Евангелие от Марка

И так как стало поздно, подошли к Нему ученики и сказали: «Место пустынное и уже поздно. Отпусти их, чтобы они пошли, в ближние дворы и деревни и купили себе поесть».

Но Он ответил им: «Вы дайте им поесть». А они сказали Ему: «Разве нам пойти и купить им хлеба на двести динариев и дать им есть?»

Но Он сказал им: «Сколько у вас хлебов? Пойдите и посмотрите». И они, справившись, сказали Ему: «Пять хлебов и две рыбы».

И Он приказал им рассадить всех группами на траве.

И они расположились полулежа по сто и пятьдесят.

А Он взял пять хлебов и две рыбы, взглянул на небо, благословил и преломил хлебы и дал их ученикам, чтобы они раздали, также и две рыбы поделил Он между всеми.

И они ели все и насытились» (6, 34–42).

Вы знаете эту историю: опять умножение хлебов, и опять через дух Илии-Иоанна. Библия говорит неясно в том смысле, как теперь понимают слово «ясно». Но Библия вкладывает в композицию то, что она хочет сказать. И кто умеет оценить истину чувств, тот захочет задержаться на описании того, как Илия пришел к вдове и умножил хлеб, — и как снова родившийся Илия покидает физическое тело, а Христос в его атмосфере по-новому совершает то, что тоже может быть названо умножением хлеба.

Таково внутреннее развитие в Библии, таковы внутренние связи в ней. Они указывают, чем является вся эта пустая ученость, которая говорит, что Библия составлена «из отрывков», тогда как при настоящем понимании Библии мы находим повсюду в ней единый компонующий дух, — сейчас неважно, кто является этим компонующим духом. Так видим мы перед собой Иоанна Крестителя.

Примечательно, как Креститель снова вводится в деятельность Христа Иисуса. Дважды нам указывается, что Христос входит в ауру Крестителя, — входит тогда, когда его физическая личность отступает все дальше и наконец совсем исчезает с физического плана. Затем нам через простое Евангелие от Марка очень ясными словами объясняется, как все становится иным теперь, через вхождение Христа Иисуса как раз в элемент Илии-Иоанна, как благодаря этому в мир входит совсем новый импульс.

Чтобы это понять, надо принять во внимание все евангельское описание с того момента, когда Христос, после заключения Иоанна в темницу начинает говорить о Царстве Божием, — до того, где говорится об убийстве Иоанна Иродом, и следующих глав. Возьмем все эти повествования, которые нам предлагаются, вплоть до истории Ирода, и тогда мы найдем, что они все направлены на то (если мы их рассматриваем в соответствии с их действительной сутью), чтобы нам наглядно показать Существо Христа Иисуса. Уже вчера было показано, как действует это Существо Христа, — действует так, что Его узнают не только люди, но и духи, которыми одержимы бесноватые, — узнают и сверхчувственные существа. Это сразу встает перед нами резко и примечательно. Потом выступает перед нами следующее: То, Что живет во Христе Иисусе, есть нечто другое, чем то, что жило в Илии-Навуфее так, что дух Илии не мог полностью войти в Навуфея.

Смысл Евангелия от Марка состоит в том, чтобы рассказать, как в Иисуса из Назарета полностью входит и наполняет Его земную личность то, что есть Христос, и как Христос действует в том, что считают за обычное человеческое «я». Что же так пугает демонов, которыми одержимы некоторые люди, когда эти последние встречают Христа Иисуса? Происходит то, что они вынуждены сказать Ему: «Ты Тот, кто носит в Себе Бога!» Они узнают Его как Божественную силу в отдельной личности, — силу, которая вынуждает демонов признать себя и выйти из людей (1, 24; 3, И; 5, 7). Этот образ в первых главах Евангелия от Марка так своеобразно разработан, что является как бы противоположностью Илии-Навуфея, а также Илии-Иоанна. В то время как в них не могло жить полностью то, что их одушевляло, во Христе Иисусе это одушевляющее начало содержится полностью. Поэтому хотя в Христе Иисусе и живет космический принцип, Он предстает вместе с тем совершенно индивидуальной, неповторимой человеческой личностью для других людей, а также и для тех, кого Он исцеляет. Такие описания, которые происходят из давнего прошлого, как правило ныне понимают в весьма своеобразном смысле. Когда многие из нынешних естествоиспытателей, «монистов», как они еще себя называют, хотят определить свое мировоззрение, они понимают такие представления в совершенно особом смысле. Этот смысл можно определить так: «Эти добрые ученые, эти добрые натурфилософы втайне думают, хотя и стесняются это высказать, что было бы лучше, если бы Господь Бог предоставил им устраивать мир, потому что они бы его устроили лучше. Если мы возьмем такого естествоиспытателя, который клянется, что мудрость пришла к людям только в последние двадцать лет (а другие считают даже, что только в последние пять лет, эти рассматривают в качестве предрассудков все, что было раньше этих пяти лет), он будет особенно сожалеть о том, что когда Христос Иисус был на Земле, еще не было современной медицины со всеми ее естественнонаучными знаниями и средствами, потому что было бы разумнее, чтобы все, как, например, теща Симона и другие, были излечены средствами нынешней медицины. Потому что, по их мнению, Господь Бог был бы более совершенным, если бы Он создал мир согласно современной науке. Он не оставил бы людей так долго томиться по современному естествознанию. А так все-таки мир, каким его устроил Бог, сравнительно с тем, что могли бы устроить ученые, надо считать несколько неудачным. Этого не говорят, стесняются сказать, но это присутствует между строк. Надо только называть своими именами вещи, которые теперь приняты у материалистических ученых-естественников. Если бы можно было поговорить с глазу на глаз с таким господином, то можно было бы услышать такое мнение: собственно, нельзя не быть атеистом, когда видишь, как мало удавалось Господу Богу во времена Христа излечивать людей методами современного естествознания.

Только одного не берут в расчет, — того, что надо брать честно и серьезно слово «эволюция», которое так любят употреблять, и что все должно быть включено в эволюцию для того, чтобы мир мог прийти к своей цели. И не надо гнаться только за тем прожектом, который создала бы теперешняя наука, если бы она собралась творить мир. Когда так думают, поистине не знают того, что все строение человека, соединение его тонких тел, раньше было совершенно иным. Тогда нельзя было подходить к человеческой личности с методами нынешнего естествознания. Тогда эфирное тело было гораздо деятельнее, гораздо сильнее, чем теперь. Тогда можно было косвенным образом, через эфирное тело, совершенно иначе воздействовать на физическое. И совершенно не то, что ныне, означало тогда (выскажем это без пафоса) исцеление «чувствами» — когда чувство изливалось из одного на другого. Когда эфирное тело еще было сильнее и господствовало над физическим, тогда можно было совершенно иначе пользоваться тем, что называют психически-спиритуальными средствами лечения. Люди были иной конституции, поэтому и лечить надо было иначе. Если этого не знают, то будут говорить, как говорят естествоиспытатели: «В чудеса мы больше не верим. А то, что там рассказывают об этих исцелениях, именно чудеса, и это надо отбросить». Что же до нынешних просвещенных теологов, то они оказываются в особенном замешательстве: они хотели бы эти вещи сохранить, но спотыкаются о современный предрассудок, что так исцелять нельзя, что это — «чудеса», и тогда дают всякие объяснения о возможности или невозможности чуда. Только одного они не знают, — а именно, того, что все описанное в Евангелии от Марка до шестой главы, для тогдашнего времени вообще не было чудом. Это было чудом в столь же малой степени, как то, что теперь воздействуют каким-нибудь лекарством на те или другие функции человеческого организма. Ни одному человеку тогда не показалось бы чудом, если бы кто-то сказал прокаженному, простерши к нему руку: «Я хочу, очистись!» Все природное, что тогда изливалось Иисусом Христом, было этим лекарством. Сегодня это уже не подействовало бы, потому что теперь связь человеческого эфирного и физического тел уже другая. Но тогда врачи вообще лечили именно так. Поэтому вовсе не было очень выдающейся особенностью Христа Иисуса то, что Он лечил и очищал прокаженных сочувствием и возложением рук, — это было само собой разумеющимся для того времени. Что в этой главе должно быть отмечено, — это нечто совсем другое, и то, что здесь должно быть отмечено, надо правильно рассмотреть. Бросим взор на тот способ, каким тогда, например, получали образование крупные и мелкие врачи. Их учили в школах, которые патронировались школами мистерий, и они получали в свое распоряжение силы, которые действовали через них из сверхчувственных миров, — так что тогда лечащие врачи были как бы медиумами для высших сил. Они передавали сверхчувственные силы посредством собственной медиумической способности, до которой они были подняты во врачебных школах мистерий. Когда такой врач возлагал руки, то не его силы изливались через них, а силы сверхчувственного мира. То, что он мог быть каналом для действия сверхчувственных сил, было дано ему при посвящении в школе мистерий. И рассказы о том, что прокаженный или больной лихорадкой были излечены такими психическими воздействиями, тогдашнему человеку не показались бы особенно чудесными. Было важно не то, что происходило исцеление, а то, что явился некий Человек, который не учился в такой школе, но мог так исцелять. Появился Человек, которому та сила, которая притекает из высших миров, была заложена в сердце и душу, и эти силы стали личными, индивидуальными силами. Должен быть установлен факт, что время исполнилось, что человек впредь не может быть каналом для сверхчувственных сил, — что это прекратилось. И тем, которые крестились в Иордане, стало ясно, что это время кончается и что все, что будет совершаться в будущем, будет совершаться через человеческое «я», через то, что должно войти в божественный внутренний центр человека. И вот, стоит между людьми Человек, который Сам делает то, что другие делали с помощью существ, живущих в сверхчувственных мирах и действующих через них своими силами.

