Помоги проекту - поделись книгой:
— Вашего слова достаточно, мистер Пенденнис, — отвечал тот печально. — Вы сказали, что их здесь нет, и я вам верю. И надеюсь, что они никогда сюда не приходили и никогда не придут.
— Честное слово, сэр, вы очень добры, — надменно продолжал Пен. — Вы выбираете мне знакомых, вы дали мне понять, что кое-кому вредно со мною знаться. Я помню вас с давних пор, мистер Бауз, и много вам обязан; не то я выразился бы гораздо резче по поводу невыносимого преследования, которому вы, как видно, решили меня подвергнуть. Вчера вы проводили меня за ворота, точно боялись, как бы я чего-нибудь не украл…
Тут Пен осекся и покраснел, чувствуя, что дал в руки Баузу козырь, который тот и не преминул подхватить.
— Да, сэр, раз уж вы произнесли это слово, я именно полагаю, что вы имели в виду что-то украсть. Не станете же вы утверждать, что пришли в гости к нищему скрипачу Баузу или к сторожихе миссис Болтон? Фи! Очень нужно такому изысканному джентльмену, как Артур Пенденнис, эсквайр, лезть на мой чердак или сидеть в прокопченной кухне, если у него нет на то особенных причин! И по-моему, мистер Артур Пенденнис, целью вашего прихода было украсть сердце красивой девушки, а потом разбить его и выбросить. Вот чему вы обучаетесь в свете — вы, молодые денди, лощеные модники, надменные аристократы, угнетающие народ. Для вас это забава, а что для них — об этом вы думали? Для тех, кем вы играете, а наигравшись, выкидываете на улицу? Знаю я вашего брата, сэр. Знаю ваш эгоизм, вашу заносчивость, вашу спесь. Какое дело милорду, что дочь бедняка погибнет, а семья ее будет опозорена! Вам подавай удовольствия, а платить за них будет, конечно, простонародье. На что же мы и существуем на свете? Все вы такие, сэр, все такие.
Бауз зарапортовался, и Пен рад был воспользоваться этим, рад увести спор подальше от того предмета, с которого начал его противник. С невеселым смехом, за который тут же попросил прощения, он сказал:
— О, конечно, я аристократ! Живу в хоромах под крышей, и ковер у меня на лестнице почти такой же красивый, как у вас, мистер Бауз. И жизнь я провожу в том, что угнетаю народ — гублю невинных девушек и граблю бедняков, так? Дорогой сэр, все это хорошо в комедии, где Иов Торнберри, бия себя в грудь, вопрошает милорда, как он смел унизить честного человека и загасить огонь в очаге англичанина. Но в жизни-то, мистер Бауз, можно ли толковать о тиранах-аристократах, попирающих народ, человеку, который так же зарабатывает себе на пропитание, как и вы сами? Разве я вас когда обижал? Или обходился с вами свысока? Разве не питали вы ко мне даже известной симпатии… в те дни, когда оба мы были юными романтиками, мистер Бауз? Не сердитесь же на меня и теперь, будем добрыми друзьями, как прежде.
— Те дни были совсем иные, — возразил Бауз. — И мистер Артур Пенденнис был тогда честным, порывистым юношей; может быть, несколько себялюбивым и самонадеянным, но честным. Тогда я вам симпатизировал, потому что вы готовы были погубить себя ради женщины.
— А теперь, сэр?
— А теперь времена изменились, и вы хотите, чтобы женщина погубила себя ради вас. Я хорошо знаю эту малютку, сэр. Я всегда говорил, что ее подстерегает такая судьба. Она забила себе голову романами, у ней только и мыслей, что о любви и влюбленных, она и не замечает, что ходит по полу сторожки. Я ее обучаю. Могу вам сказать, что она и способна и обаятельна. Я привязался к ней, сэр. Я одинокий старик; живу так, что самому противно, — среди веселых забулдыг, которые наводят на меня тоску. Мне некого любить, кроме этой девочки. Сжальтесь надо мной, не отнимайте ее у меня, мистер Пенденнис, не отнимайте!
Голос у старика срывался. Его просительный тон тронул Пена куда больше, чем угрозы и насмешки, с которых он начал свою речь.
— Уверяю вас, — сказал Артур мягко, — вы напрасно думаете, что я замышляю зло против бедняжки Фанни. Я и увидел-то ее впервые только в пятницу вечером. И вышло это совершенно случайно, благодаря нашему приятелю Костигану. У меня нет никаких намерений касательно нее… просто я…
— Просто вы отлично знаете, что она глупая девчонка, и что мать ее — глупая женщина… просто вы встречаете ее в саду Темпла, разумеется — без предварительного сговора… просто, когда я вчера застал ее за книгой, которую вы написали, она меня с презреньем прогнала. А на что я еще и годен, как не на то, чтобы надо мною смеяться? Старик, калека, жалкий скрипач, только что не в лохмотьях, который для заработка пиликает песенки в кабаке? Вы-то настоящий джентльмен. Платок надушен, на пальце перстень. Вы обедаете в домах у знати. Но кто подаст корку старому Баузу? А ведь я бы мог быть не хуже любого из вас. Я мог бы прославиться, если б представился случай, мог бы общаться с лучшими умами страны. Но мне не повезло. Когда-то я был честолюбив. Я писал пьесы, стихи, музыку — никто не захотел меня выслушать. Все женщины, которых я любил, смеялись надо мной. И вот пришла старость, и я один, совсем один на свете! Не отнимайте же у меня эту малютку, мистер Пенденнис. Оставьте ее мне еще хоть ненадолго. До вчерашнего дня она была мне вместо дочери. Зачем вы явились, зачем заставили ее издеваться над моим уродством, моей старостью?
