Последний поход Морица фон Вернера

Picaro

Последний поход Морица фон Вернера

"Услышав протяжный вой, один из путников — старый, многое повидавший на своем веку воин, сказал, что так воют вервольфы. Осенив себя святым знамением, он достал из колчана арбалетный болт с заветным наконечником из чистого серебра и зарядил им свой самострел. Поглядывая в сторону леса, стрелок объявил, что теперь, если оборотень осмелится напасть, то его ждет верная гибель, ибо всем известно, что серебро, в отличие от железа убивает вервольфов насмерть. Но крестьянин-проводник возразил, что это был вой не оборотня, а Брумана, такого же перевертыша, как и вервольф, но имеющего вид огромного волосатого человека, который иногда появляется в здешних местах. А против Брумана серебро бесполезно и помочь может только заступничество Господа Всемогущего, в противном же случае никто из нас не спасется…"

"По Святым местам, путевые записки", брат Вальтер Аго, монах.

Часть первая: Ветеран

Хотите встать на рассвете — ложитесь спать на пустой желудок. Нельзя сказать, что отходя ко сну, Мориц фон Вернер ставил перед собой цель проснуться пораньше, но не успел пропеть первый кочет, как молодой человек открыл глаза, разбуженный приснившейся миской говяжьей похлебки. Увидев над собой проступавшие в сумраке потолочные балки, он смежил веки, пытаясь вернуться к ускользнувшему сновидению. Отчаянно хотелось есть. Последнюю неделю, экономя оставшиеся деньги, Мориц довольствовался краюхой хлеба в день и был не прочь подкрепиться хотя бы во сне. Но глиняная миска с наваристым содержимым бесследно растаяла, а сердитое ворчание в пустом животе и сосущее чувство под ложечкой окончательно разбудили стрелка.

Позевывая, он поднялся и прошлепал босыми ногами к тазу, у которого стоял медный кувшин с водой. "Ну и времечко, — грустно думал молодой человек, умываясь, — даже, когда я скитался по дорогам, мне не приходилось так туго затягивать пояс". Заканчивался второй месяц пребывания в Дамбурге, а его дела шли все хуже и хуже. В кошельке стрелка остался последний талер, и тот пойдет в уплату переписчику. Одна радость, что сегодня Мориц закончит рукопись, а следовательно, можно будет навестить дом советника Бодля. Богатый негоциант, член дамбургского магистрата во время приема в ратуше выказал живейший интерес к истории ветеранов Последнего похода. Фон Вернер хорошо запомнил их разговор в празднично убранном зале, где он с товарищами обедал в компании патрициев и цеховых старшин Вольного города.

"Печально, — вздохнул сидевший напротив советник, — если столь славное деяние в скором времени предадут забвению. Я бы не пожалел пол сотни золотых за рукопись о подвигах Герцога, записанную со слов очевидцев. Вы очень интересно рассказывали о них, мой друг, — он приподнял кубок, приглашая собеседника выпить, — но, поверьте старому человеку, ветер времени рассеет слова, как дым. А жаль…"

Сам того не подозревая, Бодль затронул некую струну в душе стрелка. Разговор с негоциантом разбередил давнюю страсть молодого человека к сочинительству. Вот уже лет пять со времен обучения в аббатстве святого Михаила он пытался сочинять романы и поэмы, отчаянно подражая прочитанным авторам. Даже в полк Герцога юноша записался, надеясь поведать миру о героическом покорении таинственных земель, населенных чернокожими язычниками. Но поход за королевской короной, унаследованной Герцогом по праву от славных предков, обернулся трагедией. Впрочем, не менее достойной, чтобы остаться в исторических анналах, чем победы иных полководцев. По крайней мере, так выходило на бумаге.

Услышав робкое предложение Морица, что он мог бы попробовать лично написать о событиях, участником которых был, советник скептически улыбнулся. Он выразительно посмотрел на сильные, загрубевшие от упражнений с мечом и пикой пальцы стрелка. Перевел взгляд на дочерна загоревшее лицо фон Вернера, но смеяться не стал.

"Попробуйте, мой друг, — Бодль задумчиво взялся за кончик холеной бородки, — и приходите с рукописью ко мне в дом. Вам всякий покажет, где это. С удовольствием прочту вашу историю на бумаге. В случае, если получится также занимательно, как изволили рассказывать сегодня, то можете рассчитывать на мою глубокую благодарность…"

Причесывая влажные волосы костяным гребнем, Мориц одну за другой открыл ставни. С удовольствием подставил лицо свежему морскому ветру, не дававшему всю ночь покоя городским флюгерам. Окно комнатенки, которую снимал фон Вернер, выходило на двор дамбургской таможни. Там у запертых ворот, где стояли сторожа с алебардами, несмотря на ранний час, успели собраться шкиперы, чьи суда недавно прибыли на рейд. Но присутствие начинало работу только через несколько часов. Некоторые из заскучавших приезжих с интересом поглядывали на вывеску "Красного Восьминога" — гостиницы, где жил фон Вернер. Под яркой грубо намалеванной "картиной", на которой плавающее в изумрудных волнах алое чудовище сжимало в щупальцах кружки с пивом, были гостеприимно распахнуты двери. Не пройдет и часа, как большая часть очереди перекочует за дубовые столы в гостиницу праздновать счастливое прибытие в порт.

Уловив аромат жареного со специями мяса, донесшийся из кухни на первом этаже, Мориц сглотнул слюну, мгновенно наполнившую рот. Пора становиться к маленькой конторке в углу комнаты, браться за гусиное перо. Писать мемуар было очень тяжело. Занятие требовало полного сосредоточения, напряжения ума, но, к счастью, заставляло молодого человека забыть о еде. Невольно сдерживая дыхание, фон Вернер отошел от окна. Неуверенно, с некоторой долей страха, как всегда, когда начиналось ежедневное сочинительство, он посмотрел на две стопки бумаги. Одну составляли густо исписанные, усеянные помарками и кляксами листы, другую белоснежные, еще не тронутые рукой автора.