Так что не схватывает смысла Библии тот, кому само событие исцеления представляется чем-то особенным. Оно не было таковым на закате старого времени, когда такие исцеления еще могли происходить. И если говорится, что Христос во время этого заката производил исцеления, то имеется в виду, что Он производил их новыми силами, которые с этих пор должны присутствовать в мире. Поэтому показано с полной ясностью, которую ничем нельзя заглушить, как Христос Иисус действует всецело как Человек по отношению к человеку. Везде подчеркнуто, что Он действует как Человек по отношению к человеку. Этого нельзя выразить ярче, чем выражено в пятой главе Евангелия от Марка, где Христос исцеляет женщину. Он ее исцеляет благодаря тому, что она к нему подходит, прикасается к Его одежде, а Он чувствует, что из Него истек поток силы. Все рассказывается так, что нам представлено следующее: женщина приближается к Христу Иисусу, касается Его одежды, — Он же ничего другого не делает. Делает она — прикасается к Его одежде. Из Него выходит поток силы. Почему? Не потому, что Он послал ей этот поток, а потому, что она его извлекла! А Он только потом это заметил. Вот что нам показано совершенно ясно. А когда Он заметил это, что Он говорит? «Дочь, твоя вера помогла тебе. Иди с миром и будь здорова от болезни твоей». Он Сам только замечает, что когда Он присутствует, Божественное Царство вливается в Его душу и изливается из Него. Его позиция не та, на какой раньше стояли заклинатели демонов по отношению к своим пациентам. Тогда пациент мог верить или не верить. Сила, которая исходила из целителя, струилась на больного. Теперь же, когда в дело вступает «я», это «я» должно действовать вместе с другими «я», — все индивидуализируется. Важно в описании этого события не то, что тогда само собой разумелось, — что можно душой действовать на тело: важно то, что одно «я» должно вступать в соотношение с другим «я», — когда должно начаться новое время. Раньше духовное было в высших мирах, носилось над человеком. Теперь Царства Небесные подошли ближе и должны войти в сердца людей, чтобы обитать там как в некоем центре. В этом все дело. Теперь внешнее физическое, и внутреннее моральное по-новому сливались для такого мировоззрения; причем то, что для времени от основания христианства до нынешнего могло быть только верой, в наше время может быть знанием.

Возьмем прежнего пациента, который в старое время стоял перед своим врачом-целителем, как я это только что описал. Магические силы низводились через посредство врача, который подготовлялся для этого в школе мистерий, и эти силы проходили через тело врача на больного. Тогда не было связи с моралью больного, потому что все действие не касалось морали, не касалось еще «я» больного. Тогда было безразлично, какая у него мораль, потому что силы магически проистекали из высших миров. Теперь пришло новое время: теперь моральное и физическое исцеление должны сливаться по-новому. Тот, кто это знает, поймет и другое повествование:

«… Прошли дни, и Он снова пришел в Капернаум, и стало известно, что Он в доме.

И собралось много людей, так, что и перед дверью толпился народ, и Он говорил им.

Они пришли к Нему с расслабленным, которого несли четверо.

И так как они не могли с ним пробраться к Нему из-за многолюдства, то они разобрали крышу там, где Он был, и спустили через отверстие носилки, на которых лежал расслабленный.

И так как Христос увидел их веру, Он сказал расслабленному: «Дитя, отпускаются тебе грехи твои» (2, 1–5).

Что сказал бы старый врач? Чего ожидали фарисеи и книжники, если должно было наступить излечение? От старого врача они ожидали бы, что он скажет: «Силы, которые входят в тебя, в твои расслабленные члены, позволят тебе двигаться». Как говорит Христос? — «Отпускаются тебе грехи твои», что означает моральное, в котором участвует «я». Эту речь фари сей не понимают. Они ее не могут понять. Она им кажется кощунственной, так как в их понимании о Боге можно говорить только так, что Он живет в сверхчувственном мире и оттуда действует, что грехи могут быть отпущены только из сверхчувственного мира. Что отпущение грехов может иметь что-то общее с тем, кто лечит, этого они не могут понять. Поэтому Христос говорит дальше:

«Что легче: сказать расслабленному: твои грехи отпущены, или сказать: встань, возьми свои носилки и иди?

Но чтобы вы знали, что Сын Человеческий имеет власть отпускать грехи на Земле (обращаясь к расслабленному), говорю тебе: встань, возьми носилки твои и иди домой!

И он встал, взял свои носилки и ушел на глазах у всех». (2, 9-12).

Он связывает моральное с магическим способом исцеления и тем самым дает переход от состояния без «я» к состоянию, исполненному «я», — и так при каждом отдельном описании. Именно так мы должны понимать эти вещи, потому что именно так они высказываются. А теперь сравните, что может сказать духовная наука, со всем тем, что говорится в толкованиях Библии о «прощении грехов»: вы найдете престранные объяснения для этого, но нигде что-нибудь удовлетворительное, потому что люди не понимают, чем была, собственно, Мистерия Голгофы.

Вера, сказал я, должна была быть. Почему вера? Потому что выражение морального в физическом совершается не в течение одного воплощения. Если мы сегодня стоим перед человеком, мы не можем его физический недостаток объяснить выражением морального в физическом в одной инкарнации. Только если мы выйдем за пределы одной инкарнации человека, мы найдем связь морального с физическим в его карме. Так как до нашего времени карма почти совсем не подчеркивалась или мало подчеркивалась, мы можем сказать: до сих пор связь между физическим и моральным могла быть только верой. Теперь, когда к Евангелию следует подходить духовнонаучно, — это становится знанием. Христос Иисус как Озаряющий карму стоит рядом с нами, когда Он открывает: «Этого Я могу исцелить, потому что Я вижу по его личности — его карма такова, что он может теперь встать и ходить».

Вы видите по такому месту, что Библию можно понимать только вооружившись средствами современной духовной науки. Это наша задача — показать, что в этой книге, в этой мировой книге действительно заключаются глубочайшие сокровища мудрости о развитии человечества. Когда будет понято, что космически происходит на Земле (а мы будем это все больше и больше выявлять в данных лекциях, потому что Евангелие от Марка дает к этому повод), какое космически-земное и земно-космическое значение имеет Мистерия Голгофы, тогда не будут утверждать, что то, что касается Евангелий, оскорбительно для какого-нибудь другого исповедания в мире. Правильное понимание Библии по причинам, которые были указаны вчера в конце лекции, — прежде всего потому, что правильное понимание Библии действительно не может замыкаться в пределах какого-либо исповедания, но должно стать универсальным, — правильное понимание Библии будет в своей внутренней правде стоять на почве духовной науки и вызывать равное уважение ко всем религиозным исповеданиям мира. Тем самым религии будут примирены между собой. Началом такого примирения может оказаться то, о чем я вам рассказал в первой лекции о том индусе, который читал свою лекцию «Христос и христианство»; будучи обремененным всеми предрассудками своей нации, он все-же взирал на Христа в межконфессиональном смысле. Попытка понять этот образ Христа станет задачей духовнонаучной деятельности в различных вероисповеданиях. Потому что, мне кажется, задачей духовного движения должно быть углубление в религиозные исповедания так, чтобы углубить понимание внутреннего существа отдельных религий.

