Белый Бушлат

— Немедленно восстановите его в прежней должности, — крикнул капитан Кларет — и приступайте к исполнению ваших обязанностей, сударь, да поживей. Будете хорошо служить до конца кампании, и о том, что вы сбежали, больше речи не будет.

Так Джек отправился восвояси сквозь толпу восхищенных матросов, которые приветствовали его поразительно отросшую каштановую бороду отменными ругательствами, разделили между собой его мундир и шляпу и торжественно пронесли его на плечах по гон-деку.

VI

Офицеры, унтер-офицеры и мелкая сошка военного корабля; где они живут; как живут; их общественное положение на корабле и что это за господа

Быть может, поскольку кое-что о различных подразделениях корабельной команды уже было сказано, уместно будет коснуться теперь и офицеров, объяснив, кто они такие и каковы их обязанности.

Да будет известно, что судно наше было флагманским и на грот-мачте у нас развевался брейд-вымпел в знак того, что на борту находится коммодор — офицер самого высокого ранга, признанного в американском флоте. Брейд-вымпел не следует смешивать с просто вымпелом — длинной, сужающейся к концу змеевидной полоской флагдука, поднимаемой всеми военными кораблями.

Некое смутное сознание республиканских приличий побудило американцев считать, что им не к лицу иметь высокие морские чины, а посему до сей поры в Америке не было адмиралов, хотя без них ей будет не обойтись, если количество ее судов увеличится. Это безусловно произойдет, когда ей придется владеть большим флотом; тогда ничего не останется, как перенять кое-что у англичан и ввести чина три или четыре выше коммодорского, а именно: полных адмиралов, вице-адмиралов и контр-адмиралов с белым, синим и красным брейд-вымпелами, отвечающими соответственно кордебаталии, авангарду и арьергарду. Адмиралы приравнены по чину к генералам, генерал-лейтенантам и генерал-майорам, точно так же как коммодор может быть приравнен к бригадиру. Из этого следует, что тот же самый предрассудок, который мешает американскому правительству ввести адмиральское звание, должен был бы воспрепятствовать ему иметь сухопутные чины выше бригадирского.

Американский коммодор, так же как и английский коммодор или французский chef d'escadre[45], всего-навсего капитан 1-го ранга, временно командующий небольшим соединением судов, отряженных куда-либо с той или иной целью. Иного постоянного ранга, признанного правительством, кроме ранга капитана, у нас нет. Хотя обычай и учтивость требуют величать коммодором всякого, кто когда-либо носил это звание.

Наш коммодор был отважный старый вояка, служивший лейтенантом еще в последнюю войну с Англией; во время действий канонерок на озерах под Новым Орлеаном, непосредственно предшествовавших большим сражениям на суше, он был ранен крупной ружейной пулей в плечо и с тех пор так и носит в себе этот кусочек металла.

Часто, вглядываясь в почтенного старого воина, согбенного глаголем от ранения, я размышлял о том, как должно быть дико и неприятно ощущать в своем плече залежи свинца, хотя, впрочем, изрядная часть цивилизованного человечества превращает свои рты в Голконды [46].

Из-за этого ранения нашему коммодору была положена прибавка к жалованию для содержания слуги. Многого рассказать о коммодоре лично я не в состоянии, поскольку он не искал общения со мной и не давал повода с ним сблизиться.

Но хотя я ничего не могу сказать о нем как о человеке, приведу кое-какие черты, характеризующие его как флагмана. Во-первых, у меня имеются сильнейшие подозрения, что он страдал немотой, ибо в моем присутствии почти всегда хранил молчание. Самое замечательное, что не только сам он казался немым, но уже одно присутствие его обладало таинственной способностью на некоторое время нагонять немоту и на других. Появление его на шканцах, казалось, поражало всех офицеров судорожным сжатием челюстей.

Другим замечательным обстоятельством было то, что все избегали его. Стоило находившимся на наветренной стороне юта офицерам увидеть блеск его эполет, как все они неизменно отступали на подветренную, оставляя коммодора в одиночестве. Может быть, он отличался дурным глазом, а может, то был сам Вечный жид [47], обреченный странствовать по морям. Истинной причиной, впрочем, по всей вероятности, было то, что, подобно всем высшим должностным лицам, он считал необходимым прилагать все усилия, чтобы поддержать свое достоинство, — одно из самых хлопотливых на свете занятий и требующих от человека величайшего самоотречения. Эта вечная настороженность и постоянная забота как бы не уронить себя в чужих глазах, необходимые для поддержания коммодорского достоинства, с чрезвычайной убедительностью показывают, что, кроме обычного человеческого достоинства, коммодоры, как правило, никаким истинным достоинством не обладают. Правда, коронованным особам, генералиссимусам, генерал-адмиралам и коммодорам весьма рекомендуется держаться прямо и остерегаться прострелов, но, с другой стороны, не менее очевидно, что все это высокомерие напускное, что оно в высшей степени тягостно для этих лиц и не может не казаться смешным просвещенному поколению.

Сколько, например, было среди марсовых исключительно славных парней. Пригласи он нас к себе в салон распить с ним бутылочку-другую, я убежден, что от этого сердце старого коммодора только развеселилось бы, а старые раны его немедленно зажили.

Послушай, коммодор, что за охота тебе, старик, строить кислую рожу, заберись к нам на марс, и мы тебе натравим что-нибудь весьма занимательное.

Нет, право, я был куда счастливей в этом своем белом бушлате, чем старый коммодор с его величественными эполетами.