Незаметно для самого себя закусив, в задумчивости нижнюю губу, Мориц взял свежее перо. Размышляя над сочиненной вчера фразой, он придвинул чистый лист, и обмакнул кончик пера в свинцовую чернильницу…

* * *

"… На шестой день похода вернулись лазутчики с известием, что на горизонте видны стены и башни столицы неверных. Новость в мгновение ока облетела лагерь, воспламеняя сердца воинов. Все, начиная с доблестных рыцарей и заканчивая простыми стрелками, поздравляли друг друга со скорым завершением похода. Ведь только один ночной переход отделял нас от желанной цели!

Готовясь к сражению, которое несомненно последует, когда полк окажется под стенами вражеского города, воины провели вечер, приводя в порядок снаряжение и оружие. С наступлением темноты, построившись походной колонной и выслав конный авангард, мы выступили в путь. Ночью ужасный зной сменился чудесной прохладой, и люди совершенно не устали, преодолевая последние лиги страшной пустыни. На рассвете наш марш был вознагражден замечательным зрелищем: посреди песчаного моря вздымались к небу величественные стены варварской крепости. Каменные мерлоны словно зубцы городской короны венчали круглые башни, над которыми развевались вражеские стяги. За неприступными укреплениями уходили в небо бирюзовые купола языческих храмов, ослепительно сверкали золотом в лучах восходящего солнца крыши дворцов. Словно завороженные, затаив дыхание, смотрели мы на красоту варварской твердыни.

Стоило подтянуться арьергарду, как офицеры принялись перестраивать роты в боевые порядки. Вместе с товарищами-аркебузерами я оказался на левом фланге в первой шеренге. Позади стояли арбалетчики, а за ними четыре линии воинов, вооруженных пиками. На флангах расположились отряды рейтаров. Левым командовал сам Герцог, а на правом всадников возглавил граф Шузе, племянник курфюрста Урренского. Как только построение закончилось, его светлость в сопровождении офицеров, знаменосца и телохранителей совершил объезд наших войск. При виде прославленного командира сердца солдат наполнялись отвагой, и приветственные крики волной прокатились по шеренгам. Почти полторы тысячи глоток проорали знаменитый не раз внушавший ужас врагам на полях сражений девиз царственного дома: "Победи, или погибни!".

Не успел Герцог завершить объезд, как со стороны крепостных стен послышалось завывание варварских труб. Окованные железом ворота города раскрылись, и под барабанный бой наружу хлынули полчища чернокожих. Не обученные правильному строю, вражеские воины в белых шароварах и легких кольчугах, приближались к нам нестройной толпой размахивая кривыми клинками. Над их головами в остроконечных шлемах или просто обмотанных разноцветными тюрбанами, колыхались десятки зеленых флажков и знамен. Барабанная дробь, рев труб, воинственные крики заставили наши сердца биться сильнее, разгоняя по жилам горячую кровь. Мимо моей полуроты неспешно проехал Герцог со свитой, и я увидел, что он с легкой усмешкой поглядывает в сторону атакующих. С момента высадки мы не раз били неверных, поэтому сейчас все с нетерпением ожидали начала сражения.

Первыми открыли огонь вражеские лучники. У чернокожих весьма прескверные луки, годные разве что для охоты на мелкую дичь. Чаще всего их стрелы бессильно отскакивали от наших панцирей и шлемов, изготовленных в славном Цутхе. Пока происходило сближение в полку ранило несколько десятков человек. Когда до атакующих осталось меньше двух сотен шагов, последовал приказ: "Пали!". Мы выстрелили из аркебуз и отступили назад, чтобы дать стрелкам разрядить во врагов арбалеты. Арбалетные болты лишь довершили то страшное опустошение, которое произвел ружейный залп. Сотни бежавших в передних рядах чернокожих были ранены или убиты аркебузными пулями. Но толпа неверных продолжила безумную атаку, и я видел, как черные безжалостно топчут павших, не обращая внимания на крики раненых товарищей.

Перекрывая шум и вопли умирающих, слева послышался звук боевого рога: повинуясь приказу Герцога, горнист дал сигнал к атаке. Расположенные на флангах рейтары пришпорили лошадей и послали с места в карьер. Солнечные лучи ослепительным огнем вспыхнули на полированных шлемах и кирасах кавалеристов. Ярче всех сверкал на солнце вызолоченный доспех возглавившего атаку командира. Его высочество, как всегда, опередил своих людей и первым врезался на белоснежном Ястребе во вражеские ряды. Выкрикивая ругательства, что часто происходило с ним в пылу схватки, Герцог могучими ударами палаша одного за другим валил неверных. Не успели мы, перезарядив оружие, снова образовать первую шеренгу, как рейтары смяли атакующих. Еще немного, и варвары, не выдержав молодецкого натиска, побежали. Паника, лишавший разума страх неотвратимой смерти охватили чернокожее воинство.

Офицеры отдали приказ и, опустив пики, солдаты двинулись вперед. Казалось, достаточно сделать последнее усилие, чтобы всадники, а за ними пехотинцы, ворвались в городские ворота на плечах бегущих врагов. Наши сердца ликовали от радостного зрелища, а предвкушение победы кружило головы не хуже вина. Перед глазами моих товарищей уже проплывали картины сказочных богатств и прекрасных невольниц — трофеев, которые вскоре достанутся победителям. Кто-то не выдержал, закричал, остальные немедля подхватили, и древние стены языческой твердыни вновь услышали доблестный девиз его высочества. "Победи, или погибни!" — орали мы, ускоряя шаг.

Победа была на расстоянии копья, как вдруг, на правом фланге появилось странное темное облако. Приближаясь со скоростью ветра и увеличиваясь в размерах с каждым мгновением, оно неслось к нам над самым песком. Заметив странное явление, я тут же вспомнил о песчаной буре, с которой мы имели несчастье познакомиться на второй день похода. Но моя догадка оказалась неверна. Шагах в пятистах от марширующих пикинеров облако внезапно рассеялось. Все увидели одновременно захватывающую и устрашающую картину: к нам приближались пять огромных носорогов. Такое могло привидеться только в страшном сне! Закованные в стальные доспехи чудовища во весь опор неотвратимо неслись на нас, оставляя за собой глубокий след в песке. Никогда прежде я не видел столь поразительного зрелища, как этот галоп! Чудовищные, подобные колоннам ноги мелькали над песком со сказочной быстротой. За головой каждого животного сидел погонщик, а в маленькой башенке, закрепленной на спине, тряслись чернокожие лучники. Следом за носорогами толпой, выкрикивая боевой клич, мчались на разномастных лошадках сотни всадников, вооруженных пиками и круглыми щитами. Тела, головы и даже лица варваров защищали искусно сплетенные кольчуги.