Снова в этом случае надо привести то, что я уже много раз упоминал: как будет относиться буддист-антропософ к антропософу-христианину. Тогда буддист скажет: «Гаутама Будда после того, как он из Бодхисаттвы стал Буддой, достиг после смерти такой высоты, что ему не нужно больше возвращаться на Землю». А христианин-антропософ прибавит к этому: «Я это понимаю, потому что я именно так и сам думаю о твоем Будде, когда я вникаю в твое сердце, и верю в то, во что веришь ты». Вот что значит понимать религию другого, подняться до религии другого. Христианин, который стал антропософом, может понять все, что говорит другой. Что же будет говорить буддист, ставший антропософом? Он скажет: «Я пытаюсь понять то, что является самым внутренним нервом христианства: что относительно Христа речь идет не только о том, что Он — основатель религии; в отношении Мистерии Голгофы речь идет о сверхличном, о том, что не человек Иисус из Назарета находился там как основатель религии, но что в Него вошел Христос, умер на кресте и тем самым совершил Мистерию Голгофы». И он придет и к тому, что эта Мистерия Голгофы является космическим событием. И буддист скажет: «Теперь, после того как я понял сущность твоей религии, а ты — моей, я не буду заблуждаться, в чем здесь дело, и не буду представлять Христа как того, кто может снова воплотиться: ведь тебе важно то, что там свершилось. И я говорил бы странно, если бы утверждал, что христианство надо в чем-то исправить, что при большем понимании Христа Его через три года не распяли бы на кресте, что с основателем религии надо было бы поступить иначе и т. д.». — В этом-то все и дело, что Христос был распят, пригвожден к кресту, — ив том, что произошло благодаря этой крестной смерти. Дело не в том, что думают: это случилось несправедливо, и христианство теперь можно было бы исправить. Буддист, ставший антропософом, мог бы сказать лишь следующее: «Как ты понимаешь сущность моей религии, так же я пытаюсь понять действительную сущность твоей».

Вот что случится, если отдельные представители различных религиозных систем поймут друг друга, если христианин скажет буддисту: «Я так же верю в твоего Будду, как и ты», а буддист скажет христианину: «Я могу понять Мистерию Голгофы, как ты сам ее понимаешь». Что будет с человечеством, если это произойдет со всеми? На Земле настанет мир между людьми, произойдет взаимное признание религий. И это должно прийти. И антропософское движение должно быть таким взаимным, искренним пониманием религий. Было бы в разрез с духом антропософии, если бы христианин-антропософ сказал буддисту: «Это пустое, что Гаутама, став Буддой, не должен больше воплощаться. Он должен в XX веке появиться как физический человек». Тогда буддист сказал бы: «Что — у тебя антропософия только затем, чтобы глумиться над моей религией?» Вместо мира между религиями была бы возбуждена вражда. Но также и христианин должен сказать буддисту, который хотел бы говорить об исправлении христианства: «Если ты утверждаешь, что Мистерия Голгофы — ошибка и что Христос снова должен прийти в физическом теле, чтобы с Ним теперь обошлись лучше, то, значит, ты не стараешься понять мою религию и глумишься над ней». — Антропософия существует не для того, чтобы религиозное исповедание, старое или вновь основанное, имеющее духовное значение, было осмеяно, потому что тогда это было бы общество общего поношения, а не взаимного согласия религий.

Именно это мы должны записать себе в души, чтобы понять дух и оккультное зерно антропософии, а его мы лучше всего поймем, если распространим на все религии силу и любовь, которые господствуют в Евангелиях. Что это может быть сделано, особенно при опоре на Евангелие от Марка, нам должны показать следующие лекции.

ЧЕТВЕРТАЯ ЛЕКЦИЯ Базель, 18 сентября 1912 г

Сегодня я хотел бы сначала направить ваш взор на две картины, которые мы можем вызвать перед своим духовным взором, из человеческой эволюции последних тысячелетий. Прежде всего я хочу указать на нечто, что произошло в середине и ближе к концу V столетия до Рождества Христова. Все это известно; но мы хотим, как сказано, направить на это взор нашей души.

Мы видим, как Будда в Индии собрал вокруг себя некоторое число учеников, последователей, и как из того, что разыгрывалось между Буддой и его учениками и последователями, взяло начало то великое, могущественное движение, которое в течение столетий звучало на Востоке, разливалось могучими волнами и приносило благо, внутреннее освобождение души, подъем и общечеловеческое сознание бесчисленным людям. Если мы хотим охарактеризовать то, что, собственно, тогда происходило, мы должны рассмотреть лишь главный момент учения Будды и его деяний.

Жизнь — такая, как ее проводит человек на Земле в своей земной инкарнации, — есть страдание, вызванное тем, что человек в соответствии с плодами своих воплощений вынужден стремиться ко всем новым перевоплощениям. Достойная старания цель — освободиться от этого стремления к перевоплощениям, угасить в душе все, что вызывает влечение погрузиться в физическую инкарнацию, чтобы наконец подняться к такому бытию, в котором душа больше не чувствует стремления быть связанной с бытием своими физическими чувствами, физическими органами, и подняться, как говорят, к Нирване.

Великое учение струилось из уст Будды — учение о том, что жизнь есть страдание и что человек должен найти средства, чтобы освободиться от этого страдания, чтобы стать причастным Нирване. Если бы мы захотели найти выражение, чтобы в привычных нам понятиях четко представить, какой импульс лежит в этом учении Будды, то надо было бы сказать:

«Будда силой и властью своей индивидуальности направлял взор своих учеников на земное существование и пытался дать им из полноты своего сострадания средства поднять свою душу, со всем тем, что в ней есть, из земного в небесное, поднять человеческое мышление, человеческую философию из земного в небесное».

Мы можем составить формулу, если хотим отчетливо и действительно определить импульс, который исходил от великой проповеди в Бенарес через Будду. Так, мы видим, что Будда собирает вокруг себя тех, кто ему верен. Что мы видим в душах этих учеников? Каким становится постепенно их исповедание? Это есть признание того, что все стремление человеческих душ должно быть направлено к тому, чтобы освободиться от тяги к новому рождению, освободиться от привязанности к чувственному бытию, искать усовершенствования себя, освобождая свою самость от всего, что ее связывает с чувственным бытием, и связывая ее с божественно-духовным началом. Такие чувства жили в учениках Будды. Освободиться от всех борений жизни; быть связанным с земным миром только через просветленное, устремленное к духу ощущение души, которое переживается в сострадании, а самому проходить через бытие, стремясь к духовному совершенству; угасить потребности, по возможности мало быть привязанным к тому, что связывает внешнего человека с земным существованием. Так странствуют по свету ученики Будды, таким видят они назначение и цель своего ученичества.

И если мы проследим столетия, в которые распространялся буддизм, и спросим себя: «Что жило в разрастающемся буддизме, что жило в душах, в сердцах его приверженцев?», то мы получим в ответ: эти люди были обращены к высоким целям. Но в центре всего их мышления, чувствования и ощущения жил великий образ Будды, — оглядка на то, что он сказал в таких увлекающих, значительных словах об освобождении от страданий жизни. В центре всего мышления и чувствования, в сердцах его учеников, в сердцах его последователей на протяжении столетий жил всеобъемлющий, могучий авторитет Будды. Что сказал Будда, было для его учеников и последователей святым словом.

Отчего происходило так, что этими учениками и последователями слова Будды считались как бы вестью с Небес? Основанием этому было то, что эти ученики и последователи жили в вере, в признании того, что тогда, в событии свершившемся под деревом Бодхи, в душе Будды возгорелось истинное знание о мировом бытии, засветился свет, Солнце Вселенной, и потому все, что исходит из его уст, собственно, равноценно речам духа Вселенной. Все дело в этом настроении, которое жило в сердцах учеников Будды и его последователей, в святости этого настроения, в своеобразии, в окраске этого настроения. Все это мы поставим перед своим духовным взором, чтобы научиться понимать то, что произошло за полтысячелетия до Мистерии Голгофы.

А теперь рассмотрим другую картину мировой истории. Для долгого времени человеческой эволюции то, что отстоит друг от друга на расстоянии, например, столетия, поистине можно назвать одновременным. Столетие не играет роли, когда речь идет о тысячелетиях эволюции человечества. Поэтому мы можем сказать: хотя картину, которую мы теперь вызываем перед своей душой, надо отнести на столетие позднее, но для развития человечества она почти одновременна событию, которое мы обозначили как событие Будды.