Одно обстоятельство, возможно, больше чем что-либо другое, придавало коммодору столь меланхоличный и несчастный вид — то, что у него почти не было дела. Ибо, поскольку на нашем фрегате уже был командир корабля, в этом отношении коммодор наш явно был лишним. Какое изобилие свободного времени, верно, набралось у него за три года плавания! Сколько сил он мог бы потратить на самообразование!

Но так как всякий знает, что нет более тяжкого труда, чем праздность, нашему коммодору был еще придан особый человек, чтобы делить с ним упомянутое бремя. Лицо это именовалось секретарем коммодора. Секретарь был удивительно светский и вылощенный человек. Обладая изрядным изяществом, он казался чрезвычайным послом из Версаля. Столовался он вместе с лейтенантами в кают-компании, куда выходила и его каюта, обставленная так элегантно, как мог бы быть обставлен личный кабинет Пелама. Его вестовой развлекал матросов рассказами о всяких флейтах и флажолетах [48] с серебряными клапанами, красивых картинах, писанных маслом, книгах в сафьяновых переплетах, китайских шахматах, золотых запонках, эмалевых пеналах, изумительной выделки французских сапогах с подошвами не толще, чем лист раздушенной почтовой бумаги, вышитых жилетах, благовонном сургуче, гипсовых статуэтках Венеры и Адониса [49], черепаховых табакерках, инкрустированных несессерах, щетках для волос с ручками из слоновой кости, перламутровых расческах и сотнях других роскошных принадлежностей, разбросанных по этой великолепной секретарской каюте.

Долгое время я никак не мог уразуметь, в чем заключаются обязанности этого секретаря. Надо полагать, он писал донесения коммодора в Вашингтон и был его переписчиком. И это не было такой уже [50] синекурой, ибо хотя коммодорам на корабле особенно говорить не случается, зато писать приходится изрядно. Нередко приставленный к дверям коммодора караульный прикладывал руку к головному убору и с таинственным видом передавал старшему офицеру записку. Мне всегда казалось, что записки эти должны содержать дела государственной важности, пока в один прекрасный день, заметив в шпигате кусочек рваной, промокшей бумаги, я не поднял его и не прочел нижеследующее:

Сэр, выдайте сегодня команде пикулей к свежему мясу.

Лейтенанту Брайдуэллу

По приказанию коммодора

Адольфус Дэшман, личн. секр.

Это было для меня откровением, ибо по неизменной отчужденности коммодора я заключил, что он никогда не вмешивается в судовой быт, предоставляя все это командиру корабля. Но чем больше мы живем, тем больше узнаем о коммодорах.

Обратимся теперь ко второму по значительности лицу, обладающему во всем, что касается внутренней жизни корабля, почти неограниченной властью. Капитан Кларет был статный, дородный мужчина, нечто вроде военно-морского Генриха VIII [51], прямой и грубовато-добродушный, столь же царственный в каюте своей, как и Генрих VIII на своем троне. Ибо корабль не что иное, как кусочек суши, отрезанный от материка; это самостоятельное государство, и командир — его монарх.

Это отнюдь не конституционная монархия, где твердокаменная Палата общин имеет право входить с петициями в правительство и при случае огрызаться, но почти деспотическая власть, вроде Оттоманской порты. Слово капитана есть закон, и выражается он исключительно в повелительном наклонении. Когда в походе он стоит на шканцах, его неограниченная власть простирается всюду, куда хватает глаз. Только луна и звезды за пределами его юрисдикции, но солнцем он повелевает. Полдень не полдень, пока он этого не скажет. Ибо когда штурман, в обязанности которого входит производить в полдень определенные наблюдения, отдав честь, докладывает вахтенному офицеру, что наступило двенадцать, последний направляет кадета в каюту командира смиренно известить о почтительном намеке штурмана.

— Доложено на вахту, что двенадцать часов, — рапортует кадет.

— Так и считайте, — отвечает командир.

После этого рассыльный бьет восемь склянок, и полдень обретает юридическую силу.

Стоит командиру появиться на палубе, как повторяется то, что происходило с коммодором: все подчиненные ему офицеры отступают на противоположный борт. Ни один из них не посмеет первым заговорить с ним на какие-либо иные темы, кроме служебных. Так, лакею не придет в голову приветствовать восседающего на троне российского царя и пригласить его на чашку чая. Быть может, ни один человек не чувствует так остро своего значения, как командир военного корабля во время плавания.

Следующим по рангу является старший офицер, он же старший лейтенант, — главная исполнительная власть на корабле. У меня нет оснований питать особую приязнь к джентльмену, исполнявшему эти обязанности на нашем фрегате, ибо именно он отказался отпустить мне черной краски в количестве, достаточном, чтобы сделать пресловутый мой бушлат водонепроницаемым. Виновником того, что я столько раз промокал до мозга костей, является исключительно он. Вряд ли я когда-нибудь прощу его. Он первопричина приступов ревматизма, которые мучают меня. Бессмертные слывут милосердными; они могут простить ему — это их воля, но от меня ему прощения не дождаться. Впрочем, личные мои чувства не должны помешать беспристрастной его оценке. В большинстве случаев он выказывал себя отличным моряком, быстрым, громогласным и действующим всегда кстати — качества, благодаря которым он был на месте. Чтобы быть хорошим старшим офицером на фрегате, надо быть энергичным человеком и требовательным по части дисциплины. Перед командиром корабля он отвечает за все, магнат этот полагает его вездесущим: в одно и то же время и в трюме и на верхушке мачт.