Огромные чудовища стремительно увеличивались в размерах, и мое сердце лихорадочно забилось, предчувствуя скорую гибель товарищей. Но прикрывавшие правый фланг молодцы-аркебузеры не утратили мужества. Построившись в две шеренги, первая опустилась на колено, встретили врагов дружным огнем. Командовавший стрелками лейтенант Эсгат приказал стрелять по незащищенным броней ногам носорогов, и расчет оказался верен. Благодаря своему мастерству, аркебузиры успели дать два залпа.

Получив десятки пуль в мясо, испуганные чудовища повернули назад сминая чернокожих всадников. Только один носорог продолжил атаку, и не успел дым от выстрелов рассеяться, как проклятое животное врезалось в несчастных стрелков. С легкостью прорвав шеренги аркебузеров, оно подобно тарану трехсотвесельной галеры ударило в пикинеров. Крики несчастных, пронзенных рогом и затоптанных копытами, были столь ужасны, что на моей спине выступил холодный пот. Не выдержав дьявольского натиска, некоторые воины побежали. Но благодаря отваге барона Гарольда фон Цутхского, командовавшего пикинерами, порядок удалось быстро восстановить. Носорог буквально увяз в месиве из человеческих тел и за считанные мгновения стал походить на гигантского ежа: десятки пик вонзились в ноги и прочие незащищенные части чудовищного тулова.

Тем временем, заметив угрозу, нависшую над правым флангом полка, его высочество остановил преследование чернокожих буквально в сотне шагов от городских ворот. Развернув рейтаров, он схлестнулся с вражескими конниками. Увидев, что Герцог спешит на помощь, даже самые слабые духом воспряли и набросились на проклятого носорога. Не выдержав наносимых ударов, истекая кровью из многочисленных ран, побежденный зверь повалился на бок. Издав последний трубный рев, он умер."

* * *

Отложив перо, Мориц прошелся по комнатушке, разминая затекшие от письма пальцы. Подумал, не снабдить ли рукопись, для пущей наглядности, рисунком, изображающим дрессированного монстра? С подробным описанием сложных доспехов, защищавших носорога? Но молодой человек знал, что рисовать он не умеет, и, как бы не хотелось придать рассказу большей достоверности, мысль пришлось отбросить.

В его голове продолжали звучать яростные крики сражавшихся и рев боевых труб. Звенели мечи, и лилась кровь. Дрожали в горячем мареве золотые крыши дворцов…

Видения просились на бумагу, и фон Вернер вернулся за конторку.

* * *

"… неожиданно члены воинов будто свинцом налились, их движения замедлились. Веки отяжелели, в ушах послышался негромкий звук, похожий на шум морских волн. Происходящее утратило четкость, и на мгновение мне почудилось, что я уснул. Словно повинуясь безмолвному приказу, наши взгляды обратились к башне, наверху которой меж двух мерлонов появилась таинственная фигура. Не могу объяснить, но несмотря на тысячу футов, разделявшую нас и человека в зеленом расшитом серебром плаще, я видел его так четко, будто он стоял передо мной. В последствии мы узнали от пленных — это был Великий маг: настоящее исчадие ада, последний из древнего рода Солнцепоклонников. Он живет глубоко под землей, в тайной пещере под дворцом самого халифа. В обычное время даже властитель неверных боится встречаться с ним и обращается с просьбами только в минуты смертельной опасности. Ибо плата за помощь черного колдуна неимоверно высока.

Поняв, что гибель близка, халиф разбудил проклятое существо, которое я не осмеливаюсь назвать человеком, несмотря на облик. Великий маг возник на башне и снял с головы капюшон, подставив жарким солнечным лучам огромную, похожую на обтянутый пергаментной кожей череп, голову. В глубоких темных впадинах прикрытые козырьками седых бровей пламенем адских костров горели рубиновые глаза колдуна.

Оцепенев под воздействием чудовищной силы, исходившей от страшного существа, мы увидели, как зашевелились вывернутые губы мага. Воздух перед лицом Солнцепоклонника задрожал, стал сгущаться и превратился в серый туман заклинания. За несколько мгновений зеленую фигуру на вершине башни укутало плотное, непроницаемое для человеческих глаз облако. Шум волн в ушах сменился дыханием ветра, к нему примешались гортанные крики неверных. Холодея от страха, я и мои товарищи увидели, как выронив палаш, Герцог рухнул с седла на руки оруженосца. Горестный стон пронесся над нашими шеренгами: страшное колдовство сразило того, кто оставался цел и невредим даже в самой жаркой схватке! Не в силах преодолеть вражеское заклятие слушали мы, как ликуют на крепостных стенах воспрявшие духом варвары. Туман, окружавший Великого мага, осветился вспышкой подобной молнии, и над местом битвы воцарилась звенящая тишина, а голубое небо поблекло. Еще одна вспышка и нас оглушил рев ураганного ветра, поднявшего в воздух мириады песчинок. Ужасная песчаная буря скрыла солнечный свет, попыталась удушить. Пригибаясь к земле, пытаясь устоять на ногах, мы хватались друг за друга в наступившим мраке.

Не могу сказать, как долго продлился вызванный черной магией катаклизм, так как память отказывает мне и моим товарищам в воспоминаниях. По-видимому, Господь, милосердно желая спасти наш разум, погрузил своих защитников в некое подобие сна. Помню только рев ураганного ветра, странное ощущение, как будто лечу, и удушье, боль раздираемых песчинками легких. Затем удар и яркий солнечный свет! И вот мы, почти тысяча человек, стоим на берегу изумрудного моря, а в нескольких сотнях футов покачиваются на якорях наши корабли. Не дав злому чародейству окончательно погубить нас, Господь Всемогущий явил новое чудо! Все, кто уцелел в кровопролитном сражении, мгновенно очутились на расстоянии в добрую сотню лиг от стен столицы неверных. В том месте, где неделю назад мы высадились на берег, чтобы отправиться в свой Последний поход.