В пятом столетии дохристианского летосчисления мы видим другую индивидуальность, тоже постепенно собравшую вокруг себя в древней Греции учеников и приверженцев. Для понимания развития последних столетий поставим перед собой образ этой индивидуальности: мы видим Сократа (Сократ (470–399 до Р. X.)), собравшего вокруг себя учеников в древней Греции. И для того, чтобы поставить Сократа в эту связь, надо принять в расчет тот великий образ Сократа который воссоздал Платон (Платон (427–347 до Р. Х.),в диалогах «Протагор», «Пир», «Горгий», «Апология Сократа», «Критон» и «Федон»), и которая в основных чертах была, по-видимому, подтверждена великим философом Аристотелем (Аристотель (384–322 до Р. X.)). Надо только принять во внимание, что великий философ Платон нарисовал образ Сократа весьма убедительно, и можно сказать: благодаря Сократу на Западе возникло движение. И кто, собственно, примет во внимание весь характер культурного развития Запада, тот придет к тому, что для западной культуры было решающим то, что можно назвать «сократическим элементом». Если даже этот сократический элемент на Западе распространяется по волнам мировой истории неуловимее, чем буддийский элемент на Востоке, то параллель между Сократом и Буддой все же провести можно. Но мы должны своеобразно охарактеризовать учеников и последователей Сократа — совершенно иначе, чем учеников и последователей Будды. Можно сказать: все, что принципиально отличает Запад от Востока, выступает перед нами в основной разнице между Буддой и Сократом.

Сократ собирает вокруг себя учеников. Как он себя чувствует в их среде? Искусство Сократа относиться к своим ученикам назвали искусством духовной повивальной бабки; ибо он хотел, чтобы его ученики научились сами извлекать знание из своих душ. Он так ставил свои вопросы, что приходил в движение внутренний строй душ учеников; так что он, собственно, ничего не привносил в них от себя, но все извлекал из самих учеников. Поэтому несколько сухой, трезвый элемент, который имеет в себе сократическое мировоззрение и его искусство мировоззрения, происходит от того, что Сократ апеллировал к самостоятельности, исключительно к собственному разуму каждого ученика, когда с их толпой, — несколько иным образом, но все же подобно Будде, — проходил по улицам Афин, как Будда со своими учениками проходил по дорогам Индии. Но если Будда повествовал о том, что он получил через озарение под деревом Бодхи, и в течение столетий действовало то, что он получил из духовного мира и излил на своих учеников, так что в них продолжало жить то, что жило в самом Будде, — Сократ не имел ни малейшей претензии на то, чтобы в качестве «Сократа» продолжать жить в сердцах своих учеников. Он даже не хотел, стоя перед своими учениками, что-либо переносить в души учеников, но хотел им самим предоставить извлекать из себя то, что в них содержалось. Ничего от Сократа не должно было переходить в души учеников, — ровным счетом ничего.

Нельзя помыслить большую разницу, чем между Буддой и Сократом. В душах учеников Будды должен был всецело жить сам Будда. В душах учеников Сократа должно было жить так же мало от самого Сократа, как мало проявляется в ребенке, живет в нем то, что было сделано акушеркой. Духовный элемент должен был проявляться у учеников Сократа через его акушерское искусство, которое ставило человека на собственные ноги, извлекало из человека то, что есть в нем самом. Именно этого хотел Сократ. Можно было бы разницу между Буддой и Сократом охарактеризовать еще следующими словами: если бы голос с Небес хотел указать, что должны иметь через Будду его ученики, то он бы сказал: «Возжигайте в себе то, что жило в Будде, чтобы через Будду найти дорогу к духовному бытию!» А чтобы подобным же образом охарактеризовать, чего хотел Сократ, надо сказать: «Сократ взывал к своим ученикам: «Стань тем, что ты есть!»

Надо сказать себе, ставя перед собой эти две картины: здесь стоят перед нами два полярно противоположных течения развития. Они некоторым образом соприкасаются, — но только на своих крайних концах. Не следует смешивать вещи друг с другом, надо их характеризовать в их различии, — а затем следует показать, где все-таки есть высшее единство. Если представить себе Будду перед учеником, то можно сказать: он старается (вы это можете узнать и в речах Будды) самыми возвышенными словами, в постоянно повторяющихся выражениях (а они необходимы, их нельзя выпускать при передаче речей Будды) возжечь в душе ученика то, что нужно, чтобы поднять его к духовным мирам с помощью того, что он сам, Будда, пережил под деревом Бодхи. Слова выбираются так, что они звучат отрешенно от Земли, как небесное сообщение из небесного мира, срывающееся с уст, которые говорят под непосредственным впечатлением, наступившим при озарении и которое хотят передать.

А как мы можем представить себе Сократа и перед ним его ученика? Сократ пытается объяснить ученику отношение человека к Божеству простейшими рассудочными понятиями повседневности, — как он, ученик, должен думать, как связываются логические суждения. Всегда самым трезвым образом, на самое обыденное направляется ученик; он должен применять то, что может завоевать простой логикой, к тому, чего он может достигнуть на пути познания. Только раз Сократ поднимается на такую высоту, что говорит так, как Будда говорит своим ученикам. Это происходит один раз — тогда, когда он идет навстречу смерти, когда он говорит о бессмертии души непосредственно перед смертью. Тогда он говорит, воистину, как высший озаренный. Но он опять-таки говорит так, что все, что он говорит, может быть понято, только если принять во внимание его совершенно личное переживание. Поэтому его слова так легко доходят до сердца, так внятно говорят нашей душе. В платоновском диалоге о бессмертии души Сократ говорит: «Разве я не старался всегда, всю жизнь достигать через философию то, что человек может достигнуть, чтобы освободиться от чувственного мира? А теперь, когда моя душа скоро освободится от всего чувственного, не должна ли она радостно устремляться в душевный элемент, разве я не должен радостно устремляться в то, к чему я всегда внутренне стремился, когда стремился к философии?»

Кто может охватить во всем настроении эту беседу Сократа в «Федоне», тот чувствует себя непосредственно перенесенным в ощущение, которое вытекает из возвышенных учений Будды, который говорит к сердцам своих учеников. И тогда можно сказать о полярном различии этих двух личностей: в одной определенной точке они так поднимаются, что и в их полярной противоположности проявляется единство. Если мы направим взор к Будде, мы увидим: речи Будды таковы, что хочется сказать — чувство от беседы Сократа о бессмертии души сопровождает все время речи Будды. Я имею здесь в виду настроение, напряжение души. А то, что разлито всегда в других речах Сократа, которые всегда исходят из того, чтобы человека приводить к его собственному разуму, присутствует у Будды редко, но все же иногда и у Будды это настроение прорывается. Чувствуется дух сократического разговора, когда Будда хочет разъяснить ученику Соне (Винаяинтака 1, 181 (издание Ольденберга)), что нехорошо, с одной стороны, находиться только в чувственном бытии и быть связанным только с чувственным бытием. С другой стороны, нехорошо бичевать себя или жить только как древние, умерщвляющие свою плоть люди, а хорошо идти средним путем. Вот стоит Будда перед учеником Соной и говорит ему примерно так: «Подумай, Сона, можешь ли ты хорошо играть на лютне, если струны слишком слабо натянуты?» «Нет», — должен ответить Сона. — «Я не буду хорошо играть на лютне, если струны слабо натянуты». — «Хорошо, — говорит Будда Соне, — а будешь ли ты хорошо играть на лютне, если струны будут слишком туго натянуты?» «Нет, — должен сказать Сона, — я не буду хорошо играть на лютне, если струны слишком туго натянуты». «Когда же ты, — заключает Будда, — сможешь хорошо играть?» «Когда струны будут натянуты не слишком туго и не слишком слабо», — отвечал Сона. «И так же, — сказал Будда, — дело обстоит и с человеком — человек не сможет прийти к полному знанию, если он слишком предан чувственной жизни, но он не сможет прийти к полному знанию и тогда, когда будет умерщвлять плоть, удаляться от всякого существования. Средний путь нужен для игры на лютне при натяжении ее струн, — такой же надо избрать в отношении настроения человеческой души».

Можно сказать: такой разговор, как у Будды с учеником Соной, мог бы быть и у Сократа, потому что именно так, обращаясь к разуму, говорит Сократ со своими учениками. То, что я вам сейчас рассказал, есть «сократический разговор», который вел Будда со своим учеником Соной, но такие «сократические разговоры» у Будды так же редки, как и у Сократа — «буддический» разговор о бессмертии души, который он вел со своими учениками перед смертью.