Старший офицер занимает председательское место за столом в кают-компании, каковое слово употребляется также для обозначения всех столующихся в ней офицеров. Помещение кают-компании обычно расположено на фрегате в кормовой оконечности кубрика. Иногда ее называют буфетной, но название кают-компания встречается чаще. Внутри эта кают-компания напоминает длинный и широкий коридор большой гостиницы. В нее выходит множество дверей из личных апартаментов офицеров. Мне лишь однажды довелось видеть это помещение: посередине его за столом сидели судовой капеллан с лейтенантом морской пехоты и играли в шахматы. Хотя стоял полдень, помещение освещалось лампами.

Кроме старшего офицера в состав кают-компании входят лейтенанты, коих на фрегате бывает шесть-семь человек, штурман, ревизор, капеллан, врач, офицеры морской пехоты и преподаватель кадетов, или, как его величают, «Профессор». Обычно они составляют весьма приятный клуб симпатичных молодых людей. Лейтенанты обсуждают морские сражения и рассказывают анекдоты о лорде Нельсоне и леди Гамильтон [52]; офицеры морской пехоты толкуют о штурме крепостей и об осаде Гибралтара [53]; ревизор отрезвляет буйство словопрений ссылками на тройное правило; Профессор разрешается порой ученой сентенцией или какой-либо подходящей к случаю цитатой из классиков, чаще всего из Овидия; рассказы врача о случаях на операционном столе своевременно напоминают присутствующим, что все люди смертны, между тем как добрый капеллан всегда готов утешить их и направить на путь истинный.

Разумеется, все эти джентльмены общаются друг с другом на основах полнейшего равноправия.

Следующими по порядку идут кондуктóры, в число которых входит главный боцман, артиллерист, плотник и парусник. Хоть эти почтенные личности и ходят в сюртуках и пуговицы у них украшены якорями [54], однако, с точки зрения кают-компанейского этикета, они к людям этого круга не относятся. Старшему помощнику, священнику или врачу и в голову бы не пришло пригласить их к обеду. Они, грубо выражаясь, рылом не вышли, у них мозолистые руки, а плотники и парусники, те знают лишь свою работу. Столуются они отдельно и появляются всегда вчетвером, так что, если бы им вздумалось сыграть в вист, «болвана» бы им не потребовалось.

Где-то по соседству с этой категорией на иерархической лестнице оказываются «двубортники», или кадеты. Этих мальчуганов отправляют в плавание для того, чтобы из них вышли коммодоры, а для того чтобы стать коммодорами, многие из них считают необходимым жевать табак, пить бренди с водой и крыть почем зря матросов. Так как на корабль они попадают лишь для того, чтобы проходить школьный курс и знакомиться с обязанностями лейтенанта, и так как, пока они не приобретут надлежащих знаний, чтобы занять этот пост, им на корабле почти нечего делать, они становятся тут чем-то вроде лишнего груза. На перенаселенном фрегате они то и дело попадаются под ноги то матросам, то офицерам, почему и возникла пословица: «Что никчемный человек, что кадет на корабле — оба в ногах путаются».

Во время шквала, когда всех свистят наверх, палуба так и кишит от носящихся взад и вперед без всякой цели и смысла кадетов, которые неспособность заняться чем-нибудь полезным восполняют громкой руганью, взрываясь у вас под ногами, как мины. Среди них есть совершенно невозможные мальчишки, носящие свои шляпы набекрень под залихватским углом и боевые, как молодые петухи. Они имеют обыкновение употреблять огромные количества макассарского масла и колумбийского бальзама [55]. Они спят и видят, как бы отрастить себе бачки и иной раз, умастив себя всякими снадобьями, ложатся на солнце, чтобы повысить плодоносность своих подбородков.

Так как единственный способ научиться командовать — это научиться выполнять команды, на военном корабле у лейтенантов вошло в привычку гонять кадетов, как соленых зайцев, по разным поручениям. Не имея определенных постов на корабле, они вечно куда-то мчатся, но до цели никогда не добираются. В некоторых отношениях им приходится даже туже, чем матросам. Для старших они служат посыльными и мальчиками на побегушках.

— Мистер Пёрт! — кричит вахтенный офицер некоему юнцу на баке.

Мистер Пёрт подходит, отдает честь и замирает в почтительном ожидании.

— Ступайте и скажите боцману, что он мне нужен.

И с этим опасным поручением кадет устремляется прочь, сияя от гордости.

Кадеты живут отдельно в отведенной для них каюте, где теперь они уже стали обедать за столом, покрытым скатертью. На столе у них красуется судок. Прислуживают им другие мальчики, набранные из команды корабля. Кадетам даже случается пить кофе из фарфора. Если оставить в стороне эти современные усовершенствования, клуб их в некоторых отношениях с каждым днем все больше приходит в упадок: фарфор бьется, лакированный кофейник покрывается зазубринами, точно оловянная кружка в пивной, вилки начинают смахивать на зубочистки (каковыми они зачастую служат), а столовые ножи так часто используются для перерубания твердых предметов, что превращаются в ручные пилы; скатерть же отправляют для постановки заплат к паруснику. Во многих отношениях кадеты весьма напоминают, особенно по части галдежа, студентов первого или второго курса какого-либо колледжа, живущих в его здании. Каюта жужжит и гудит, как улей или как детский сад в жаркий день, когда воспитательница задремала с мухой на носу.