— Уж в этом-то я неповинен, — сказал Артур с легким вздохом. — Клянусь честью, я и не рад, что встретил эту девушку. Я не обольститель, мистер Бауз. Я понятия не имел, что произвел впечатление на бедную Фанни, и не думал об этом до… до сегодняшнего вечера. А тут, сэр, пне стало ее жаль, и я как раз бежал от соблазна, когда столкнулся с вами. И могу вам еще сказать, сэр, — добавил он заметно дрогнувшим голосом и залившись краской, чего его собеседник не увидел в наступившей темноте, — что нынче вечером, когда звонили в церквах, я думал о своем родном доме и о женщинах, ангельски чистых и добрых, которые в нем обитают. Там я и хотел искать спасения от опасностей, меня обступивших, и просить у всевышнего сил, чтобы исполнить мой долг.
После этих слов Артура наступило молчание, и когда гость снова заговорил, тон его был несравненно более мягким и дружеским. А напоследок Бауз обменялся с Пеном очень теплым рукопожатием, просил прощенья за то, что превратно о нем судил, и сказал несколько лестных слов, за которые молодой человек еще раз с жаром стиснул его руку. Расставаясь со своим гостем у порога, Пен сказал, что дал себе слово и надеется с помощью божией его сдержать.
— Аминь, — сказал мистер Бауз и стал медленно спускаться по лестнице.
Глава L
Снова в счастливой деревне
В начале этой повести мы имели случай описать городок Клеверинг (расположенный близ Фэрокса, усадьбы Пена) и некоторых его обитателей; и поскольку тамошнее общество малоинтересно и малоприятно, мы не сочли нужным распространяться о нем подробно. Мистер Сэмюел Хакстер, джентльмен, с которым мы недавно познакомились в Воксхолле, был одним из самых блестящих умов этого городка, куда он приезжал на каникулах и, бывая у друзей, оживлял их застольные беседы остротами из больницы св. Варфоломея и сплетнями, собранными в тех фешенебельных кругах Лондона, куда он был вхож.
Мистер Хобнелл, тот молодой человек, которого Пен отлупил в драке из-за мисс Фодерингэй в бытность свою учеником клеверингской классической школы, был ласково принят за чайным столом миссис Хакстер, матери Сэмюела, и имел свободный доступ в аптеку, где без труда находил склянки с тамариндом и всегда мог надушить платок розовой водой. В эту-то пору своей жизни он воспылал нежными чувствами к мисс Софи Хакстер, а схоронив отца, женился на ней и увез ее в свою усадьбу Садок, что в нескольких милях от Клеверинга.
Предки его с давних пор владели там землей на правах свободных крестьян и фермеров. Отец мистера Хобнелла снес старый дом, построил на его месте оштукатуренные палаты с конюшнями при них; поставил в гостиной фортепьяно, завел свору гончих и стал именоваться помещиком. Когда он умер и на престол взошел его сын, эту семью уже можно было с полным основанием причислить к мелкопоместному дворянству. И Сэм Хакстер, живя в Лондоне, не слишком привирал, когда в кругу восхищенных товарищей по больнице св. Варфоломея хвастался поместьем, псарней, лошадьми и гостеприимством своего зятя. Раз в год, обычно в то время, когда миссис Хобнелл бывала особенно крепко привязана к детской, Хобнелл ездил развлекаться в Лондон: снимал комнату в гостинице и вместе с Сэмом окунался в столичные удовольствия. Скачки, театры, Воксхолл, веселые кабачки в квартале Ковент-Гарден — все это обследовал жизнелюбивый помещик в обществе своего ученого шурина. Бывая в Лондоне, он, по его словам, любил и пожить по-лондонски и "малость гульнуть", а возвращаясь домой, привозил супруге новую шляпку и шаль и, отказавшись от утонченных лондонских развлечений, на ближайшие одиннадцать месяцев погружался в занятия и утехи деревенской жизни.
Сэм Хакстер переписывался со своим родичем и снабжал его столичными новостями в обмен на корзины с дичью и сметаной, которые присылали ему помещик и его добросердечная жена. По их мнению, не было на свете человека более блестящего и образованного, чем Сэм. Появляясь в родных краях, он сразу становился душою общества. Садок ходуном ходил от его песен и шуток. Старшенькой он спас жизнь, вытащив у нее из горла рыбью кость. Словом, в семейном кругу в нем души не чаяли.
На беду случилось так, что спустя всего четыре дня после встречи в Воксхолле Пен опять столкнулся с мистером Хакстером. Верный своему обету, он не был у Фанни, а чтобы не думать о ней, старался всячески занять свой ум. Он много, хоть и без особенного толку, работал дома и как присяжный критик газеты "Пэл-Мэл" беспощадно разгромил одну поэму и один роман, отданные на его суд. Расправившись с обоими авторами, он пообедал один в пустынном клубе "Полиантус", тоскливые просторы которого повергли его в страх и еще большее уныние. И в театре он опять побывал. Вокруг него аплодировали, надрывались от смеха, а он видел перед собой только отвратительный фарс, от которого его бросало в дрожь. Шут на подмостках, и тот приуныл бы, доведись ему увидеть страдальческое лицо Пена. Он не понимал, что происходит на сцене, — пьеса проплывала перед ним как сон или горячечный бред. После театра он решил сходить в Черную Кухню — спать ему совсем не хотелось. Накануне он, не находя себе места, отмахал пешком двадцать миль — через Хэмстедский луг и до самого Хэндона — и все равно не спал ночь. Да, нужно сходить в Черную Кухню… Почему-то мысль, что он увидит Бауза, его подбодрила. Бауз был на месте, восседал у разбитого фортепьяно. Исполнялись развеселые куплеты, и Кухня гремела от хохота. Пену все здесь казалось дико — он видел только Бауза. Не странно ли, что в его груди, которую он хвастливо сравнивал с потухшим вулканом, бушевало такое пламя! Два дня потворства своим чувствам зажгли это пламя, два дня воздержания раздули его в пожар. Пока Артур раздумывал об этом, осушая стакан за стаканом, в комнату, как на грех, ввалился мистер Хакстер с тремя приятелями — тоже из театра. Хакстер что-то шепнул своим спутникам. Артура передернуло — он понял, что говорят о нем. Протиснувшись между столами, Хакстер занял место напротив Пена, небрежно ему кивнул и протянул для пожатия грязную руку.