Надо всегда подчеркивать, что к истине приходят, только если рассуждают таким образом. Легче рассуждать так: человеческая эволюция продвигается вперед великими водителями. Эти великие водители проповедуют, в сущности, одно и то же, только в различных формах, и все отдельные водители человечества выражают в своих словах только различные варианты Единого. Конечно, это правда, но предельно тривиальная. Надо дать себе труд познать вещи, искать единство и различие, чтобы характеризовать вещи по их различию и лишь потом искать высшее единство. Это методическое замечание необходимо, потому что в отношении духовного рассмотрения оно соответствует жизни. Так легко сказать: «Все религии заключают в себе Одно», чтобы потом отказаться характеризовать это «Одно» и сказать: все основатели религий предлагали только различные варианты Единого. Но это бесконечно банально, хотя бы такое определение и выражалось в красивых словах. Невозможно ни к чему прийти, если два таких образа, как Будда и Сократ, характеризовать по абстрактному единству и не искать их полярного различия. Но если возвести к их мыслеформам, люди сразу сообразят, в чем здесь дело. Перец, соль, сахар и красный стручковый перец стоят на столе, они все «одно» — приправы к кушаньям. Но хотя все эти вещи суть «одно»», — никто не станет рассматривать приправы как одинаковые: перец или соль вместо сахара в кофе никто не положит. Того, что нельзя принимать в жизни, не следует принимать и в духовном. Не следует принимать такого заявления: «Кришна или Заратустра, Орфей или Гермес, в сущности, только различные виды «Единого». Для серьезного и правдивого определения это значит не больше, как если говорят: перец, соль и сахар — только разные виды приправ к еде. Речь идет о том, чтобы такие методические вещи люди понимали и удобное не принимали за истинное.

Если поставить перед своим взором эти два образа — Будду и Сократа, то они выражают два полярных, различных, почти противоположных принципа человеческой эволюции. И если мы их связываем в высшем единстве, то мы можем присоединить к ним Третьего, великую Индивидуальность, вокруг Которой собираются ученики и последователи, — Христа Иисуса. Если мы из этих учеников и последователей возьмем двенадцать ближайших, то и Евангелие от Марка говорит нам об отношениях Учителя и этих учеников с большой ясностью, как мы это только что охарактеризовали в другой области относительно Будды и Сократа. И самое ясное выражение, самое сжатое определение таково: Христос выступает перед толпой (на это нам многократно указывается), которая хочет Его слушать. Он говорит этой толпе, как сказано в Евангелиях, — в притчах или в образах. Он указывает на некоторые глубокие, значительные события мировых свершений и человеческого развития (в Евангелии от Марка это также представлено с величием и простотой). Он это излагает толпе в притчах, в картинах. А потом сказано: когда Он оставался со своими ближайшими учениками, Он им эти образы разъяснял. Один раз в Евангелии от Марка дан особый пример того, как говорилось толпе и как потом сказанное было объяснено ближайшим ученикам.

«И Он много поучал их притчами и говорил им:

«Слушайте: вот вышел сеятель, и когда он сеял, одно зерно упало при дороге, и налетели птицы и склевали его.

Другое упало на место каменистое, где было мало земли, и оно быстро проросло, так как лежало неглубоко, но когда взошло солнце, увяло и, раз не имело корня, засохло.

А другое упало в тернии, и тернии заглушили его, и оно не принесло плода.

А иное упало на добрую землю и принесло плод, который взошел и вырос и принес в тридцать и в шестьдесят, и в сто раз больше.

И Он сказал: кто имеет уши слышать, да слышит!

Когда же остался Он без народа, окружающие Его вместе с двенадцатью спросили Его о притче» (4, 2-10).

И вот что Он говорит Своим ближайшим ученикам:

«Сеятель сеет Слово.

Посеянное при дороге означает тех, в которых сеется Слово, но к которым, когда они его услышат, тотчас приходит сатана и похищает Слово, посеянное в сердцах их.

Подобным образом и посеянное на каменистом месте означает тех, которые, когда услышат Слово, тотчас с радостью принимают его, но не имеют в себе корня и непостоянны; потом, когда настанет скорбь или гонение за Слово, тотчас соблазняются.

Посеянное в тернии означает слышащих Слово, но в которых заботы века сего, обольщение богатством и другие пожелания, входя в них, заглушают Слово, и оно бывает без плода.

А посеянное на доброй земле означает тех, которые слушают Слово, и принимают, и приносят плод, один в тридцать, другой в шестьдесят, иной во сто крат» (4, 14–20).

Здесь мы имеем совершенный образец того, как поучал Христос Иисус. О Будде нам сказано, как он учил. О Сократе сказано, как он учил. О Будде мы можем сказать нашим западным языком следующее: он приводил переживания людей на Земле к небесному. О Сократе часто говорили, что все его направление правильно обозначают, если говорят: он сводил философию с неба на землю, потому что он непосредственно обращался к земному разуму. Можно составить себе ясное представление о том, какой была позиция этих двоих по отношению к ученикам.

А какой была позиция по отношению к ученикам у Христа Иисуса? Он иначе относился к толпе, которую поучал в притчах, чем к Своим ближайшим ученикам: им Он разъяснял притчи, то есть то, что они могли постигнуть, что было доступно непосредственно для понимания человеческим разумом. Все сложнее, если желают характеризовать способ поучения Иисуса Христа. Одна характерная черта, которая свойственна всем поучениям Будды, относится ко всему его учению; при этом существует и один род учеников, которые непосредственно принадлежат Будде. Однородны также и ученики Сократа, — весь мир может быть его учениками, коли Сократ не хочет ничего другого, как извлекать то, что заложено в человеческой душе; но опять-таки и Сократ вполне уникальным образом относится к своим ученикам. Двояким образом выступает Иисус Христос: по отношению к Своим ближайшим ученикам иначе, чем к толпе. Почему? В чем здесь дело?

Если мы хотим понять, в чем здесь дело, то надо осмыслить поворотный пункт времени, который стоит перед нашими душами во время Мистерии Голгофы. Те времена, когда древнее ясновидение было общим даром людей, приходят к концу. Чем дальше мы отступаем назад в человеческой эволюции, тем больше приближаемся к тем временам, когда древнее ясновидение было общим человеческим достоянием, когда люди заглядывали в духовный мир. Как они смотрели туда? Они смотрели так, что их видение было видением мировых тайн в образах, в бессознательных или подсознательных имагинациях. Это было сно-видческое ясновидение в сновидческих имагинациях — не в таких разумных понятиях, которыми оперирует ныне человек, если он хочет познавать. Что представляет собой «наука» или теперешнее расхожее мышление, трезвый разум и способность суждения — этого в те старые времена совсем не было. Если человек стоял перед внешним миром, то он его видел, но не расчленял на понятия, он не имел никакой логики, не думал о вещах, комбинируя их. Для нынешнего человека даже трудно представить себе это, потому что теперешний человек обо всем думает. Но древний человек не так думал. Он проходил мимо вещей, он видел их, запечатлевал образы, а понятным это делалось для него тогда, когда в промежуточном состоянии, между сном и бодрствованием, он заглядывал в свой сновидческий, имагинативный мир. Там он видел образы.

Представим себе это конкретнее: древний человек много, много тысячелетий тому назад наблюдает окружающий его мир; он обращает внимание на то, что какой-то учитель хочет что-то объяснить своим ученикам. И этот древний человек подходит и прислушивается к словам, которые говорит учитель своим ученикам; он замечает, что один ученик с истинным воодушевлением принимает слова, другой их тоже воспринимает, но потом упускает их, третий так захвачен своим эгоизмом, что вовсе не слушает. Рассудочно древний человек не мог бы сравнить этих трех учеников. Но когда он пребывает в промежуточном состоянии между бодрствованием и сном, то все виденное является перед его душой снова, как картина. Тогда он может видеть, например, как идет сеятель, раскидывает зерна, — это для него действительно ясновидческий образ: одно зерно бросает он в хорошую почву, оно хорошо всходит; второе зерно — в худую почву, а третье — в каменную. Из того зерна, что попало на вторую почву, выходит мало, а из того, что попало на третью, не выходит ничего. Древний человек не сказал бы, как говорится теперь: один ученик воспринимает слова, а другой ничего не воспринимает. Но в промежуточных состояниях между бодрствованием и сном он увидел бы картину, увидел бы в ней объяснение. И иначе он об этом бы и не говорил. Если бы его спросили, как он понимает отношение учителя к ученикам, он рассказал бы о своем ясновидчески-сновидческом образе. Это было для него реальностью, но также и объяснением вещи. Так он говорил бы.

Толпа, которая стояла перед Христом, имела уже только последние остатки древнего ясновидения, но души людей были еще приспособлены к восприятию того, что говорится в образах о событиях и развитии человечества. Христос Иисус к толпе обращался как к тем, кто имеет последнее наследие древнего ясновидения и внес его в обычную жизнь души.