Не в силах сдержать переполнявшего нас чувства, мы преклонили колени и вознесли Господу жаркую молитву, благодаря за милость. Но в наших сердцах навсегда поселилась печаль по сраженному вражеским коварством Герцогу и доблестным товарищам, сложившим в бою свои головы."

* * *

"На следующий день после траурного молебна в память о погибшем полководце граф Шузе созвал на совет всех офицеров. Мнений было немного, так как рыцари еще не оправились от вчерашней битвы. Большинство воинов испытывали сильную слабость и провели день на песке в неподвижности. От полка осталось в живых менее половины. Но несмотря на поражение, сердца уцелевших горели отвагой, а души жгла жажда мести — желание отомстить за гибель Герцога. Однако холодная сталь и горячее сердце бессильны там, где властвовали прислужники сатаны. И как верно заметил капеллан полка отец Фабио: "Будь Богу угодна наша победа, он бы послал ее, невзирая на любые происки дьявола. Упорствовать — значит поступить вопреки воли Господа…". Поэтому племянник курфюрста Урренского принял единственно правильное решение: возвращаться.

Утром второго дня мы начали погрузку на ожидавшие нас каракки. Уныние, усталость царили среди людей, а моряки со страхом слушали рассказы о битве. Управлявшие судами шкиперы торопили, желая поскорее выйти в море и оказаться как можно дальше от проклятой земли. После полудня были подняты якоря, а вечером берег, за которым лежала в горячих песках страна Черного халифа, навсегда скрылся из наших глаз. Многие с облегчением перевели дух, но мы не учли коварства и могущества Великого мага.

Ночью на море начался ужасный шторм. Три больших корабля в первый же час превратились в беспомощные скорлупки: ураганный ветер лишил их снастей, переломив мачты, словно тростинки. Почти сразу судно "Слава Цутха", снаряженное на деньги городских купцов в подарок Герцогу, утратило руль и несчастный корабль затянуло в огромный водоворот. Следом на моих глазах перевернулась и пошла ко дну со всеми людьми "Удача". Стихия не успокаивалась, а от эскадры из трех каракк осталась только "Звезда Уррена"! Не подозревая о предстоящих испытаниях и не желая расстаться с надеждой на спасение, я благодарил Бога за то, что попал на ее борт.

Спасаясь от безжалостных валов, обрушивавшихся на палубу, люди забились в трюм. Там в кромешной темноте мы молили Господа даровать спасение. Многих, в том числе и меня, качка выворачивала наизнанку, словно заимодавцы кошелек проигравшегося игрока. Вместе с трещавшим по швам судном мы взлетали на гребнях ужасных волн под самые небеса и тут же чугунным ядром падали в бездну. И не было видно конца-края нашим испытаниям.

Утратив возможность следить за течением времени, обессилив, способные только на жалобные стоны мы лежали в тесном и темном трюме, когда кто-то испуганно закричал: "Вода! Вода!". Оказалось, что на борту разошлась обшивка, и внутрь корабля хлынуло море. Не в силах что-либо предпринять, съежившись от страха, лежал я в своем закутке, готовясь к встрече с Господом. Неожиданно послышался страшный треск, и "Звезда Уррена" стала разваливаться на части. Вместе с остальными несчастными я, словно беззащитный птенец, выпавший из гнезда, очутился в холодной соленой воде. Руки сами собой ухватились за проносившийся мимо кусок обшивки, и сознание покинуло меня.

Очнулся я уже на борту шлюпки, вытащенный из моря спасшимися товарищами. Нас — счастливчиков было шестеро."

Ощутив на языке солоноватый привкус, фон Вернер снова прервался. Облизнув губы, он понял, что увлекшись, заново переживая случившееся, прокусил до крови нижнюю губу. И неудивительно: слишком многое пришлось вытерпеть, путешествуя на утлой лодчонке. Не все было так, как писалось, но…

От воспоминаний даже кожа на спине начала зудеть: сгорела тогда под палящим солнцем до кровавых пузырей. Показалось, что снова лежит в рыбацком суденышке, а над головой ветер хлопает косым парусом. С трудом отогнав морок и, напившись воды, Мориц продолжил заниматься сочинительством. Хотелось закончить, побыстрее проскочить через описание мучительных дней, когда они сходили с ума от жажды посреди моря…

* * *

Получив от переписчика рукопись, Мориц внимательно просмотрел стопку бумаги. Все сделано чисто и аккуратно, красивым и четким почерком каллиграфа. Название на титульном листе оформлено в рамочку с затейливыми виньетками, а под именем и званием автора красуется щиток с гербом фон Вернеров. Посвящение на втором листе — "Достославному мессиру, советнику и негоцианту Вольного города Дамбург Бодлю Иерониму Фридриху…" — написано золотом.

Благодаря оформлению, рукопись преобразилась, и стрелок невольно ощутил гордость сродни той, которую испытывает отец, увидевший повзрослевшего сына после долгой разлуки. Масла в огонь честолюбия молодого сочинителя подлил стоявший рядом каллиграф. По словам мастера Пика он работал над "Сказанием" с большим интересом, так как повесть о Последнем походе увлекла его с первых строк. Слушая похвалы своему слогу, Мориц ощутил, как кровь прилила к щекам от смущения. Но из-за въевшегося в кожу загара со стороны это было незаметно. Он достал талер и положил на стол.

— Благодарю, мастер, — стрелок прикоснулся двумя пальцами к коричневому берету, где по-прежнему сияла позолотой пряжка с гербом покойного Герцога, — вы отлично справились. Я доволен.