Пен пожал руку своему земляку. Он чувствовал, что зря так распалился на него тогда в Воксхолле. Хакстеру же, вполне довольному собой и всем на свете, и в голову не приходило, что он может кому-то быть не по душе; а небольшую стычку в увеселительном саду он почел безделицей, о которой и вспоминать-то смешно.
Заказав "четыре портера" для себя и друзей, ученик Галена прикинул, о чем бы поговорить с Пенденнисом, и, как нарочно, выбрал тему, наименее приятную для нашего героя.
— Недурно провели вечерок в Воксхолле, а? — И он хитро подмигнул.
— Очень рад, что вы остались довольны, — отвечал бедняга Пен, содрогаясь в душе.
— Наклюкался я тогда здорово — обедал с приятелями в Гринвиче, — сказал неотразимый студент. — А при вас была очень даже смазливая девица — кто такая?
Этого Артур уже не мог стерпеть.
— Я, кажется, не задавал вам личных вопросов, мистер Хакстер? — отрезал он.
— Да что я такого сказал?.. Ну, виноват… Чего это вы взбеленились? — удивился тот.
— А вы помните, что между нами произошло? — спросил Пен, едва сдерживая ярость. — Или забыли? Скорей всего — забыли, ведь вы, как вы изволили заметить, были пьяны и вели себя очень грубо.
— Да я же попросил прощенья, сэр, — опешил Хакстер.
— Да, попросили, и я от всей души вас уважил. Но, если помните, я со своей стороны просил вас вычеркнуть меня из списка ваших знакомых и впредь, встречаясь на людях, не трудиться меня узнавать. Будьте добры это запомнить; а сейчас начнется пение, — поэтому разрешите вас покинуть и не мешать вам наслаждаться музыкой.
Он взял шляпу и, поклонившись изумленному Хакстеру, вышел из-за стола. Приятели Хакстера, сперва онемевшие от удивления, наградили злосчастного медика таким взрывом хохота, что председательствующий на вечере был вынужден вмешаться. "Тише, джентльмены, — заорал он. — Тише! Послушайте "Гробозора"!" Под первые фразы этой песни Артур и покинул Черную Кухню. Ему казалось, что он отлично совладал с собой. Он даже жалел, что Хакстер оказался так покладист. Ему очень хотелось подраться с ним или с кем бы то ни было. Он пошел домой. Работа, обед, театр, пунш, ссора — все было впустую, ничего его не успокоило. Он опять провел бессонную ночь.
Через несколько дней мистер Сэм Хакстер послал мистеру Хобнеллу в деревню письмо, главную суть которого составлял мистер Артур Пенденнис. Сэм описал, как Артур проводит время в Лондоне и как нагло он ведет себя со старыми знакомыми и земляками. Выходило, что Артур — закоренелый преступник, чистый Дон-Жуан, и
Как уже было сказано, в Садке примерно раз в год возникала необходимость справлять крестины, и письмо Хакстера пришло как раз накануне этого семейного празднества. Младенца (прелестную девочку!) нарекли Майра-Лукреция, в честь двух восприемниц, мисс Портмен и миссис Пайбус, из Клеверинга; и так как Хобнелл, разумеется, показал письмо Сэма жене, та не замедлила поделиться ужасной новостью с обеими крестными мамашами. Тут было о чем поговорить, и клеверингские языки в тот день поработали на славу.
Майра ничего не сказала матери — она была чересчур потрясена, — зато миссис Пайбус никакие соображения не сдерживали. Она обговорила эту новость не только с миссис Портмен, но также с почтенным мистером Симкоу и его супругой, с миссис Гландерс, предварительно выславшей из комнаты дочерей; с мадам Фрибсби, словом — со всем клеверингским обществом. Мадам Фрибсби, украдкой подняв взор к портрету своего драгуна, а также заглянув в собственное прошлое с его обидами, сказала, что мужчины неисправимы — всегда были и будут обманщиками, и задумчиво процитировала несколько строк из "Мармиона", вопрошая, где упокоится коварный изменник. Миссис Пайбус не находила слов, чтобы выразить негодование, омерзение, ужас, какие возбуждал в ней злодей, способный на столь низкий поступок. Вот к чему приводят избалованность, дерзость, сумасбродства, аристократические замашки (Пен однажды отказался пойти к миссис Пайбус на чашку чая) и распутные увеселения в этом страшном современном Вавилоне! Миссис Портмен сокрушенно признала, что слепая любовь матери испортила мальчика, что литературный успех вскружил ему голову, а низменные страсти растоптали семена праведности, с детства посеянные в его душе пастором Портменом. Гландерс, этот невыносимый человек, узнав великую новость от своей супруги, протяжно свистнул, и за обедом стал отпускать на этот счет шуточки, за что миссис Гландерс обозвала его извергом; когда же этот ужасный капитан расхохотался, снова выслала дочек из комнаты. Мистер Симкоу принял новость спокойно, но в душе скорее порадовался: подтвердилось его давнишнее суждение об этом несчастном молодом человеке; правда, он ничего о нем не знал, не прочел ни строчки из его опасных, вредоносных сочинений — боже сохрани! Но чего можно было ждать от юноши при таком разительном, таком прискорбном, таком плачевном легкомыслии? И снова Пен послужил темой для проповеди в клеверингской церкви: в воскресенье вечером целая толпа молящихся с интересом узнала, какими опасностями чревата жизнь в Лондоне и как преступно читать и писать романы. Милейшие эти моралисты не затрудняли себя сомнениями в виновности Пена. Они осудили его без суда и друг перед дружкой норовили бросить в беднягу камень.