А какими были ближайшие, интимные ученики? Вы слышали, что они составляли собой дюжину — из семи сынов матери Маккавеев и пяти сынов Маттафии. Вы слышали, как они были подведены всем древнееврейским народом к крепкому утверждению бессмертного «я». Они были настоящими первенцами, которых избрал себе Христос Иисус, чтобы обращаться к тому, что живет в каждой душе и должно стать исходной точкой для нового человеческого становления. Он говорил к людской массе, предполагая, что она понимает то, что сохранила как наследие от древнего ясновидения. А к ученикам Он говорил именно так, потому что относительно них Он мог предполагать, что они будут первыми, которые смогут что-то понять из того, что мы теперь говорим людям о высших мирах. Это было обусловлено поворотным моментом времени: Христос Иисус говорил по-разному, обращаясь к толпе и обращаясь к тем, кто был Его интимными учениками. В середину толпы ставит Он тех, которых избрал Себе как двенадцать. Что должно было в будущем сделаться общим человеческим достоянием, — разумное понимание того, что относится к высшим мирам и к тайнам человеческой эволюции, — это было задачей узкого круга учеников Христа. Он говорил при объяснении притчи для Своих учеников, можно сказать, используя сократические слова, потому что то, что Он говорил, Он извлекал из самой души каждого; только Сократ ограничивался преимущественно земными условиями, одной общей логикой, в то время как Христос говорил о духовных вещах. Но Он говорил о духовных вещах на сократический лад, когда говорил для близких учеников. Когда Будда обращался к своим ученикам, то он разъяснял им духовные обстоятельства, но разъяснял так, как это дается озарением, как это дается пребыванием человеческой души в высших мирах. Когда Христос обращался к толпе, Он говорил в соответствии с тем, что в прежние времена обычная человеческая душа переживала в высших мирах. К людской массе обращался Он, как «общедоступный Будда», к ученикам же Своим обращался как «горний Сократ», как спиритуализированный Сократ. Сократ извлекал из душ своих учеников индивидуальный, земной разум. Христос извлекал из Своих учеников небесный разум. Будда даровал своим ученикам небесное просветление. Христос давал массе народа земное просветление в Своих притчах.

Прошу вас, посмотрите на эти три картины: там, в стране Ганга, Будда со своими учениками — как противообраз Сократа. В Греции, Сократ со своими учениками — как противообраз Будды. А потом, на четыре-пять столетий позже — этот замечательный синтез, это удивительное соединение. Таков закономерный путь развития человечества в процессе его эволюции, представленный перед вашей душой на величайших примерах.

Человеческая эволюция идет шаг за шагом дальше. Многое из того, что говорилось на первых ступенях духовнонаучного познания в прошлые годы, могло показаться кое-кому чем-то вроде теории, простыми схемами. Так, конечно, думали многие — это, мол, только схемы, только теории, когда говорят о том, что человеческая душа должна мыслиться как взаимодействие души ощущающей, души рассудочной (или души характера) и души сознательной. Конечно, есть люди, которые быстро судят. Но нам довелось пережить суждения еще более скоропалительные, гораздо даже скоропалительней суждений тех, кто по начальным наметкам будущих замыслов заключает обо всем в целом. Но ведь существуют и совершенно другие суждения. Уже то хорошо, что можно указать антропософам как не надо думать.

Существуют разительные примеры того, как не надо мыслить, хотя многие люди считают, что именно так надо думать. Сегодня утром мне рассказали о случае довольно странного образа мышления. Я его здесь привожу только как пример, но как пример, который следует хорошенько записать в душе, потому что мы, как антропософы, должны не только знакомиться с дурными сторонами мира, но и должны что-то делать фактически ради непрестанного усовершенствования души. Поэтому не из личных, но из общих духовных оснований я использую в качестве примера то, что мне было рассказано сегодня утром.

Было рассказано следующее: в некоторой области Европы есть господин, который давно напечатал самые несообразные вещи о том, чему учит «Штайнерова Теософия», или о том, как она относится вообще к духовному движению. Сегодня одной особе поставили в упрек, что ее знакомый, именно — упомянутый господин, напечатал такие вещи. Что же сказала эта особа? «Да, но этот мой знакомый начинает теперь интенсивно изучать произведения д-ра Штайнера». Однако он высказал свое мнение уже несколько лет назад, а теперь в качестве извинения ссылаются на то, что он только начинает эти вещи изучать! Подобное мышление в нашем движении невозможно… В будущие времена, когда об этом будут писать в историческом разрезе, поставят вопрос: неужели так было, что кому-то пришло в голову, после того как человек несколько лет тому назад высказал свое суждение о некотором предмете, сказать в его оправдание: ведь он теперь начинает с этим предметом знакомиться?

Такие вещи относятся к антропософскому воспитанию, и только тогда мы продвинемся дальше, если когда-нибудь будет общим мнение, что такие вещи невозможны среди антропософского движения, совершенно невозможны! Потому что это относится к внутренней честности — неспособность думать таким образом. Нельзя сделать ни шагу в познании истины, если могут подпадать таким суждениям, и это долг антропософов — такие вещи замечать, а не проходить мимо них равнодушно, рассуждая об «общечеловеческой любви». Это означает в высшем смысле слова без любви отнестись к человеку, если ему прощают такое, потому что его тем самым кармически приговаривают не иметь ни сущностного, ни значимого после смерти. А если обращают его внимание на невозможность подобных суждений, то облегчают ему бытие после смерти. Таково более глубокое значение.

Нельзя также принимать с легкостью, когда сперва просто устанавливается истина: человеческая душа слагается из трех членов — души ощущающей, души рассудочной (или души характера) и души сознательной. Уже в течение прошедших лет выявилось, что такая вещь имеет гораздо более глубокое значение, чем только систематическое расчленение души. Было уже разъяснено, что в послеатлантическое время мало-помалу развились отдельные культуры: древнеиндийская, древнеперсидская, египетско-халдейская, греко-латинская и, наконец, наша. И было показано, что существенность вавилоно-халдейско-египетского времени надо искать в том, что тогда именно человеческая душа ощущающая проделала поистине особое развитие. Так же в греко-латинское время мы отмечаем особую культуру души рассудка (или души характера), а в наше время — души сознательной. Так стоим мы перед этими тремя эпохами, так действуют они в воспитании и эволюции самой человеческой души. Эти три члена души — не что-нибудь надуманное, но нечто такое, что жизненно существует и в следующие друг за другом времена поступательно развивается.

Но все должно быть связано между собой. Более раннее должно быть взято с собой в позднейшее, а позднейшее должно быть предвещено в раннем. В каком периоде культуры живут Будда и Сократ? В четвертой послеатлантической эпохе; они находятся там, где получает свое выражение в особенности душа рассудочная (или душа характера). Оба имеют именно в этом времени свою миссию, свою задачу.

Будда имеет задачей сохранить культуру души ощущающей из предшествующей эпохи для следующей — из третьей для четвертой. То, что Будда возвещает, что ученики Будды принимают в свое сердце, — это то, что должно перенести свет из третьей культурной эпохи, которая являлась периодом культуры души ощущающей, в четвертую эпоху — во время души рассудочной (или души характера). Так что учением Будды согрето, озарено и освещено время души рассудочной (или души характера), четвертой послеатлантической эпохи, — тем, что перенесено в нее еще от проникнутой ясновидением эпохи души ощущающей. Великий хранитель культуры души ощущающей в культуре души рассудочной (или души характера) есть Будда. Какая же миссия выпадает несколько позднее явившемуся Сократу?

Он тоже пребывает в эпохе души рассудочной (или души характера). Он апеллирует к конкретной индивидуальности человека — к тому, что сможет вполне выявиться только в нашей пятой культурной эпохе. Он имеет своей задачей воспринять, еще в абстрактной форме, эпоху души сознательной во время эпохи души рассудочной (или души характера). Будда сохраняет предшествующее. Поэтому то, что он возвещает, является как согревающий, озаряющий свет. Сократ воспринимает то, что еще является будущим, что составляет особенность эпохи души сознательной. Поэтому он выглядит в своем времени трезвым, рассудочным, сухим.

Так сталкиваются в четвертой культурной эпохе третья, четвертая и пятая эпохи. Третью хранит Будда, пятая предвещается Сократом. Запад и Восток служат тому, чтобы воспринять эти два различия: Восток — чтобы сохранить величие прошедшего времени; Запад занимается тем, чтобы в более раннее время предвосхитить то, что должно выявиться позже.