— Спасибо, господин, — Пик поклонился, — Это честь для меня… — каллиграф запнулся. — Позвольте сделать единственное замечание, господин автор. Я писал на лучшем сорте мевельской бумаги, но рукопись нуждается в надежной защите. Несмотря на бережное отношение, с которым, без сомнения, люди будут относиться к вашему сочинению, "Сказанию" необходим хороший переплет, — выдержав новую паузу, но так и не дождавшись реакции заказчика, переписчик закончил:

— На Тряпичной улице работает мой добрый приятель, мастер Карл. За небольшую сумму он снабдит вашу рукопись отличным переплетом. Кожа, сафьян, бархат — все что пожелаете, господин автор! — Пик выжидательно смотрел на стрелка.

Еще раз незаметно покраснев, фон Вернер пообещал подумать над предложением. Поспешил откланяться, благо в мастерскую заглянул некий господин, желавший сделать заказ. Бережно неся в руках завернутое в особую бумагу "Сказание", молодой человек отправился на поиск дома советника Бодля. Незнание топографии города не мешало: негоциант был известным в Дамбурге человеком и подсказчиков на улицах хватало.

* * *

Похвалы сочинению высказанные переписчиком пролились на воспаленную душу Морица целительным бальзамом. Ведь написав последнюю строчку, завершив исправления в тексте, он впал в уныние и терзался мрачными предчувствиями относительно реакции будущих читателей. "Сказание о Последнем походе" казалось ему теперь скучным и безграмотным подражанием известным авторам.

Отдав рукопись мастеру Пику, фон Вернер провел бессонную ночь в номере "Красного Восьминога". Снизу из залов, где день напролет шумно гуляли моряки с девками, одна за другой неслись пьяные песни. Но не они лишили сна молодого человека: слишком многое он поставил, поддавшись душевному порыву и потратив почти два месяца на стояние за конторкой. Вместо того, чтобы искать службу, он погнался за иллюзией. Славой и деньгами…

Фон Вернер прижал рукопись к груди и тоскливо вздохнул. Впрочем, скоротечная слава у него с товарищами-ветеранами уже была. Накрыла на мгновение опьяняющей волной и тут же схлынула.

Спустившись с палубы каравеллы "Святой Младенец" в лодку таможенной стражи Дамбурга, спасенные воины сразу оказались в центре всеобщего внимания. Изучив представленные контракты на службу в полку Герцога, и, с любопытством выслушав рассказ говорившего за всех Морица, начальник таможни дал знать в магистрат. В свое время покойный полководец не раз выступал на стороне Лиги Вольных городов и пользовался уважением среди патрициев. Вскоре из Ратуши прибыло разрешение допустить приезжих в Дамбург без уплаты соответствующего сбора, приняв во внимание бедственное положение и заслуги.

Шестерых стрелков поселили в "Красном Восьминоге". Хорошо знавший беспокойный нрав товарищей и располагающий небольшой денежной суммой, фон Вернер снял отдельную комнату. На следующий день их вызвали в магистрат, где ему снова пришлось выступить с рассказом о Последнем походе.

Привезенная стрелками новость привлекла всеобщее внимание, так как поставила точку в событиях недавнего прошлого. Унаследовав от покойного дяди корону Заморья, Герцог наделал в Империи немало шума, заявив о намерении силой оружия вернуть королевство. Многие поговаривали, что к такому шагу его толкнуло не желание освободить земли, двести лет как захваченные неверными, а поражение в тайном противостоянии с императором и канцлером. Заслуги полководца в прошлой войне с мятежными князьями были забыты, наградами обошли, а сил для открытой схватки не хватало. Как бы то ни было, Герцог устремил свой орлиный взор на таинственное, почти сказочное Заморье и бросил клич, собирая под знамена старых товарищей. Предприятие обещало принести участникам славу, богатство, новые фьофы…

Почти три месяца прошло с момента, когда эскадра под грохот салютовавших орудий имперского порта Гар вышла в море. Полторы тысячи стрелков, рейтаров, благородных рыцарей на борту трех каракк бесследно исчезли за линией горизонта. С тех пор и до появления на дамбургском рейде "Святого Младенца" жители Империи могли только догадываться, чем закончилась авантюра. Выслушав рассказ о печальной судьбе Герцога, магистрат Вольного города объявил однодневный траур по аристократу, сгинувшему в горячих песках Заморья. И следующим утром шестеро ветеранов стоявшие на поминальном молебне в первом ряду проснулись знаменитыми.

* * *

Проходя по мосту через один из многочисленных, перерезавших Дамбург во всех направлениях каналов, фон Вернер с грустью вспоминал о тех днях. На короткое время жизнь вчерашних скитальцев превратилась в сплошной праздник. Торжественный обед, данный в ратуше, многочисленные цеховые пирушки, где они сидели на почетных местах. Ужины в обществе негоциантов, патрициев, куда его, благодаря рыцарскому званию, приглашали чаще всего одного. Но и товарищи не оставались в обиде: недели две бюргеры буквально носили ветеранов на руках, поили-кормили задарма, ссужали в долг. Даже местные шлюхи не отказывались обслужить за бесплатно.

Как только волна приглашений схлынула, увлекшись сочинительством, фон Вернер отдалился от приятелей. Да и связывали их, по большому счету, только перенесенные невзгоды. Пока его друзья беззаботно переходили из одних гостеприимных объятий в другие, он грыз перо, пытаясь подобрать подходящие слова. Через некоторое время ситуация изменилась. Вошедшие во вкус жизни за чужой счет, стрелки наглели, обрастали долгами. Восхищение героями с каждым днем шло на убыль, хвастливая болтовня набила оскомину. Появились желающие помериться силами.

Все чаще до ушей Морица доходили рассказы о потасовках, устроенных стрелками. Ничего удивительного. Каждый день он виделся с товарищами, жившими на первом этаже и не раз становился свидетелем, как они провоцировали скандалы. Городская стража стала проявлять к ветеранам пристальное внимание, но увещевательная беседа с господином капитаном не произвела на подвыпивших героев должного впечатления. Закончилось все тем, что пять дней назад к фон Вернеру пришел стражник и пригласил в тюрьму засвидетельствовать личности однополчан. Потом всех отвели в суд.