На следующий день миссис Пенденнис, чуть не падая от усталости и волнения, пришла, вернее — прибежала к пастору Портмену за советом. Она получила анонимное письмо, — какая-то добрая душа почла своим долгом нанести удар в спину этой женщине, никому не сделавшей зла, — письмо с подробным отчетом о преступлении Пена и ссылками на Священное писание, касательно удела таких грешников. В своем ужасе и смятении она являла жалкое зрелище.
Два часа этой муки сразу ее состарили. В первую минуту она, растерявшись, уронила письмо, и Лора успела его прочитать. Читая, она заливалась краской и вся дрожала, но только от гнева.
— Подлецы, — сказала она. — Это ложь. Да, маменька, это ложь.
— Нет, это правда, и ты, Лора, во всем виновата! — вне себя вскричала Элен. — Зачем ты ему отказала, когда он просил твоей руки? Зачем разбила мое сердце? Это ты довела его до греха, бросила в объятия этой… этой женщины. Не говори со мной… Не отвечай мне. Я тебе никогда не прощу, никогда… Марта, подайте мне шляпу и шаль… Нет, ты со мной не пойдешь. Уходи. Оставь меня, жестокая! Зачем ты навлекла на меня этот позор?
И строго запретив дочери и служанке следовать за нею, она побежала в Клеверинг.
Пастор Портмен взглянул на письмо — почерк показался ему знаком, а молва про бедного Пена, конечно, уже пошла до него. Может быть, греша против совести (ибо достойный пастор, как и большинство из нас, был склонен верить всякому слуху, порочащему его ближних), он принялся утешать Элен: сказал, что поклеп анонимный, а значит — это дело рук какого-нибудь негодяя; что все может оказаться не так, даже наверно окажется не так, — во всяком случае, нельзя осуждать Пена, не выслушав его; что едва ли сын такой матери способен на такой проступок, и прочее тому подобное.
Элен сразу уловила, что он кривит душой.
— Вы считаете, что он это сделал, — сказала она. — Не отрицайте, вы в этом уверены. Ах, зачем я его покинула, зачем отпустила от себя? Но бесчестным он не может быть, этого вы ведь не думаете? Вспомните, как он вел себя по отношению к той, другой… особе… как безумно он был в нее влюблен. Тогда он был честным… он и теперь честный. И я благодарю бога — да, на коленях благодарю бога за то, что он расплатился с Лорой. Вы сами похвалили его — помните? А теперь… если эта женщина его любит… а, наверно, так и есть… если он увел ее из родительского дома, или она сама его соблазнила, что более вероятно… ну что ж, она должна стать его женой и моей дочерью. И он должен покинуть этот ужасный, свет и воротиться ко мне — к своей матери, доктор Портмен! Поедем, привезем его домой… да… привезем домой, и будет более радости о грешнике кающемся… Едем, добрый мой друг, едем сейчас же, сию же…
Больше Элен не могла говорить — с ней сделался обморок. Ее перенесли на постель в доме сердобольного пастора, послали за лекарем. Всю ночь состояние ее внушало опасения. Пришла Лора, но Элен не пожелала ее видеть. Портмен, умоляя несчастную мать успокоиться и при виде ее страшного горя все более убеждаясь в невиновности Артура, взял на себя смелость написать ему письмо, в котором сообщал о пущенной против него сплетне и убедительно просил молодого человека одуматься и разорвать связь, столь пагубную для его будущности и для спасения его души.
А Лора? Или сердце ее не разрывалось при мысли о преступлении Артура и холодности Элен? Или не горько было бедной девушке думать, что одним ударом у нее отнята вся любовь, которой она дорожила на этом свете?
Глава LI,
едва не ставшая последней
Письмо доктора Портмена ушло по своему назначению в Лондон, и добрый священник постарался уговорить миссис Пенденнис взять себя в руки в ожидании ответа, который, как он надеялся или, во всяком случае, как внушал ей, рассеет их опасения насчет нравственности Пена. Да Элен и не могла бы сразу уехать в Лондон и самолично воззвать к лучшим чувствам сына: в первый день лекарь не разрешил ей даже перебраться в Фэрокс, и только на следующее утро она снова водворилась дома, на своей софе, под присмотром безмолвной, но верной Лоры.