На фрегатах кают-компания, убежище лейтенантов, непосредственно соседствует с каютой кадетов, расположенной на той же палубе. Часто, когда кадеты, проснувшись раньше всех, как это свойственно юнцам, начинают лягаться в своих койках или играть в пятнашки между шкентросами, старшему офицеру случается врываться к ним с возгласом:

— Молодые люди, я, право, удивлен. Немедленно прекратите эти фокусы. Мистер Пёрт, что это вы там делаете за столом без штанов? По койкам, по койкам! И чтоб я такого больше не видел. Если вы опять обеспокоите кают-компанию, вам придется иметь дело со мной.

С этими словами седовласый старший офицер отправляется к себе в каюту досыпать прерванный сон, подобно отцу многочисленного семейства, появившемуся в халате и шлепанцах в детской, чтобы утихомирить свое ни свет ни заря расшалившееся потомство.

Спустившись от коммодора до кадетика, мы дошли наконец до компании трудно определимых существ, также столующихся отдельно от матросов. В эту компанию, согласно традициям военного корабля, определяют ряд подчиненных лиц, включая начальника судовой полиции, баталера, судовых капралов, сержантов морской пехоты и подшкипера, образующих первую ступень аристократии над матросами.

Начальник судовой полиции сочетает в своем лице констебля и школьного учителя; ходит он в партикулярном платье и символом власти ему служит трость из ратана [56]. Все матросы ненавидят его. Одна из его обязанностей — быть универсальным доносчиком и ищейкой, разыскивающей всех в чем-либо провинившихся. Жилая палуба — безраздельное царство этого человека. От взгляда его не ускользает ни одно жирное пятно, посаженное артельщиком матросского бачка; он подгоняет отстающих, чтобы те живее взбирались по трапам, когда наверх вызывается вся команда. Бдительностью он обязательно должен быть подобен Видоку [57]. Жалости он не знает, но не знает и благодарности за свои труды. Темными ночами большинство начальников полиции должны все время быть начеку, чтобы мгновенно отпрянуть от сорокадвухфунтового ядра, которое могут уронить на них в люк.

Судовые капралы — помощники и сподвижники этой достойной личности.

Морские сержанты — это обычно высокие парни с негнущимися спинами и твердым характером, весьма разборчивые в своих вкусах и симпатиях.

Подшкипер — господин, имеющий нечто вроде конторы в пропахшем смолой складе, расположенном в носовом трюме. К нему мы еще вернемся.

Кроме этого начальства никто не столуется отдельно от матросов.

Так называемые «унтер-офицеры», то есть боцманматы, старшины-артиллеристы, плотники и парусники; старшины марсовые; старшие унтер-офицеры по баку, по корме, заведующие носовым и главным трюмами, старшины-рулевые — все едят вместе с командой, и в американском флоте вся разница между ними и рядовым матросом заключается в том, что они получают несколько больше жалования. В английском они носят в качестве знаков различия короны и якоря на рукавах бушлатов, в то время как во французском их можно распознать по шерстяным нашивкам на том же месте, напоминающим галуны, которые в армии отличают сержантов и капралов.

Из всего этого явствует, что критерием общественного положения на военном корабле является стол. Коммодор ест один, поскольку на корабле нет равного ему по рангу. То же относится и к командиру корабля. Что же до офицеров кают-компании, кондуктóров, кадетов, начальника полиции и простых матросов, то все они, соответственно, едят вместе, ибо представители всех этих групп находятся друг с другом на равной ноге.

[58]

VII

Завтрак, обед и ужин

Впрочем, критерием общественного положения на военном корабле служит не только стол, но и обеденный час. Кто ест позже всех, тот и выше всех рангом. Чем раньше ешь, тем меньше с тобой считаются. На флагманском корабле коммодор обычно обедает в четыре — в пять, командир корабля — часа в три, лейтенанты — в два, а люди (каковым выражением шканцы обозначают матросов), принимаются за свою солонину точно в полдень.

Таким образом, если два сословия: военно-морские короли и военно-морские лорды — вкушают пищу в довольно патрицианское время, чем в конечном итоге наносят ущерб своим пищеварительным органам, черная кость, люди, сохраняют себя в добром здравии, держась примера королевы Елизаветы и Франклина [59], и по доброй старомодной традиции едят в полдень.

Двенадцать часов! Это естественный центр, замковый камень, ядро и сердцевина дня. В этот час солнце добралось до вершины своего холма, и в то время как оно как бы застывает там на мгновение, прежде чем спуститься в другую сторону, вполне разумно предположить, что передышка эта вызвана тем, что оно обедает, демонстративно ставя себя в пример всему человечеству. Вся остальная часть дня — afternoon; самый звук этого славного англосаксонского слова навевает мысль о фальштате на подветренной стороне и перспективе соснуть; летнее море, нежные бризы, едва касающиеся его поверхности, сонные дельфины, скользящие в отдалении.

Afternoon — послеполуденное время — в самом понятии «после» как бы заключена мысль о каком-то дивертисменте, следующем за большой драмой дня, о чем-то, что нужно воспринимать лениво и не торопясь. Но может ли это быть, если обед у вас в пять? В конце-то концов, хоть «Потерянный рай» и благороднейшая поэма и нам, военным морякам, в значительной мере присуще бессмертие небожителей, признáемся, друзья, чистосердечно — обед для нас по существу является самым важным событием в нашем подлунном бытии. Что был бы день без обеда? Безобеденный день? Уж лучше было бы ему обратиться в ночь.