К Морицу фон Вернеру у судьи, разбиравшего дело, претензий не было, но вот к господам Оленю, Виктору, братьям Дуко и пожилому Курту имелись. Оказалось вчера, находясь сильно навеселе, стрелки учинили дебош в питейном заведении мастера Ганса Кухнера по улице Каменной. Поругавшись с компанией рыбаков, они стали угрожать врагам ножами. Аркебузер Олень — злой и вспыльчивый, как все южане, ударил первым. В завязавшейся драке, несмотря на численный перевес противника, ветераны выгнали местных на улицу. Еще во время "боя" хозяин пивной послал за стражниками, прибывшими к моменту, когда стрелки праздновали победу в разоренном зале. Вид блюстителей порядка горячие головы не отрезвил.

С помощью окрестных бюргеров стража повязала буянов и отвела в тюрьму. К этому времени магистрату уже надоели многочисленные жалобы, поступавшие на чужаков и советники только обрадовались случаю поставить их на место. Городской судья даже не захотел слушать невнятные объяснения опухших от пьянства стрелков, более походивших на бродяг, чем на воинов знаменитого полка. Подвиги в Заморье зачтены не были и судья приговорил пятерых дебоширов к месячному заключению плюс штраф в пятьдесят талеров. Обязал, как можно быстрее, расплатиться с долгами. Завершая заседание, пригрозил высылкой навечно из Дамбурга.

Робкая попытка фон Вернера воззвать к милосердию была воспринята судом с неудовольствием. Вместо ответа служитель закона удостоил молодого человека грозного взгляда, но гром не грянул: стушевавшийся Мориц был отпущен без последствий. На один из трех оставшихся у него талеров он накупил хлеба: питался сам и раз в два дня относил товарищам в темницу. Второй разделил между тюремщиками в надежде на хорошее отношение к узникам, а третий сегодня отдал в уплату за переписку "Сказания".

Теперь, когда послезавтра истекал срок, на который он снимал комнатенку, жизненная ситуация фон Вернера целиком зависела от благодарности советника Бодля. Если рукопись не заинтересует негоцианта, то придется срочно искать службу, наниматься за гроши в охранники. С запоздалым раскаянием Мориц вспомнил о сделанных ему предложениях, когда Последний поход был у всех на слуху. Двое иногородних купцов приглашали сержантом в охрану грузов, покидавших Дамбург, барон отправлявшийся в Готштадт предлагал место телохранителя. Но голова молодого человека была занята другим: он самонадеянно сделал ставку на случайный разговор с Бодлем. Показалось, что перед ним первая ступенька лестницы, ведущей к славе и почету.

* * *

— Я слышал о вашей истории, — от писаря несло перегаром и он с трудом таращил воспаленные глаза на фон Вернера: за мгновение до появления стрелка в вербовочной конторе коротышка громко храпел. — Занятное вышло дело с Герцогом, — канцелярская крыса зевнула, показав мелкие желтые зубы, — надо было столько… М-м-м… Ничем сейчас не могу помочь, — писарь вернул посетителю бумаги — свидетельство о двухгодичной службе в гарнизоне Замштадта и контракт с полковой канцелярией герцога. — Нет заявок. Приходите недельки через две-три.

Стрелок спрятал документы за пазуху. Назвав гостиницу, где снимал комнату, он пообещал, не остаться в долгу, если вакансия сыщется быстрее. Писарь ответил что сообщит, но было ясно: ему хочется поскорее выпроводить посетителя и продолжить прерванный сон.

Фон Вернер вышел на улицу. На душе было скверно. Вчерашний визит к советнику закончился полной катастрофой. Отыскав особняк негоцианта, молодой человек ударил колотушкой в массивные окованные железом ворота. На стук выглянул привратник. Узнав, что рыцарь пришел к хозяину, бородач ответил:

— Нету мастера Бодля. Уехал.

— Куда? — упавшим голосом спросил Мориц. — Зачем?

— Сказывать чужим, — бородач посуровел, — не велено. Если дело какое, могу мастера Хенке позвать. Он у хозяина в помощниках ходит.

— Зови, — в отчаянии сказал молодой человек.

Створка зарешеченного окошка в воротах захлопнулась. Помощник появляться не спешил, и фон Вернер долго ходил взад-вперед, повесив голову. Оставалась маленькая надежда, что отлучка Бодля ненадолго. Но выглянувший наконец-то Хенке окончательно поверг стрелка в уныние. Рассказал, что три дня назад советник отправился на каравелле "Гончая" в Гра, и вернется не ранее, чем через два месяца. Распоряжений же насчет господина фон Вернера хозяин не оставлял. Выслушав приговор своим мечтам, Мориц развернулся и побрел прочь.

Возвратившись в "Красный Восьминог", стрелок кинул утратившую значение рукопись в угол, и, не раздеваясь, упал на кровать. Тупо уставился в потемневший от грязи потолок. От пережитого огорчения даже исчезло чувство голода, постоянно сосавшее под ложечкой. Два месяца были потрачены впустую. Неудачи, начавшиеся не здесь, а в прокаленных солнцем песках продолжались…

Потихоньку придя в себя, фон Вернер перебрал скудный скарб и продал в лавке старьевщика все, без чего действительно мог обойтись. Солдатская сумка опустела, из одежды осталось только то, что на нем. Вырученных денег должно было хватить дня на четыре, та как завтра нужно заплатить вперед за номер. Следующим утром Мориц поспешил на поиски конторы вербовщика, но как оказалось, неудача ждала и там.

Перебирая в уме, к кому бы обратиться за помощью, молодой человек решил обойти дома городских патрициев. Возможно, кто-нибудь пожелает взять его на службу. В случае, если таковых не окажется, то… Фон Вернер мысленно развел руками. Последние несколько лет Империя жила мирно, и спрос на владеющих оружием людей сильно упал. Он вспомнил, с каким трудом поступил в полк покойного Герцога. Если бы не протекция лейтенанта Генриха, под началом которого молодой человек служил в занюханном Замштадте… Без письма офицера, когда-то воевавшего в роте у молодого Герцога, ничего бы не получилось. Ведь два года, проведенных в обветшалой крепостце на границе крошечных государств — слабая рекомендация для службы у знаменитого полководца. А больше Мориц ничем похвастаться не мог. Воинская карьера не задавалась.