К несчастью для себя и других, Пен прочел послание пастора Портмена лишь много недель спустя, так что вдова изо дня в день тщетно ждала от сына ответа на предъявленное ему обвинение, и с каждым днем здоровье ее ухудшалось. Тяжело было Лоре жить в непрестанной тревоге; видеть страдания своей названой матери; а горше всего — терпеть отчуждение Элен, столь для нее болезненное. Но девушка привыкла исполнять свой долг, не жалея сил и уповая на помощь милосердного бога, к которому постоянно обращались ее чистые молитвы. И так как свой долг она исполняла бесшумно, и молитвы, дававшие ей силы его исполнять, совершались в ее спальне, в полном уединении, — мы тоже вынуждены молчать о ее добродетелях: от пространных описаний они увядают, как цветок в бальной зале. Скажем только, что хорошая женщина — это лучший из всех цветов, распускающихся под солнцем, и что мы с изумлением и любовью воспринимаем его тихую прелесть, чистое благоухание, нежную красоту его цветения. Прекрасные, добрые! Самые светлые и беспорочные! Не прискорбно ли видеть, как их сгибает горе, или косит неумолимая смерть, как они чахнут от болезней, хиреют от долгих душевных мук, или падают в расцвете сил, сраженные внезапным ударом? Мы, возможно, заслужили свою долю — но за что несчастливы они? Разве что господь, как мы знаем, карает тех, кого особенно любит, ибо ему угодно, множа испытания, еще более очищать эти чистые души?
Итак, Пен не получил письма, хотя оно было сдано на почту и своевременно доставлено почтальоном в почтовый ящик Лемб-Корта, откуда уборщица принесла его в квартиру Пена и вместе с остальной корреспонденцией положила на его рабочий стол.
Те из моих читателей, что внимательно следили за продвижением Пена по жизненному пути и, несомненно, пытались составить себе мнение о его нравственном облике и чертах характера, вероятно уже обнаружили, каков был главный его недостаток и кто был тем злейшим врагом (хитроумно помянутым на титульном листе), с которым ему приходилось бороться. Многие из нас, любезная публика, вынуждены бороться с этим же негодяем, с этим мерзавцем, который пользуется каждым случаем, чтобы ввести нас в грех, вовлечь в ссору, втянуть в дурное общество. Короче говоря, злейшим врагом Пена был он сам; и поскольку он всю жизнь носился с этим мошенником, потворствовал и потакал ему, тот обнаглел, как всякий избалованный слуга, и при малейшей попытке обуздать его и заставить сделать что-нибудь ему неугодное бунтовал и безобразно грубил. Когда человек привык идти на жертвы, — Лора, например, давно привыкла отказывать себе в удовольствиях ради других, — это дается легко; но Пен, которому самоотречение было внове, страдал жестоко и неистово роптал, когда и ему настало время отказаться от своей прихоти.
Но он принял мудрое решение — не видеться с Фанни, и не менял его. Чтобы не думать об этой маленькой чаровнице, он глушил себя работой, движением, кутежами. Он слишком много трудился, слишком много ходил и ездил верхом; слишком много ел, пил и курил. Но сигары и пунш были бессильны вытеснить образ Фанни из его воспаленного мозга, и к концу недели такого насильственного самоотречения наш герой свалился в горячке. Пусть читатель, никогда не болевший горячкой в холостой квартире, пожалеет несчастного, обреченного на это испытание.
Какому-нибудь комитету девиц на выданье или других добрых христиан, заинтересованных во внедрении семейных добродетелей, следовало бы заказать Крукшенку, Личу или иному милосердному обличителю заблуждений нашего века серию рисунков, изображающих ужасы холостяцкой жизни, дабы всякий, посмотрев на них, возмечтал о переходе в женатое сословие. Есть ли что неуютнее, чем одинокий завтрак холостяка — в летнюю пору, когда на вялом огне вскипает черный от копоти чайник, или, того хуже, об Рождестве, когда огонь в камине гаснет через полчаса после ухода уборщицы? Поеживаясь, хозяин квартиры выходит из спальни и начинает день с поисков угля и растопки, вынужденный, до того как приступить к умственным занятиям, исполнить обязанности служанки, поскольку миссис Фланаган ушла, не сказавшись. А разве плохой сюжет для искусного рисовальщика рубашка холостяка, — он решил в нее облачиться перед самым обедом и тут обнаруживает, что на ней не осталось ни одной пуговицы? Или еще: холостяк возвращается к себе после веселых святок, проведенных за городом у друзей, среди милых лиц, ласковых приветствий и пожеланий. Оставив чемодан, внизу у цирюльника, он зажигает свечу от потрескивающего фонаря на лестнице и входит в знакомую голую комнату, где никто его не ждет и никто о нем не тревожится, кроме рождественских счетов, предупредительно разложенных на его рабочем столе. Добавьте к этим сценкам еще одну, самую страшную — холостяк заболел, и с того дня как эта серия будет опубликована, квартирная плата в Темпле начнет снижаться. И здоровому-то человеку в холостой квартире тоскливо, грустно, одиноко, но болеть в такой квартире — ночь напролет метаться от боли и бессонницы — томительно ждать утра и прихода уборщицы — самому себе подавать лекарство по своим же часам — не иметь рядом никого, кроме собственных горячечных мыслей и больных фантазий, — не чувствовать доброй руки, которая поднесла бы тебе воды, когда мучит жажда, или разгладила жаркую, сбившуюся подушку, — вот это поистине жребий столь печальный и трагический, что мы не станем распространяться о его ужасах, а лишь от души пожалеем холостых обитателей Темпла, которым он частенько выпадает.
Выпал этот жребий и Пену после упомянутых нами излишеств, которых не выдержал его несчастный мозг. Однажды он с вечера почувствовал себя нездоровым, а наутро проснулся совсем больным. В тот день его, кроме уборщицы, посетил только рассыльный из редакции "Пэл-Мэл", которого он по мере сил постарался удовлетворить. От напряжения, с каким он закапчивал работу, лихорадка усилилась. Он одолел только часть материала, который поставлял в газету; а поскольку Шендон еще не вернулся и Уорингтона, который мог бы помочь, не было в городе, политические и редакционные столбцы в "Пэл-Мэл" выглядели пустовато, а помощник редактора понятия не имел, чем их заполнить.