Опять же полдень для нас, военных моряков, самое естественное время для обеда, ибо в этот момент все часы, которые мы изобрели, достигают своей конечной точки. Дальше двенадцати они не идут — круг начинается сначала. Нет сомнения, что Адам и Ева обедали в полдень, равно как и патриарх Авраам [60] среди стад своих и древний Иов [61] с косцами и жнецами со своих земель в стране Уц [62]; и даже сам старик Ной [63] в своем ковчеге, должно быть, отправлялся обедать со всем своим плавучим семейством и домашней живностью, лишь только отбивали восемь склянок.

Но хоть этот допотопный обеденный час и отвергается современными коммодорами и командирами, он все еще сохраняется для людей, находящихся под их началом. Немало разумных вещей, изгнанных высшим светом, находят себе пристанище в простонародье.

Некоторые коммодоры пристально следят за тем, чтобы ни один человек на корабле не осмелился обедать после того, как его, коммодора, десерт убрали со стола. Даже командир корабля. Мне передавали из надежных источников, что однажды какой-то командир дерзнул пообедать в пять часов, в то время как коммодору обед подавали в четыре. На следующий день, как рассказывают, этот командир получил частную записку, после которой стал садиться за стол в половине четвертого.

Хотя людям и не приходится жаловаться на час обеда, однако у них есть достаточно оснований взбунтоваться против возмутительных часов, положенных для завтрака и ужина.

Восемь часов — завтрак, двенадцать — обед, четыре — ужин. И только. Никаких вторых завтраков, никаких холодных закусок. Из-за такого расписания и отчасти из-за того, что в походе одна вахта садится за стол перед другой, вся еда за сутки сгружается в промежутке времени, не достигающем порой и трети суток. Шестнадцать убийственных часов проходит между ужином и завтраком, и в них для одной из вахт входят восемь часов, проведенных на палубе! Это варварство. Любой врач согласится со мной. Подумать только! Не успел коммодор сесть обедать, как вы уже отужинали. А в высоких широтах летом вы в последний раз вкушаете пищу за пять часов, а то и больше, до того как стемнеет!

Господин морской министр! Обращаюсь к вам от имени людей, вмешайтесь вы в это дело. Сколько раз я, грот-марсовой, утром штормового дня чувствовал себя совершенно обессиленным как раз в тот момент, когда от меня требовалось величайшее напряжение — и все из-за этих несуразных сроков распределения казенного питания в походе. Просим вас, господин министр, не поддавайтесь в этом вопросе влиянию досточтимой коллегии коммодоров, кои без сомнения станут вам доказывать, что восемь, двенадцать и четыре самое подходящее время кормить людей, ибо именно в это время происходит смена вахт. Хотя означенное расписание более удобно для офицеров и выглядит весьма аккуратно и чрезвычайно привлекательно на бумаге, оно явно вредит здоровью команды, а в военное время приводит к еще более серьезным последствиям для всей страны. Если произвести соответствующее исследование, быть может, выяснится, что всякий раз как корабли держав, на которых было принято помянутое расписание, встречались с неприятелем ночью, они почти всегда были биты, конечно, в тех случаях, когда команду неприятеля кормили в разумные часы, причем причину поражения первых надлежит усматривать исключительно в том, что люди сражались на голодный желудок, между тем как у противника желудок был полным.

VIII

Параллель между Шкимушкой и Шалым Джеком

Разобрав главнейшие подразделения военного корабля, обратимся теперь к специальностям и начнем с двух лейтенантов — лордов и дворян, членов палаты пэров — кают-компании. На корабле молодых лейтенантов было несколько, но по этим двум, представляющим полярные противоположности характеров, встречающихся среди офицерского сословия, можно вывести и природу прочих лейтенантов на «Неверсинке».

Один из этих шканцевых лордов ходил у матросов под кличкой Шкимушки; прозвище сие, ими самими выдуманное, должно было выразить природу этого человека, в чем оно и успело.

На фрегатах и на всех больших кораблях, когда выбирают якорь, груз якорной цепи принимает на себя толстый трос под названием кабаляринг, кольцом оборачивающийся вокруг барабана шпиля. Благодаря этому приспособлению якорь может быть поднят, причем не нужно обносить грязную и грузную якорную цепь на шпиль. По мере того как цепь поступает в клюз, нужно сделать так, чтобы она сохраняла связь с оборачивающимся вокруг шпиля кабалярингом. Для этого служит линь, которым можно быстро связать их вместе. Линь этот и называется шкимушкой. Что могло бы лучше подойти для данной цели? Это тонкий, сужающийся, не ссученный конец, изготовленный с особой тщательностью, исключительно гибкий и способный змеиться вокруг якорной цепи и кабаляринга наподобие изящной рептилии, обвившей сплетенные виноградные лозы. И впрямь, Шкимушка точный образ и символ высокого, изящного, гибкого и извивающегося щеголя. Таково происхождение клички, которую матросы пришпилили к лейтенанту.

Из какого океанского алькова, из какой русалочьей галантерейной лавки вынырнул ты, Шкимушка, обладатель деликатной талии и томных ланит? Какая бесчувственная мачеха обрекла тебя на то, чтобы ты растрачивал впустую в соленом морском воздухе изысканный аромат?

Не ты ли, Шкимушка, отправляясь в заграничный поход, захватил с собой театральный бинокль и, подходя к мысу Горн, рассматривал в него острова Отшельника [64]? Не ты ли додумался предложить командиру корабля во время шторма, в момент, когда убирали паруса, накапать в их рубашки несколько капель лавандового масла, дабы, когда их снова поставят, обоняние не было оскорблено их затхлым запахом? Заметь, я не утверждаю, что это был именно ты, я только почтительно осведомляюсь.

На языке ясной прозы Шкимушка принадлежал к тем офицерам, которые избрали себе морскую карьеру вследствие того, что в юности пленились видом ладно сидящего морского мундира. Он полагал, что если офицер хорошо одевается и изыскан в обхождении, этим он вполне поддерживает честь своего флага и обессмертит портного, потрудившегося над созданием его облика. Немало молодых людей терпело крушение на этом рифе. Ибо на шканцах фрегата недостаточно красоваться в сюртуке от Штульца [65]; недостаточно быть прекрасно оснащенным штрипками и подтяжками; недостаточно лелеять сладостные воспоминания о Лаурах и Матильдах. Жизнь моряка груба и сурова, и из того, кто неспособен в значительной степени перевоплотиться в простого матроса, никогда офицера не выйдет. Зарубите себе это на носу, все жаждущие облачиться в морскую форму. Прежде чем добиваться производства, засуньте руку по локоть в смолу, а потом скажите, по вкусу ли вам это пришлось. Будьте готовы к тропическим шквалам при безоблачном небе, жестоким штормам и тайфунам. Почитайте отчеты Байрона и Блая [66]; проникнитесь историей английского фрегата «Альцеста» [67] и французского «Медуза» [68]. Хотя вам и придется время от времени сходить на берег в Кадисе или Палермо, помните, что за каждый день, проведенный среди апельсинов и дам, вам придется выстрадать долгие месяцы дождей и штормов.

Все это и пришлось испытать Шкимушке. Но с бесстрашной изнеженностью истинного денди он все еще продолжал лить одеколон в свою ванну и сморкаться в обшитые кружевом платки наперекор разъяренным стихиям. Увы! Шкимушка, вывести из тебя этот лавандовый дух не было никакой возможности.

При всем том Шкимушка был отнюдь не глуп. Теоретически он в своей профессии разбирался великолепно. Но знание голой теории составляет лишь тысячную долю того, что потребно моряку. Решая отвлеченные задачи у себя в каюте, ты корабля не спасешь, делается это на палубе.

Сознавая свои слабые стороны, Шкимушка никогда не брался за рупор — отличительную принадлежность вахтенного офицера — без дрожи в губах и вопросительного взгляда в сторону ветра. Он всегда охотно выслушивал суждения почтенных тритонов — старших рулевых о возможности шторма и часто внимал их совету убрать паруса или, напротив, прибавить их — малейшие любезные указания по этой части он принимал с благодарностью. Иной раз, когда Север глядел особенно хмуро, всякими льстивыми уговорами он пытался продлить пребывание на вахте своего предшественника, несмотря на то, что срок сменить его давно наступил. Но в хорошую устойчивую погоду, когда командир имел обыкновение выходить из салона, Шкимушка неутомимо мерил полуют широким, уверенным шагом и обращал взор горé с самой нарочитой добросовестностью.

Вся эта показная сторона, впрочем, мало ему помогала; обмануть кого бы то ни было он не мог. Ты прекрасно знаешь, Шкимушка, что если задует особенно крепко, старший офицер не преминет вмешаться с отеческой заботливостью в твои распоряжения. Каждый матрос, каждый юнга на корабле знает, что на Нептуна ты не похож.

Сколь незавидно его положение! Братья-офицеры, правда, не оскорбляют его, но случается, что взгляды их пронзают как кинжалы. Матросы тоже не смеются ему прямо в лицо, но в темные ночи прыскают со смеху, заслышав этот галантерейный голос, томно командующий: «Покрепче нажмите на грота-брасы» или «Команде на грот-марса фалы». Иногда, чтобы выглядеть погрозней и поддать жару команде, Шкимушка выжимает из себя какое-нибудь ругательство; но эта мягкая бомба, начиненная безе, не взрывается, а скорее распускается, как розовый бутон, распространяя благовония. Шкимушка, Шкимушка! послушайся совета грот-марсового, заканчивай свое плавание и поставь на этом точку. Не искушай морской стихии.

Как непохож на вышеописанного господина в воротничках и с завитыми волосами тот, кто рожден был в шторм! Ибо не иначе как во время какой-нибудь бури на траверзе мыса Горн или Гаттерас должен был увидеть свет Шалый Джек — такие вещи случались — и не с серебряной ложкой во рту, а с рупором, приставленным к губам, да и сорочкой при рождении служил ему не иначе как парус — ибо чарами огражден он от крушений, и первым криком его, верно, был возглас: «Приводи, приводи к ветру! Так! Так держать! Левее! Эй, мир, вот и я!».

Шалый Джек в море как дома. Да море и есть его истинный дом. Вряд ли бы Джека смутило, если бы произошел новый потоп и покрыл водами сушу; какое зло мог бы он ему причинить? — поднял бы его судно еще выше и дал ему возможность пронести гордый флаг его родины над всеми столицами враждебных государств. Тогда мачты поднялись бы выше шпилей, и все человечество, наподобие китайских лодочников в Кантоне, жило бы на флотилиях и флотах и находило бы себе пищу в море.