Несколько лет назад, сбежав из монастыря святого Михаила, фон Вернер пол года скитался по дорогам. Сам не заметил, как исполнилось шестнадцать. Буквально на следующий день увидел повозку вербовщика. Нахлынули воспоминания о детских мечтах и пришло парню в голову, что поступить в ландскнехты, поискать с мечом в руках славы и денег — не такая уж плохая идея.

Помогло и то, что был он от природы крепкого телосложения: высокий, широкоплечий, с сильными руками. К тому же Филин — старый оруженосец отца до четырнадцати лет натаскивал его, рыцарского сына во владении оружием. Каждый день по семь потов сходило: пика и меч, арбалет, верховая езда. Из прочих наук только чтение скучного Святого Писания под присмотром местного священника отца Каспера. Сочинительством тогда мальчик не увлекался, разве что приходилось изворачиваться перед мачехой, когда что-нибудь натворишь. Разбитая тарелка или потерянная шапка превращались у него в происки гномов или лесных духов. Но обмануть "матушку" выдумками не получалось. Вторая супруга старого фон Вернера, происходившая из купеческого рода, была особой на редкость трезвого ума. Сама того не подозревая, следовала в жизни древней сентенции — "все подвергай сомнению" и, уличив пасынка во лжи, наказывала розгой.

Отец же к сыну относился неплохо, но последние годы тяжело болел, сказывались полученные раны и в процесс воспитания не вмешивался. Все время занимался хозяйством, пытаясь выжать из крестьян, как можно больше, но доходы с каждым годом только падали. А за месяц до смерти, когда маленькое имение окончательно пришло в упадок, отправился в дальнюю поездку. Хотел испросить помощи у старого сослуживца — графа Гуго, в отряде которого не раз брал штурмом вражеские крепости. Но в пути старый рыцарь простудился: дело было зимой. У больного началась горячка и не успел сопровождавший слуга оглянуться, как хозяин скончался.

* * *

После смерти отца жизнь юного Морица фон Вернера резко изменилась. Мачеха его, будучи молодой женщиной двадцати трех лет отроду, быстро подыскала себе нового мужа. Опять вдовца, но в этот раз не благородного рыцаря, а состоятельного торговца зерном. Имение продали, чтобы расплатиться с долгами, а оставшиеся после расчетов деньги Марта фон Вернер оставила себе. В новой семье пасынку места не было и не успел Мориц оглянуться, как оказался в монастыре святого Михаила: "матушка" решила, что карьера священника, как раз для него. Скорее всего на такую мысль ее натолкнуло то, что настоятель в святой обители был кузеном первого мужа.

При жизни покойного рыцаря отношения они не поддерживали: до самой старости патер Никодем не мог забыть жестоких колотушек, которыми награждал его в детстве будущий воин. Появление отпрыска своего "гонителя" настоятель встретил холодно, но желая поскорее избавиться от пасынка, Марта сумела убедить старика, что благочестивая жизнь сына поможет искупить грехи отца. Она подкрепила свои слова денежным пожертвованием и Морица приняли в общину послушником.

Поначалу на новом месте братья монахи упорно игнорировали благородное происхождение сироты, а настоятель не объявлял о родстве с Морицем. Святые отцы опрометчиво решили, что у них просто появился новый мальчик на побегушках, еще одна пара рук для грязной работы. На глядевшего волком фон Вернера посыпались колотушки и оскорбления, но старый Никодем оказался неплохим человеком. Прознав о грубом отношении братии с новым послушником, отец настоятель рассердился: в уме он приготовил для родича далеко идущую карьеру. Заслужив смирением и праведной жизнью божью благодать, Мориц должен был стать под его руководством настоящим подвижником. Одним из живых столпов веры, на коих покоится здание Церкви. Познав все тайны Святого Писания, обучившись риторике, воспламенять проповедями сердца, ободрять праведных и внушать раскаяние грешникам…

Погуляв посохом по спинам наиболее ретивых обидчиков мальчика, патер Никодем обеспечил ему всеобщую нелюбовь. Но зная властный и мстительный характер настоятеля, святые отцы смирились, оставив фон Вернера в покое. Морица такое положение вполне устраивало: дружба с грубыми и глупыми монахами его не привлекала. Освободившись от унизительной и тяжелой работы на кухне, он поступил в обучение к отцу настоятелю.

Таинства обрядов, Святое Писание, богословские трактаты, история Церкви, вот от чего теперь шла кругом голова мальчика. Риторика и написание проповедей — для начала переписка старых, сочиненных самим Никодемом. Строгое соблюдение всех служб и правил внутреннего устава монастыря. Учитель из дяди был неважный, но нехватка у него времени, спасла Морица от уныния: настоятель уделял племяннику всего час в сутки. К проведению служб подростка пока не допускали, помощников хватало, и фон Вернер одиноко сидел в монастырском скриптории. Читал, зубрил, марал бумагу. Но богословские трактаты, переполненные заумными словами неизвестных теологов, быстро наскучили мальчику. Только места, где сочинители давали волю своей фантазии, описывая Рай и Ад, или вдохновенно воспроизводили посетившие их божественные видения вызывали любопытство Морица.

Как-то днем, увязнув в богословском сочинении — ответе одного теософа другому, он стоял за конторкой в скриптории и скучал. Сквозь широкое окно внутрь лился тусклый серый свет, нагоняя еще большую хандру: октябрьский день выдался пасмурным. Вспомнился батюшкин дом, как раньше, ходил осенью с арбалетом на охоту. Окончательно расстроившись, Мориц утер рукавом рясы непрошеные слезы. Пребывание в монастыре угнетало, а мириться с утратой свободы он не желал. Несмотря на воодушевление, с которым отец Никодем расписывал перед воспитанником его будущее, мальчик с удовольствием вернулся бы в прежний мир. Ведь с детских лет юного фон Вернера приучали к мысли о том, что повзрослев, он станет бесстрашным воином таким, как его отец. Вести взамен праведную, аскетичную жизнь во славу Господа не привлекало: греховные мысли о славе и богатстве, добытых с мечом в руке, по-прежнему кружили Морицу голову. Но заикнуться о таком в монастыре значило подвергнуться наказанию. В этом он уже не раз убедился: настоятель не терпел разговоров о мирском прошлом мальчика. Говорил, что дьявол искушает его слабую в вере душу. И неукоснительно карал молитвами и постом.