Мистер Финьюкейн помчался к Пену и, убедившись, что болезнь его очень серьезна, этот добрый ирландец пытался его заменить, для чего сочинил ряд политических и критических статей, очень, без сомнения, поучительных для читателей газеты, в которой они с Пеном работали. С пера его щедрым потоком потекли слова о величии Ирландии, о талантах и добродетелях жителей этой угнетенной страны; и Шендон, редактор, безмятежно наслаждавшийся отдыхом в Булони, просматривая газету, которую ему туда посылали, тотчас узнал руку своего помощника и сказал, со смехом протягивая газету жене: "Гляди-ка, Мэри, Джек опять взялся за дело". А Джек и вправду был надежный друг и добрый патриот и, дорвавшись до пера, не упускал случая сообщить миру, что Рафферти величайший художник Европы и только мелкие интриги мешают Королевской академии зачислить его в члены; рассказать, что, по господствующему в Вест-Энде мнению, член парламента мистер Руни назначен губернатором Баратарии; или ввернуть в статью на любую тему похвальное слово Круглым Башням и Дороге Гигантов. И мало того что добрый этот друг по мере сил выполнял за Пена его работу, он еще готов был отказаться от субботнего и воскресного отдыха и провести эти дни у постели Артура; однако тот с благодарностью отклонил это предложение, заверив Финьюкейна, что предпочитает болеть в одиночестве.
В пятницу вечером, закончив работу, Финьюкейн пошел ужинать в Черную Кухню, где и рассказал капитану Костигану о болезни их друга; а тот, вспомнив об этом через два дня, в воскресенье днем сам отправился в ЛембКорт навестить болящего. Его впустила миссис Фланаган, вся в слезах, и рассказала, что бедному молодому джентльмену очень, очень худо. Состояние Пена так ее тревожило, что ей уже не раз приходилось подкрепляться спиртным, иначе она просто не снесла бы такого горя. Она потолкалась у кровати Пена, пробовала за ним ухаживать, но эти знаки внимания так его раздражали, что он тут же ее прогнал. Отсюда и слезы, и новый взрыв горя, и повторное обращение к бутылке — испытанному болеутоляющему средству. Капитан строго отчитал уборщицу за пристрастие к вину и разъяснил ей, к каким роковым последствиям неизбежно приведет столь невоздержанное поведение.
Пен, хоть и был в сильнейшем жару, все же очень обрадовался Костигану. Услышав за стеной знакомый голое, он стал звать капитана к себе, поблагодарил его за внимание, просил сесть и поговорить с ним. Капитан с важным видом пощупал его пульс (на то время, что палец его был прижат к дрожащей вене Артура, собственная его, рука, трясущаяся и влажная, обрела твердость) — пульс бился неистово — лицо у Пена осунулось и горело — налитые кровью глаза провалились — он с неделю как был небрит. Едва гость уселся, как Артур, ерзая и ворочаясь в неудобной постели, стал быстро что-то говорить про Черную Кухню, про Воксхолл — когда они опять туда пойдут? — и про Фанни — как поживает малютка Фанни?
И правда, как она поживает? Мы помним, что в предыдущее воскресенье она грустно побрела домой, увидев сначала, как Артур зажег лампу во время своего разговора с Баузом. Позже Бауз, возвращаясь к себе, прошел мимо двери сторожки и заглянул к миссис Болтон, но лицо его было очень печально. Снова Фанни провела томительную ночь. Она вертелась с боку на бок, чем несколько раз будила сестренок. Читать дальше "Уолтера Лорэна" она не решилась: отец был дома и не позволил бы ей жечь свечу. Книга лежала у ней под подушкой, и она то и дело ее нащупывала. Только она под утро уснула, как проснулись девочки — чуть ли не вместе с птицами. Хотя она была очень сердита на Бауза, но все же в обычный час пошла к нему, и тут мягкосердечный музыкант завел с ней разговор:
— Вчера вечером, Фанни, я видел мистера Пенденниса, — сказал он.
— Да? Я так и думала, — отвечала Фанни, злобно взглянув на печального старика.
— Я люблю тебя, как дочь, с тех пор как мы здесь поселились, — продолжал он. — Ты тогда была ребенком. И ты тоже чувствовала ко мне расположение до последнего времени… пока не познакомилась с этим джентльменом.
— А теперь вы небось станете на него наговаривать? Что ж, мистер Бауз, начинайте — то-то я почувствую к вам расположение!
— Напротив, — сказал Бауз. — Я считаю его очень порядочным и честным молодым человеком.
— Вот как! Вы отлично знаете, что, скажи вы против него хоть слово, я с вами больше и разговаривать не буду, никогда! — вскричала Фанни и, сжав кулачки, забегала по комнате.
Бауз наблюдал за юной горячкой с восхищением и угрюмым сочувствием. Щеки ее пылали, грудь вздымалась, в глазах горела любовь, гнев, вызов.
— Вы бы и хотели сказать про него дурное, — выпалила она, — да боитесь. Сами знаете, что боитесь!
— Я знавал его много лет тому назад, — продолжал Бауз, — он тогда был почти так же молод, как ты сейчас, и питал романтические чувства к дочери нашего друга капитана — нынешней леди Мирабель.
Фанни рассмеялась.
— Наверно, были и другие, кто питал романтические чувства к мисс Костиган. Мне не интересно про это слушать.