Шалый Джек был создан для водной стихии. От самого рождения на нем был ярлык: моряк. Рост — пять футов девять дюймов[69], а вес до обеда — не больше одиннадцати стоунов[70]. Мышцы и связки его — точно ванты на корабле — крепки, туги и упруги. Он круто обрасоплен, как судно, идущее в крутой бейдевинд. Его широкая грудь — переборка, сдерживающая шторм, а орлиным носом своим он рассекает его надвое. Его могучие легкие — две звонницы, увешанные всевозможными колоколами; но лишь в разгаре шторма доходят до вас самые низкие ноты его голоса, как гул большого колокола собора св. Павла [71], в который бьют лишь тогда, когда умирает король или сам дьявол.

Взгляните на него, когда он стоит на полуюте. Нога на поручне, рука на вантине [72], голова закинута, а рупор высоко поднят, как хобот слона. Не собирается ли он его звуками намертво сразить ребят на грот-марса-рее?

У Шалого Джека были несколько тиранические замашки. Говорят, таковы все истые офицеры — но он был любимцем матросов, которые предпочитали выстоять с ним пятьдесят вахт, чем одну с вахтенным начальником, благоухающим розами.

Но увы, есть у Шалого Джека один жестокий недостаток. Он пьет. Разумеется, все мы не без греха. Но Шалый Джек пьет только бренди. Порок этот глубоко в него вкоренился. Подобно Фердинанду, графу Фэдому [73], он, вероятно, уже в младенчестве посасывал из бочки. Из-за этой дурной привычки Шалый Джек зачастую попадал в переплет. Коммодор дважды отстранял его от должности, а как-то раз его чуть было не разжаловали за проказы. На берегу он мог набираться сколько душе угодно, коль скоро это не отражалось на его службе, на корабле же такое не положено.

Если бы только Шалый Джек следовал примеру мудрых кораблей пустыни — верблюдов и, находясь в порту, утолял свою жажду прошлую, настоящую и будущую, чтобы пересечь океан тверезым, дело было бы не так уж плохо. А еще лучше, если бы он отказался от бренди и пил бы лишь прозрачное белое вино ручейков и ключей.

IX

О карманах в бушлате

Надобно мне кое-что добавить про этот мой бушлат.

Так вот, да будет вам известно — и пусть это послужит введением к дальнейшему: простому матросу жить на военном корабле все равно что жить на базаре, где вы одеваетесь на пороге своей лавки, а спите в подвале и нигде не можете быть одни, разве что на какое-то короткое мгновение. Оказаться на корабле в одиночестве — нечто физически почти невозможное. Обедаете вы за обширным табльдотом, спите в дортуаре, а туалетом своим занимаетесь где и когда придется. О том, чтобы заказать себе для личного потребления баранью котлетку или пинту [74] красного вина, не может быть и речи; тут не выберешь себе даже ночлега по вкусу; не повесишь штанов на спинку стула; в дождливое утро не позвонишь слуге, чтобы он принес тебе кофе в постель. Жить на корабле все равно, что жить на большой фабрике. Раз пробили склянки к обеду, есть ты обязан, неважно, нагулял ты аппетит или нет.

Одежда твоя складывается в большую парусиновую кису, именуемую чемоданом, обычно выкрашенную в черный цвет, которую ты можешь извлечь со стеллажа всего раз в сутки и то в момент всеобщего столпотворения, в полумраке жилой палубы, когда в пятьсот чемоданов в одно и то же время ныряет пятьсот матросов. Для того чтобы в какой-то мере обойти это неудобство, многие предпочитают распределить свой гардероб между постелью и мешком, припрятывая в первую несколько нательных рубах и кальсон так, чтобы была возможность переодеться, когда будет подана команда разобрать койки. Но этим они добиваются весьма малого.

Кроме чемодана и койки, на военном корабле нет ни единого места, куда бы вы могли что-нибудь засунуть. Стоит вам оставить без присмотра какой-либо предмет, хотя бы на мгновение, как он немедленно испаряется.

Так вот, когда я обдумывал предварительный план и закладывал фундамент своего пресловутого белого бушлата, я все время имел в виду эти неудобства и приложил все усилия, чтобы избежать их. Я решил, что бушлат мой должен не только греть меня, но и быть построенным таким образом, чтобы в нем могли уместиться пара-другая белья и всякая мелочь вроде швейных принадлежностей, книг, сухарей и т. д. Имея все это в виду, я снабдил его великим множеством карманов, шкафчиков, комодов и буфетов.

Главные вместилища, в числе двух, были расположены в полах — проникали в них изнутри через обширные, гостеприимно открытые отверстия; два кармана более скромных размеров разместились на груди и сообщались между собой двустворчатыми дверьми на случай, если бы в них пришлось положить нечто объемистое. Кроме этого, было несколько тайников, так что бушлат мой, наподобие древнего замка, был полон витых лестниц, замаскированных чуланов, крипт [75] и каморок и, подобно секретеру с тайниками, изобиловал неприметными хранилищами и укромными уголками для размещения в них разнообразных ценностей.

К перечисленным вместилищам надлежало прибавить еще четыре емких наружных кармана. Назначение одной пары было служить убежищем для моих книг, если меня внезапно отрывали от занятий и гнали на грот-бом-брам-рей; другая же пара должна была заменить мне в холодные ночи рукавицы. Приспособление сие было признано ненужным одним из моих товарищей по марсу, показавшим мне пару морских рукавиц, кои, по его словам, намного превосходили мои.

Да будет вам известно, что матросы прикрывают свои руки независимо от погоды только тогда, когда они ничем не заняты. Работая в такелаже, рукавиц они никогда не надевают, поскольку жизнь их, в самом буквальном смысле, находится у них в руках, и никакой прослойки между рукой, цепляющейся за снасть, и самой снастью они не терпят. А посему желательно, чтобы, чем бы они ни прикрывали руку, штуку эту можно было натянуть и снять в одно мгновение. Кроме того, она должна быть такого рода, чтобы никаких правых или левых рук у нее не было; если вас в черную ночь погонят, скажем, на штурвал, вы могли бы сразу натянуть первую попавшуюся, не то что какую-нибудь лайковую перчатку, которую никак уж не наденешь не на ту руку.

Так вот в чем заключалось изобретение моего товарища — по-настоящему ему следовало бы выдать на него патент — каждая из его рукавиц была снабжена двумя большими пальцами, по одному с каждой стороны — удобство этого устройства в пояснениях не нуждается. Но хотя для грубой матросни, у которой любой палец смахивает на большой, устройство такое вполне годится, Белому Бушлату оно что-то пришлось не по душе. Ибо, когда руки ваши были упрятаны в рукавицу, пустой палец продолжал болтаться на ладони, внося путаницу в представление о местонахождении вашего законного большого пальца или вселяя в вас странное заблуждение, будто вы держите за палец кого-то другого.

Итак, я отправил моего славного грот-марсового с его четырьмя большими пальцами подальше, заявив, что я не желаю иметь с ними ничего общего. Двух больших пальцев нормальному человеку за глаза достаточно.

Обновив свой бушлат и погрузив в его карманы все положенное оборудование и хозяйственные припасы, я некоторое время тешился мыслью, что ничего более практичного и не придумаешь. Теперь мне лишь изредка приходилось протискиваться к своему чемодану сквозь толпу матросов, роющихся в своем тряпье. Если случалась необходимость в какой-либо части туалета либо в нитках, иголках или книгах, все шансы были за то, что предмет этот окажется у меня в кармане. Я нарадоваться не мог своей изобретательности, пока в один несчастный день продолжительный ливень не положил конец моему благополучию: как я, так и содержимое моих карманов промокли насквозь, а карманное издание Шекспира превратилось в нечто, похожее на омлет.

Следующий день выдался солнечным, и я решил высушить свое хозяйство. Опорожнив карманы, я выложил свои богатства на грот-марс. Но, несмотря на ясное солнце, день оказался для меня мрачным. Какие-то негодяи на палубе подглядели за мной, в то время как я выгружал из карманов свой промокший фрахт. Теперь им стало ясно, что белый бушлат используется в качестве складского помещения. Следствием сего явилось то, что, когда добро мое после просушки было водворено на место и мне следующую ночь пришлось стоять вахту на верхней палубе, а не на марсе (где народ был честный), от меня не отставала, куда бы я ни шел, кучка подозрительных личностей. Все они до единого были карманниками и собирались меня обчистить. Тщетно хлопал я себя по карманам, как затертый в густой толпе нервный пожилой господин. В ту же ночь я обнаружил пропажу нескольких ценных вещей. Так что в конечном счете я почел за благо наглухо замуровать свои чуланы и кладовые, за исключением двух карманов, служивших мне муфтами. Других в белом бушлате с тех пор уже не осталось.

X

От карманов к карманникам

Поскольку последняя часть предыдущей главы могла вызвать некоторое недоумение у сухопутного читателя, привыкшего преувеличивать нравственные достоинства военных моряков и окружать их ореолом романтики, имеет смысл привести несколько фактов, способных пролить свет на интересующий нас вопрос.

Отчасти из-за беспорядочной жизни, которую им приходится вести, отчасти под влиянием других причин (на коих нет нужды останавливаться) матросы как сословие придерживаются весьма гибких взглядов на вопросы морали и десяти заповедей; или, точнее, у них на все эти вопросы существуют собственные взгляды, и они мало заботятся о богословских или этических определениях других лиц относительно того, что считать безнравственным и преступным.

Обстоятельства решающим образом влияют на эти взгляды. Так, например, матросы способны тайно изъять какую-нибудь вещь у человека, ими недолюбливаемого, и будут доказывать, что это не кража. Так же расценивают они воровство, если в нем имеется некий забавный оттенок, как это было с моим бушлатом; в подобных случаях они уверяют, что кража совершена была исключительно шутки ради, однако украденную вещь никогда не возвращают, ибо, по их мнению, шутка тогда бы лишилась всякой соли.

Излюбленная и почитающаяся весьма остроумной шутка заключается в том, чтобы в ночную вахту подойти к человеку, вступить с ним в разговор и, пользуясь теменью, срезать у него с бушлата все пуговицы. Но однажды срезанные пуговицы уже больше никогда на нем не вырастают — это вам не цветочки.

За этим не уследить, ибо как-то так получается, что в команды военных кораблей просачивается не один десяток головорезов, способных на что угодно. Им даже не чужд прямой грабеж. Некая шайка, к примеру, прослышала, что у такого-то парня завелось три-четыре золотых в мошне, или кошельке, которые многие носят на ремешке вокруг шеи, чтобы скрыть его от завистливых взоров. Злодеи составляют соответственный план, который в должное время и приводят в исполнение. Намеченная ими жертва направляется, скажем, по темной жилой палубе к ларю со столовой принадлежностью, как вдруг на него набрасываются из засады разбойники, сбивают с ног, и, в то время как человека три затыкают ему рот и не дают шелохнуться, четвертый срезает кошелек и удирает вместе со своими сообщниками. На «Неверсинке» подобное случалось не раз.