С ним крысы приползли и ласки. Что ж дал ты закрепить на саване завязки И в гроб — зверью добычей — лег? Европа к службе похоронной Спешит, простерши длань… О Лазарь, Лазарь погребенный, Встань! Париж, в бреду, при лунном свете Глядит на кровь, на трупы эти; Вновь Трестальон стяжал почет: Конец трибуне! Смерть газете! И «Карманьоле» заткнут рот! И Революция, что потрясала душу, С ног сбита. Удались Картушу Дела титанов. Слышен тут И Эскобара смех, как раньше. И по Республике, простертой великанше, Волочит саблю лилипут, И судьи продали законы, Стяжав, как должно, дань… О Лазарь, Лазарь погребенный, Встань! В Милан, хрипящий в агонии, В Рим, что задохся под святые Напевы, в Пешт, где кровь и грязь, Вновь торжествуя, Тирания, Волчица старая, впилась. Ликует! Логово — опять в гербах, блистая. Она от Тибра до Дуная По трупам шествует в ночи. Ее щенки — в любой столице, На тронах. Кто же корм спешит нести волчице? Епископы и палачи. И короли пьют сок соленый В чаду кровавых бань… О Лазарь, Лазарь погребенный, Встань! Христос велел нам без изъятья Любить друг друга, точно братья. И скоро двадцать сотен лет Простерты к нам его объятья, Звучит его святой завет. Пророку доброму стал Рим столицей вечной, И там тиарой трехвенечной Власть освящает Ватикан: Одно окружье — диадема, Другое — висельных ошейников эмблема, А третье — попросту капкан. Над папой — страшной той короны Тройная блещет грань… О Лазарь, Лазарь погребенный, Встань! Вкруг тюрьмы строят — цепью новой; Все спишь, народ? Струей багровой Журчат — не слышишь их? — ручьи; Не слышишь, как рыдают вдовы? Все спишь в могильном забытьи? Понтоны отплыли… Прощайте вы, страдальцы!. Вот матери ломают пальцы: Их дети — гибнут. Нет конца Стенаниям старух несчастных, Но каждая слеза из глаз, от плача красных, Вливает ярость нам в сердца. А маклаки, неугомонны, Ликуют, — мразь и рвань!.. О Лазарь, Лазарь погребенный, Встань! Он не встает ли в самом деле? Мне слышится — пусть еле-еле — Неясный ропот, смутный гул, Как будто ульи загудели Или глухой набат плеснул. А цезари, забыв про страшный скат гемоний, Спят средь ласкающих симфоний От Этны до Балтийских вод; Народы ж — мрак полночный давит. Покойтесь, деспоты: вам рог победу славит, Осанну вам орган ревет! Но что в ответ? Набат стозвонный, Все заглушая, грянь!.. О Лазарь, Лазарь погребенный, Встань! Джерси, май 1853
III
ВОСПОМИНАНИЕ О НОЧИ 4 ДЕКАБРЯ
Две пули в голову ребенка угодили. Был скромен мирный дом, где люди честно жили. Из рамки на стене смотрел на нас Христос. Нас бабке встретила потоком горьких слез. В молчанье горестном ребенка мы раздели. Был бледен рот его, глаза остекленели; Ручонки свесились, как сломанный цветок. В кармане мы нашли некрашеный волчок. Персты могли бы вы вложить в отверстье раны, — Так терн раздавленный багрит кусты поляны. Был череп мальчика расколот пополам, И бабка старая, вздохнув, сказала нам: «Как бледен он, увы! Приблизьте лампу. Боже! Волосики в крови и так присохли к коже!» Ребенка мертвого она у нас взяла. Сгущалась за окном зловещей ночи мгла. Гремели выстрелы. Там снова убивали. «Поможем саван сшить», — товарищи сказали, И в дедовском шкафу мы взяли простыню. Старуха поднесла меж тем дитя к огню, Как будто бы согреть холодный труп желая. Но то, что тронула десница ледяная, Не в силах отогреть людские камельки. Старуха бережно сняла с него чулки И, ножки мальчика в свои схвативши руки, Вдруг закричала нам: «За что такие муки? О люди добрые! Ему семь лет всего! Он школу посещал. Хвалили все его. Понадобилось мне на днях писать прошенье, И мальчик мне помог. Кто дал им разрешенье Расстреливать детей? Помилуй, боже, нас! Иль палачи они? Я спрашиваю вас! Он утром здесь играл у моего окошка. За что же убивать его, такую крошку? Он нашу улицу как раз перебегал, Они, прицелившись, убили наповал. Он мал, а я стара, в гробу одной ногою. Пусть этот Бонапарт покончил бы со мною; Но на моих глазах убить ребенка вдруг!..» Внезапно у нее перехватило дух. Мы тоже плакали, на слезы глядя эти. А бабка молвила: «Зачем мне жить на свете? Он после дочери был у меня один. Так объясните мне, мой добрый господин: За что же он убит, мой маленький внучонок? «Ура, республика!» он не кричал, ребенок!» И, головы склоня, молчали мы в ответ Пред этой горестью, где утешенья нет. Так, матушка, у нас в политике ведется. Ведь этот Бонапарт, — он вправду так зовется, — Деньгами небогат, но принц, и потому Жить хочет во дворце, и золото ему Потребно на пиры, на карты, на забавы. Хотел бы он прослыть спасителем державы, Хранящим честь семьи, и церковь, и закон. Средь розовых куртин в Сен-Клу желает он Префектов с мэрами вкушать хвалы пустые, — И вот поэтому праматери седые Рукой трясущейся и сморщенной, как трут, Внучатам маленьким могильный саван шьют. Джерси, 2 декабря 1852
IV
«Ты, солнце, светоч, полный блага…»