— Он хотел на ней жениться. Но они не подходили друг другу ни по возрасту, ни но положению. У него не было, денег, поэтому она ему отказала, и поступила очень благоразумно: оба были бы несчастливы, — она не подходила для того, чтобы жить с его родными или создать для него приятную домашнюю обстановку. Мистеру Пенденнису надобно завоевать себе положение в обществе, он должен жениться на девушке своего друга. Если женщина любит, она не станет губить будущее любимого человека, ссорить его с семьей и обрекать на бедность и горе. Порядочная девушка так не поступит, пожалеет и себя и его.
Гнев и вызывающая насмешливость Фанни сменились растерянностью.
— Что я понимаю в замужестве? — промолвила она жалобно. — Об этом и разговору-то не было. И ничего у меня не было с этим молодым человеком, не знаю, с чего люди говорят так-то жестоко. Не моя вина и не Артура… не мистера Пенденниса, что я встретила его в Воксхолле. Это капитан нас с маменькой туда повел. И ничего мы худого не делали. Он нас выручил, такой был любезный. Потом зашел нас проведать — разве это не хорошо было с его стороны — такой важный господин, а как вежливо обошелся с простыми людьми. А вчера мы с маменькой просто пошли прогуляться в Темпл и… и…
Тут последовал обычный, неопровержимый женский довод — слезы и она воскликнула:
— Ах, лучше бы мне умереть! Лучше бы мне лечь в могилу. Я и не рада, что его встретила!
— То же сказал и он, Фанни, — отвечал Бауз, и Фанни спросила, всхлипывая, почему, почему он не рад, что ее встретил? Разве она его чем обидела? Да она бы скорей на себя руки наложила! И тогда Бауз рассказал ей о своем последнем разговоре с Пеном и пытался ей внушить, что Пен не может и не должен думать о ней как о возможной для себя жене, и она тоже, если ей дорого ее доброе имя, должна постараться его забыть. Фанни, как будто и убежденная, но отнюдь не поколебленная в своих чувствах, обещала избегать грозящей ей опасности, а воротившись в сторожку, все рассказала матери. Она изливалась в своей любви к Артуру и бесхитростно сетовала на неравенство в общественном положении, воздвигнувшее между ними преграду.
— А помните "Леди из Лиона", маменька? Ох, как мне тогда понравился мистер Макриди! Ведь Полина осталась верна бедному Клоду и все время о нем думала. А он потом воротился к ней офицером, преодолев все опасности. Но коли восхищаться Полиной за то, что она была верна бедному человеку, — а ей, наверно, все восхищаются, — так почему джентльмен должен стыдиться любви к бедной девушке? Меня-то мистер Артур не любит… нет, нет! Я его недостойна. Такого достойна только принцесса. Ведь он поэт — так прекрасно пишет, и вид у него такой представительный! Он, верно, очень древнего рода, и кто-то обманом отнял у него состояние. Может, его дядя. Ох, если бы было можно, как бы я ему служила, как бы на него работала. Большего я бы не просила, маменька, — только видеть его каждое утро, а он иногда говорил бы: "Как поживаете, Фанни?" или "Храни вас бог, Фанни!" — как сказал тогда, в воскресенье. А я бы работала, работала, и все ночи напролет читала, училась, и стала бы достойна его. Капитан говорит, что его мать живет в деревне, она там знатная леди. Вот бы мне к ней поступить в служанки! Ведь я много чего умею делать, маменька, и шью очень чисто. А он иногда приезжал бы домой, и я бы его тогда видела!
Девушка уронила голову на плечо матери и залилась слезами, к которым миссис Болтон, конечно, подбавила и своих.
— Выкинь ты его из головы, Фанни, — сказала она. — Раз он к тебе не ходит, значит он гадкий, скверный человек.
— Не говорите о нем дурно, маменька. Он самый лучший, самый добрый. Бауз говорит, что ему, наверно, жаль расставаться с бедной Фанни. Ведь не по его вине мы встретились, правда? И не по его вине я не должна с ним больше видеться. Он говорит, что не должна, значит так и есть. Он меня забудет, а я его никогда не забуду. Нет! Я буду за него молиться и любить его всегда… до самой смерти… а я умру, непременно умру, и тогда моя тень вечно будет витать над ним.
— А бедную свою мать ты ни во что не ставишь, Фанни? — сказала миссис Болтон. — Не жаль тебе терзать мое сердце? Может, ты еще его и увидишь. Очень даже просто. Мне вот сдается, что он нынче же придет. У него и на лице-то написано, что влюблен. Когда тот молодой человек начал ухаживать за Эмили Бадд, старый Бадд сперва его прогнал, очень строгих был правил, играл на виолончели в "Сэдлерс-Уэлзе"; да и его семья об этом даже слышать не хотела. А он вернулся. Мы все так и думали. И Эмили так говорила, и он на ней женился. И твой вернется, уж поверь материнскому слову, моя голубушка.
Тут в сторожку вошел мистер Болтон. Приход его положил конец интересной беседе. Миссис Болтон затараторила, прилаживаясь к хмурому подручному гробовщика:
— Батюшки мои, мистер Болтон, как это вы в субботу вечером и не пошли в клуб? Фанни, голубка, собери папаше поужинать. Вам чего подать, Болтон?.. У Фанни, бедняжки, не то ячмень на глазу, не то еще какая напасть, я как раз хотела посмотреть, а тут и вы пришли.
Она стиснула дочери руку, призывая к осторожности и молчанию; и слезы у Фанни высохли; и поразительное лицемерие и притворство, свойственное женщинам, — защитное оружие, которым наделила их природа, — согнало с ее лица все следы волнения. Взяв шитье, она села в уголке, такая скромница, такая тихонькая, что равнодушный родитель и не заподозрил неладного.