Пройден большой путь от древних времен человеческого развития, когда Будда выступал как Бодхисаттва, до того времени, когда он поднялся до «Будды». Этот большой поступательный путь во времени нашел свое завершение с Буддой, и тем самым он действительно пришел к концу: Будда пережил свое последнее земное воплощение и больше не сходит на Землю. Эта великая эпоха, которая тогда пришла к концу, принесла с собой из древнейших времен то, что было культурой души ощущающей третьей послеатлантической культурной эпохи и дала ей снова воссиять. Почитайте речи Будды с этой точки зрения — тогда вы получите правильное содержание его настроения, и тогда наступление эпохи души рассудочной (или души характера) обретет, пожалуй, еще большую ценность. Тогда вы обратитесь к речам Будды и скажете: «В них все так непосредственно говорит человеческому чувству, но за этим непосредственным есть нечто такое, что превышает это чувство и принадлежит высшим мирам. Отсюда то странное для обычных рассудочных людей, отталкивающее их ритмическое движение в повторениях, частых в речах Будды, которые мы только тогда начинаем понимать, если из физического переходим в эфирное, являющееся первым сверхчувственным за чувственным. Кто понимает, сколь многое действует в эфирном теле, которое находится за физическим, тот также понимает, почему многое в речах Будды снова и снова повторяется. Эту особенность построения речей Будды нельзя отбрасывать, выкидывая из них повторения. Абстрактно мыслящие люди это сделали; они думали, что делают что-то хорошее, если берут только содержание, а повторений избегают. Но дело в том, что надо оставить все так, как дал Будда.

Если мы теперь рассмотрим Сократа, — еще без всего того богатого материала, который появился с тех пор в естественнонаучных и гуманитарных областях, — то, как он подходит к обычным вещам, тогда тот, кто проводит исследования теперь, опираясь на естественнонаучный материал, везде находит сократический метод; его ищут и хотят иметь. Это великое направление начинается от Сократа и идет вперед, вплоть до нашего времени, и будет все больше совершенствоваться.

Так имеем мы один поток человеческого развития, который идет вплоть до Будды и там достигает конца. И мы имеем другой поток, который начинается Сократом и идет в далекое будущее. Сократ и Будда стоят рядом друг с другом, как два ядра комет, — если позволителен этот образ. Хвост кометы Будды оборачивается вокруг ядра и уходит далеко, далеко в перспективу прошлого. Хвост же кометы Сократа, тоже окружая ядро, далеко светит в неопределенные дали будущего. Две расходящиеся кометы, идущие в противоположных направлениях, чьи ядра светят одновременно, — этот образ я хочу употребить для того, чтобы показать, как стоят рядом друг с другом Будда и Сократ.

Полтысячи лет проходят — и происходит как бы соединение обоих течений через Христа Иисуса. Мы это уже охарактеризовали, вызвав перед нашей душой некоторые факты. Завтра мы пойдем дальше в этой характеристике, чтобы ответить на вопрос: «Какова в отношении человеческой души правильно характеризуемая миссия Христа Иисуса?».

ПЯТАЯ ЛЕКЦИЯ Базель, 19 сентября 1912 г

Вчера мы старались рассмотреть с некоторой точки зрения место в мировой истории того момента, на который падает Мистерия Голгофы. Мы пытались сделать это таким образом, что сопоставили двух замечательных водителей человечества — Будду и Сократа, которые предваряли на несколько столетий событие Мистерии Голгофы. При этом выяснилось, что Будда как бы олицетворяет многозначительное завершение определенного потока эволюции. Так стоит он, Будда, в V–VI столетиях до Мистерии Голгофы, провозглашая глубоко значительное учение, откровение в Бенаресе, — провозглашая некоторым образом то, что могло влиться в человеческие души за тысячелетия древности, обобщая и обновляя это определенным образом и сообщая так, как это должно было быть сообщено за полтысячелетия до Мистерии Голгофы, и как это должно было быть провозглашено тем народам, расам, которым это учение подходило именно в такой форме. Насколько Будда являлся завершением определенного мирового течения — это особенно бросается в глаза, если посмотреть на его великого предшественника, который некоторым образом уже относится к начинающемуся закату древнего человеческого развития, — на Кришну, великого индийского учителя, который в другом смысле является конечным пунктом тысячелетий древних откровений.

Кришну можно видеть за несколько столетий до Будды. Но теперь не в этом дело. Главное в том, что чем больше дают на себя воздействовать тому, чем является Кришна и что есть Будда, тем более видят, что в каком-то смысле провозвестие Будды является в Кришне в еще большем свете, а у Будды, как мы это сейчас хотим показать, оно некоторым образом заканчивается.

Кришна: в этом имени сконцентрировано нечто такое, что вносит свет в духовное развитие человечества на протяжении многих, многих тысячелетий его эволюции. И если углублять ся в откровение, благовестие Кришны, тогда взгляд устремляется вверх, в выси человеческого духовного откровения, по отношению к которым имеют чувство: в отношении того, что звучит из откровения Кришны, — всего того, что в нем содержится, — кажется, не может быть ничего выше, значительнее. В своем роде высочайшее звучит нам из откровения Кришны. Разумеется, здесь мы объединяем в личности Кришны многих, дававших людям это откровение. Но дело обстоит так, что то, что мало-помалу в течение тысячелетий и столетий до него сообщалось теми, кто должен был быть носителями этого в предшествующее время, в Кришне было обновлено, обобщено и приведено к завершению для откровения народу. И если взять то, каким образом говорится в словах Кришны о божественных, о духовных мирах и об их отношении к человечеству, о ходе мировых событий, — если взять духовность, к которой надо подняться самим, если хотят проникнуть в глубокий смысл учения Кришны, — тогда есть только одно в ходе человеческого развития позднейшего времени, что отчасти может с этим сравниться.

Откровение Кришны есть некоторым образом тайноведение. Почему тайноведение? Тайноведение — просто по той причине, что мало людей внутренне готовы подняться до таких духовных высот, чтобы понимать то, о чем давал откровение Кришна; знания не надо запечатывать, запирать внешними средствами, чтобы они оставались тайными, ибо они лишь по той причине остаются «тайными», что мало людей поднимаются до той высоты, на которую надо подняться, чтобы их понимать. Можно разбазаривать такие откровения как у Кришны, можно каждому дать их в руки — но все-таки они останутся тайными, потому что средство извлечь их из тайноведения не в том, чтобы разбазарить, а в том, чтобы люди, возвысив свои души, соединились с ними. В том-то и дело, что такие вещи парят в вышине и вещают таким образом, который представляет собой некую духовную вершину. Кто воспринимает слова, которые приходят из таких откровений, долго еще не должен быть убежден в том, что он такие откровения постиг, — даже если он ученый XX века. Вполне понятно, если повсюду теперь говорят, что вообще нет никакого «тайноведения». Это понятно потому, что часто те, кто такие вещи утверждает, имеют только слова и думают, что тем самым знают все. Но тайноведение заключается в том, что они не понимают того, что имеют.

Как было сказано, с этим можно сравнить еще одно, то, что связано с именем Кришны, можно сравнить с тем, что звучит для нас в трех позднейших, близко к нам стоящих именах. Но там это выступает совсем в другом роде — в системе понятий, в философском роде; это именно то, что связано с именами Фихте (Иоганн Готлиб Фихте (1762–1814)), Шеллинга (Фридрих Вильгельм Йозеф Шеллинг (1775–1854)), Гегеля (Георг Вильгельм Фридрих Гегель (1770–1831)). В отношении тайноведческого характера учение этих трех людей можно немного сравнить с другими «тайными учениями» человечества. Потому что, хотя в конце концов учения Фихте, Шеллинга и Гегеля можно иметь, но никто не будет отрицать того, что они в широком смысле слова остались настоящим тайноведением. Очень мало людей хотят иметь какое-либо отношение к тем вещам, какие написали эти три человека. Из известной, можно сказать, философской любезности в некоторых философских кругах говорят опять о Гегеле, и в ответ на то, что я сейчас сказал, возражают, что есть же люди, которые занимаются Гегелем. Но если взять то, что эти люди производят и что они вносят для понимания Гегеля, тогда приходишь к тому, что для этих людей Гегель остался тайноведением. У Фихте, Шеллинга и Гегеля выступает то, что на Востоке светит нам от Кришны, — выступает в абстрактной, понятийной форме; и уже для того, чтобы заметить сходство, нужен совершенно определенный склад человеческой души. Хотелось бы без обиняков поговорить однажды о том, что для этого нужно.

Если человек, который теперь имеет не просто среднее, а даже высшее образование, берет в руки философское произведение Фихте или Гегеля, то он думает вычитать у них что-нибудь такое, что касается прогресса в развитии понятий. И подавляющее большинство людей согласятся, что нельзя почувствовать теплоту, если, например, открыть «Энциклопедию философских наук» Гегеля (Впервые появилась в 1817 году), где сперва говорится о «бытии», а потом — о «небытии», «становлении», «инобытии» и т. д. Тогда скорее всего будет сказано: «Тут кто-то из высшей отвлеченности понятий что-то намешал; может быть, это и очень хорошо, но для сердца, для души это мне ничего не дает и не греет». Я знаю многих людей, которые как раз это произведение Гегеля, о котором я сейчас говорил, закрывали, прочтя 3–4 страницы. В одном только они неохотно признаются, — в том, что, может быть, вина за то, что они не могут получить тепла, что они при этом не ощущают жизненной борьбы, ведущей из ада в небеса, лежит на них самих. В этом неохотно признаются. Потому что у этих, философов существует возможность пережить в том, что люди называют «абстрактными понятиями», и жизненные битвы, и почувствовать весь подъем от величайшего жизненного холода к величайшему жизненному теплу; можно ощутить, что эти вещи написаны непосредственно человеческой кровью, а не только абстрактными понятиями.

То, что светит от Кришны, можно сравнить с этой так называемой новейшей фазой эволюции человеческого восхождения в духовные высоты; но тут есть и большая разница. То, что выступает навстречу нам у Фихте, Шеллинга и Гегеля, — этих самых зрелых мыслителей христианства, — это же выступает нам навстречу в дохристианское время в соответствующей форме у Кришны. Ибо что такое откровение Кришны? Оно есть нечто такое, что потом никогда не могло снова прийти; что должно быть воспринято в его высоте, ибо оно не может быть превзойденным. И кто понимает такие вещи, тот получает представление, идею о мощи того духовного света, который светит нам оттуда, когда мы даем действовать на себя тому, что связано с культурой, из которой вышел Кришна. Надо только дать этим вещам правильно на себя действовать. Если дать правильным образом действовать на себя таким словам, как эти (приведу наугад пару отрывков из Бхагавадгиты), где Кришна определяет свою собственную сущность, — то можно прийти к познаниям, чувствованиям, ощущениям, которые мы охарактеризуем позже. Так говорит Кришна (в десятой песне):

«Я есть дух становления — его начало, середина и конец. Среди существ я всегда самое благородное из всего, что возникло. Между духовными существами я — Вишну, я — Солнце между звездами, между светилами — Луна, между стихиями — огонь, между горами — высокая Меру, между водами — великое мировое море, между реками — Ганг, между деревьями — Менге Асватха, я — Господь в истинном смысле слова и людей, и всех существ, которые тут живут; между змеями — та, которая вечна и есть сама основа бытия».

И возьмем другое проявление из той же самой культуры, — обратимся к Ведам:

«… Дэвы собрались у трона Всемогущего и спрашивают почтительно, кто Он такой. Тогда отвечает Он (Всемогущий — это Мировой Бог в древнеиндийском смысле):

«Если бы был другой, как Я, то Я бы описал Себя через него. Я был извечно и буду во веки веков. Я — первопричина всего, что есть на Востоке, Западе, Севере и Юге. Я — первопричина всего, что в высотах, наверху, и в глубинах, внизу. Я — все. Я старше всего сущего. Я — Господь над владыками. Я — сама истина, само откровение. Я — первопричина откровения, Я — знание, Я — набожность, Я — право, Я всемогущ».

И когда в этой культуре спрашивают (так сказано в этом древнем документе) о первопричине всего, то там говорится: «Первопричина мира — это огонь, это Солнце, и Луна тоже. Это есть также этот чистый Брахман, и эта вода, и это высшее из творений. Все мгновения, и все недели, и все месяцы, и все годы, и все столетия и тысячелетия, и все миллионы лет вышли из Него, вышли из Его сияющей личности, которую никто не может понять ни наверху, ни внизу, ни вокруг, и не в середине, где мы стоим!»

Такие слова звучат нам из этого древнего времени. Мы отдаемся этим словам. Что должны мы непосредственно чувствовать перед этими словами? О некоторых вещах в них сказано. Мы видели, что сам Кришна нечто говорит о себе; мы видели, что говорится о Мировом Боге и мировой первопричине всех вещей. Из самого тона этого познания, каким это было тут сказано, явствует, что были сказаны вещи, значительнее и выше которых никогда не было сказано; мы также знаем, что и не могут быть никогда высказаны вещи, более великие и значительные. Это значит: в развитие человечества внесено нечто такое, что должно остаться и должно быть принято таким, каково оно есть, — оно достигло своего совершенства. И что бы об этих вещах позднее ни думали, — может быть, надеясь сообразно методам позднейших времен выразить это яснее, модифицировать, — то лучше никогда бы ничего подобного не сказали, никогда! И если бы кто-нибудь хотел лучше сказать об этих вещах, то это было бы самонадеянностью.

Возьмем сначала то место из Бхагавадгиты, где Кришна сам себя характеризует. Что он, собственно, характеризует? Он говорит совершенно замечательно о том, что он — дух всего ставшего, что он между небесными духами — Вишну, между звездами — Солнце, между светилами — Луна, между стихиями — огонь и т. д. Если мы соберем это в одной формулировке, то можно сказать: Кришна обозначает себя как эссенцию, как сущность всего; таким образом эта сущность — он сам, и она везде представляет собой чистейшее божественное. Где проникают за вещи и ищут их сущность, там приходят к существу Кришны в смысле этого места. Возьмите много растений одного вида, ищите сущность этого вида, которая невидима, но выражает себя в отдельных видимых формах растений. Какова их эссенция? Кришна! Но только мы должны эту сущность не мыслить идентичной с отдельным растением, но рассматривать как наивысшее, чистейшее в этой форме; так что мы повсюду имеем не только то, чем является данное существо, но также и это существо в чистейшей, благороднейшей, наивысшей форме.

О чем, собственно, говорит Кришна? Лишь о том, что также и человек, если он идет вглубь, в самого себя, может узнать свою сущность; но это не то существо, которое он представляет собой в обычной жизни, а то, которое находится за обычным проявлением человека и человеческой душевности. Он говорит о человеческой сущности, которая в нас есть, потому что истинная человеческая сущность едина со всем. Это не познание чего-то такого, что эгоистично выступает в Кришне; это в Кришне хочет указать на самое высшее в человеке, на идентичное, единое с тем, что живет во всех вещах как их сущность.

Как сегодня мы говорим иносказательно, так говорит Кришна о том, что он имеет в виду для своей культуры. Когда мы сегодня заглядываем в наше собственное существо, то мы видим прежде всего «я» (это представлено в книге «Как достигнуть познания высших миров». От этого обычного «я» мы еще отличаем высшее, сверхчувственное «я», которое не выступает в чувственном бытии: оно не только излито в нас, но одновременно и в сущность всех вещей. Если мы, таким образом, говорим о нашем высшем «я», о высшей сущности, живущей в человеке, то мы говорим не о том, о чем человек обычно говорит «я есмь», хотя на нашем языке это звучит одинаково. В устах Кришны эти вещи не имели одинакового звучания. Он говорит о сущности человеческой души в смысле понимания тогдашнего времени, как мы теперь говорим о «я».

Почему могло произойти так, что высказываемое Кришной так сходно с тем, что мы сами высказываем как высшее познание? Это могло произойти оттого, что в предшествовавшей культуре, из которой вышел Кришна, в ранние тысячелетия ясновидческой культуры человечества, человек привык, взирая на сущность вещей, всегда обращаться к ясновидческому восприятию. И такую речь, которая нам встречается в Бхагавад-гите, можно понять, если рассматривать ее как завершение яс-новидческого мировоззрения, — если уяснить себе следующее: в тот момент, когда человек в древние времена переносился в промежуточное состояние (которое тогда для людей было всеобщим) между сном и бодрствованием, тогда он переносился в вещи так, что не было, как при чувственном восприятии, того, что вещи — «здесь», а человек — вне их, но он тогда изливался во все существа, чувствовал себя во всех существах, чувствовал себя единым со всеми существами. Он чувствовал себя единым с тем, что было наилучшего в каждой вещи, с которой он был единым, и его наилучшее было во всех вещах. И если вы не будете исходить из абстрактного чувствования и ощущения, как это происходит у теперешнего человека, но настроитесь именно так, как чувствовал древний человек, тогда вы поймете те слова, которые в Бхагавадгите произносит Кришна. Вы поймете их, если спросите себя: «Каким видел себя человек древнего ясновидения?» И тогда вам станет ясно следующее: то, что теперь достигается духовнона-учным способом обучения, когда человек высвобождает свое эфирное тело, так что оно чувствует себя распростертым, разлитым во всем, что есть вокруг, — практически таким же было естественное состояние людей древних времен. Они чувствовали себя, находясь внутри вещей в определенных состояниях, которые находили на них сами собой. И если затем полученные откровения они выражали в образах, если то, что они узрели, выражали в прекрасных словах, то это выступало, например, так, как эти откровения Кришны.