Не зная, как избавиться от тоски он рассеянно прогуливался по большой комнате, где у стен вытянулись источенные жучками полки со старинными фолиантами и пергаментными свитками. На всем лежал густой слой пыли, и откуда она только бралась! Один день в неделю по приказу дяди ученик проводил, без особого рвения, убирая библиотеку. К следующему понедельнику углы комнаты зарастали новой паутиной. Ему она не мешала, а другие люди сюда почти не заходили. Большинство монахов грамотностью не отличались и предпочитали заучивать молитвы на слух. А библиотекаря в монастыре давно уже не было и скрипторий пришел в запустение. Книги же, на которых учился Мориц, принадлежали перу авторов, почитаемых дядей за апологетов веры и Церкви. Получив лет десять назад место настоятеля, Никодем привез их с собой. Бережно хранил в келье. Каждый раз на время занятий выдавал Морицу.

Не в силах придумать себе развлечение мальчик обратил внимание на запертый снаружи чулан. Судя по пыли и рыжему налету на засове, помещение не открывали уже много лет. Подергав железку, запиравшую маленькую дверь, Мориц убедился, что она приржавела к скобе. Пришлось повозиться. Наконец, ударами снятого с ноги сабо ему удалось сдвинуть засов. Ухватившись за железную скобу, он потянул. Скрипя, осыпаясь деревянной трухой, перекосившаяся дверь с большим трудом открылась.

Расчихавшись от пыли, мальчик заглянул в темный чулан. Услышал: с недовольным писком зашуршали прочь от света мыши. Вспомнил, как находили по всему монастырю гнезда грызунов, сделанные из всякой дряни и бумаги. Увидел кучу фолиантов, сваленных прямо на полу каморки. Разочарованно наугад вытащил небольшую книгу. Отошел к окну, чтобы рассмотреть. Перевернув шагреневый переплет, прочитал вслух написанное киноварью название:

— Достославная повесть о подвигах доблестного рыцаря Гарольда и языческом короле Скалистых островов…

На следующей странице мальчик увидел яркую, раскрашенную от руки иллюстрацию: с причалившего корабля на берег съезжал конный рыцарь в полном турнирном доспехе. Фигура, оружие и латы были настолько тщательно выписаны, что фон Вернер долго любовался замечательной картинкой. Ему даже захотелось вырвать листок из книги и повесить у себя в келье на стену. Но это было невозможно и, положив фолиант поверх богословского сочинения, мальчик занялся тщательным изучением находки.

* * *

Обнаруженная в чулане библиотека оказалась даром покойного барона Гагербауха монастырю. К несчастью, сотня томов, многие из которых были весьма ценными, попали в скрипторий в отсутствие библиотекаря. Того изгнал прежний настоятель за шашни с крестьянскими девками. Вскоре начальство сменилось, в монастырь приехал отец Никодем и в суматохе получилось так, что о подарке сложенном в чулан, забыли. С тех пор рыцарскими романами, старинными балладами и сказочными сочинениями — собрание барона было светским, занимались исключительно мыши и жучки.

Начав читать о рыцаре Гаральде, Мориц не заметил, как увлекся и прервался только тогда, когда за ним прислали от дяди с напоминанием, чтобы он явился к обедне. С нетерпением выстояв службу, мальчик поспешил вернуться в скрипторий. С тех пор время, проводимое за книгами, стало для него лучшим с момента приезда в монастырь. Рассказывать другим о своей находке он поостерегся. По двум причинам: могли наказать за то, что сунул нос, куда не надо, а кроме того дядя отзывался о светской литературе, как о занятии недостойном верующего человека. Авторы, сочинявшие романы и стишки, были для патера Никодема кем-то вроде фигляров и шутов, кривляющихся на потребу грешникам. В лучшем случае, когда дело касалось человека, завоевавшего бесспорный авторитет в теологии, он горько замечал: "Любой подвержен искушению". Было в его пантеоне несколько авторов, пришедших к праведной жизни из светской и успевших легкомысленно нагрешить словом. Их отец-настоятель приводил племяннику в пример того, как человек легкомысленный и беспутный обрел спасение в вере.

Но, если бы через неделю, незаметно пролетевшую, благодаря чтению романов, мальчика спросили, что он считает заслуживающим внимания… Ну, например, "Повесть о трагической жизни благородного князя Тибальда" сочинителя Глорио Урренского или "К вопросу о дарованном нам триедином воплощении Господа Всемогущего" брата Урбана — святого отшельника. Он бы, не колеблясь, выбрал первое. Хотя авторы были одним и тем же человеком. Впрочем, сильно изменившимся к старости.

Несмотря на повреждения, нанесенные прожорливыми грызунами, несколько десятков томов неплохо сохранились. Многие украшали замечательные иллюстрации и виньетки, а при создании книг щедро использовалось золото, серебро, киноварь и кобальт. Но еще более чудесные вещи таились в строках, любовно выписанных неизвестными каллиграфами. Истории о всем том, что с детства по-настоящему волновало сердце мальчика. Подвиги благородных, бесстрашных рыцарей, мудрые короли и прекрасные принцессы. Отвратительные тролли, злобные бруманы и хитрые эльфы. Добрые и злые маги, заколдованные замки и свирепые драконы. Стоило начать читать и ты переносился в сказочный мир приключений…

На третьей или четвертой книге Мориц открыл для себя поэзию и томик романтических баллад Кароля Цутхского заставил мысли в голове звучать в рифму. В нескольких балладах послушник с удивлением обнаружил сходство со слышанными ранее песенками. Что-то пела ему старая кормилица, какие-то строчки напевал под настроение покойный отец. Одну песню он слышал в поле от работающих сервов. Только слова в ней были какие-то не такие.