Словно сама судьба вознамерилась разжигать любовь бедной девочки и усугублять ее лихорадку, — все вокруг тому способствовало: мать хвалила и поощряла ее чувство, а Бауз пуще раздул огонь в ее груди теми самыми словами, которыми пытался его загасить. Пен не злодей, не обольститель; Пен из чистого благородства решил избегать ее; Пен ее любит, — добрый, прекрасный, доблестный герой с золотыми цепочками и надушенными каштановыми волосами!
А он и вправду ее любил; вернее, любил бы на пять лет раньше, когда жизнь в свете еще не ожесточила пылкого, безрассудного юношу, когда он еще не стыдился неразумной, безоглядной страсти и не пытался ее задушить, как бедные женщины душат своих незаконнорожденных детей, убоявшись не греха, но позора, указующего перста толпы.
Какой уважаемый в свете человек станет отрицать, что он поступил совершенно правильно, не женившись на полуграмотной девушке из простонародья, с родственниками которой джентльмен не мог бы общаться, чье воспитание не соответствовало бы ее новому положению? Какой мудрец не объяснил бы ему, что, когда эти мимолетные чувства возникают, самое лучшее — поскорее с ними развязаться и дать им заглохнуть; что ни один мужчина еще не умирал из-за женщины, или женщина — из-за мужчины, и если его или ее желание оказывается невыполнимым, они должны с этим примириться, забыть друг друга и поискать что-нибудь более подходящее? Но такое мнение возможно, не вполне справедливо. Возможно, прав был Бауз. восхищаясь слепой и нерассуждающей страстью Пена, когда тот готов был все поставить на карту ради любви; возможно, что хотя самопожертвование достойно. всяческой похвалы, жертвовать собой из чисто суетных соображений не так уже похвально; словом, пусть каждый, кто хочет задуматься над этим вопросом, решает его. по-своему.
Одно мы можем сказать с уверенностью: при том житейском опыте, какой приобрел мистер Пен, женитьба на нищей служанке показалась бы ему смешной и нелепой затеей. А стало быть, он поступал честно, подавляя свои неуместные чувства к маленькой Фанни.
И вот она все ждала и ждала, и надеялась, что Артур придет. Ждала целую неделю, а через неделю узнала от Костигаяа, что Артур тяжело болен.
Случилось так, что к вечеру того дня, когда Костиган побывал у Пена, майор Пенденнис прибыл в Лондон из Бакстона, где поправлял свое здоровье, и послал Моргана справиться об Артуре и просить его на следующее утро пожаловать к майору завтракать. В городе майор остановился лишь проездом, по пути в Стилбрук, поместье маркиза Стайна, куда он был приглашен стрелять куропаток.
Морган воротился невеселый. Он видел мистера Артура; мистер Артур захворал; мистер Артур лежит в горячке; к нему бы нужно послать доктора — дело, как видно, плохо.
О господи! Вот еще горе! А он-то надеялся, что Артур приедет в Стилбрук: он уже все подготовил, даже получил для племянника приглашение от лорда Стайна. Сам-то он не может не ехать: отказать лорду Стайну было бы неприлично, а горячка эта, может, прилипчива; может, это корь; сам он никогда не болел корью; в его возрасте эта болезнь опасна. А при мистере Артуре кто-нибудь есть?
Морган отвечал, что кто-то за мистером Артуром ходит.
Затем майор спросил, был ли у племянника доктор. Морган отвечал, что справлялся об этом и ему сказали, что доктор у мистера Пенденниса не был.
Майор не на шутку расстроился. Этакое несчастье! Он бы сам к нему поехал, но какая будет польза Артуру, если он (майор) подцепит горячку? Дай бог ему справиться с собственными недугами. Но врач молодому человеку необходим — самый лучший. И майор немедля отправил Моргана с запиской к своему знакомому доктору Бальзаму, который, по счастью, оказался в городе и дома. Недоев обеда, он уже через полчаса подъехал к воротам Темпла.
В своей записке майор просил доктора сообщить ему сведения о племяннике в клуб, куда он сам отправился обедать, и к концу вечера любезный доктор там появился. Положение весьма серьезное, сказал он. Очень сильный жар; больному уже пустили кровь; завтра утром он снова его навестит. Майор пошел домой совсем подавленный. Когда Бальзам, как обещал, заглянул к нему на следующий день, ему пришлось четверть часа выслушивать жалобы майора, прежде чем представилась возможность заговорить об Артуре.
Ночь больной провел очень плохо, так сказала его… его сиделка; одно время бредил. Дело может кончиться скверно; лучше немедля вызвать мать. Майор с великой поспешностью, хоть и со всеми предосторожностями, написал письмо миссис Пенденнис. Поехать к Пену самому? Об этом не могло быть и речи, при его-то состоянии.
— Ну скажите, дорогой доктор, разве я могу ему чем-нибудь помочь?
Доктор, усмехнувшись, отвечал, что едва ли, что майору следует заботиться о собственном драгоценном здоровье и пусть лучше едет за город: он будет навещать больного два раза в день и сделает для него все, что в его силах.
Майор поклялся, что, если б мог быть полезен, тотчас полетел бы к Пену. Но раз так — пусть у него побывает Морган, узнает, не нужно ли чего. Пусть доктор с каждой почтой пишет ему в Стилбрук, ведь это всего сорок миль от Лондона, и, если понадобится, он приедет, чего бы это ни стоило.
Майор Пенденнис творил добрые дела через поверенных и по почте.
Поделиться книгой: