Философия манекена

— Выспись хорошенько, а то сгоришь на работе, и не выйдет из тебя никакой жемчужины. — То ли с сарказмом сказал, то ли серьезно — непонятно.

Арсений с Рудэном вышли, неслышно прикрыв за собой дверь, а Евгений остался лежать, смущенный и растерянный последними событиями.

Если говорить, положа руку на сердце, Евгений не хотел менять уют булочной на сомнительный Дом Правления, где наверняка придется стоять на высоченном постаменте посреди широченного коридора и будет на него пялиться каждый проходящий. Работа в булочной очень Евгения устраивала. Здесь он мог самосовершенствоваться, мог смотреть в себя, да и чем Арсению не нравилось находиться в подвале перед зеркалом?.. Впервые Евгений задумался о том, что он хотел раскрывать душу для себя самого, а не для просвещения незнакомых ему людей. Он, конечно, хотел, чтобы на него смотрели, но совершенно не был рад тому, чтобы на него смотрели всегда и много.

Что это? Эгоизм? Можно назвать и так. Теперь уже Евгений сомневался в том, что был рад приходу Арсения, в одночасье порвавшему кокон уютной жизни, в котором он пребывал вот уже полгода.

Деньги лежали у изголовья. Денег было много. К деньгам Евгений испытал отвращение, но взял их и переложил на тумбочку, решив отправить сестре.

Вот он нелегкий выбор — копаться в себе и доводить до блеска грани внезапно открывшегося таланта, или нести свет просвещения людям, которым это совершенно, быть может, и не нужно? И ведь выбора, по сути, не было. Арсений просто ставил перед фактом. И как теперь быть?

С такими невеселыми мыслями Евгений погрузился в сон, а когда за окном еще только начало не светлеть даже, а робко наполняться серостью, он проснулся, еще с полчаса ворочался, а затем встал и начал одеваться. Выскочив в утренний мороз, типичный для весеннего утра, с легкой изморозью на асфальте и туманом в закоулках, Евгений торопливо направился в сторону Дома Правления. Вышел на освещенную площадь, выложенную бледной плиткой, окруженную высоченными фонарями, которые не гасили даже при дневном свете, остановился у одной из лавочек — их здесь было в обилии, как и цветочных клумб и фонтанов — и присел, пряча руки в карманы и кутая подбородок в длинный, вязаный матерью, шарф. Дом Правления стоял, монолитный, ровный, устремленный к небу неисчислимым количеством этажей, с миллионом маленьких узких окон, и с миллионом же ярких ламп, рассыпанных по нему в логичном порядке, так, чтобы ни одного темного пятнышка не падало на его поверхность, и даже сейчас, в ранний час, когда вокруг на много километров вряд ли можно было бы найти еще одну живую душу, кроме дворников и бездомных, казалось, что там, за стенами Дома Правления, людно, шумно, обитаемо, насыщенно звуками и движением. Здесь принимали законы, по которым жила страна многие годы, здесь обсуждали проблемы внешней и недочеты внутренней политики, здесь кого-то обвиняли, а кого-то хвалили, здесь много предлагали, много отрицали, много спорили. Здесь бок о бок работали нелюбимый Арсением Президент и его первый заместитель, которого Арсений, наоборот, любил и уважал. Жизнь здесь не замирала с наступлением ночи, а переходила в другую фазу, немного более спокойную, закрытую от посторонних глаз. Даже сейчас возле входа в Дом Правления стояло несколько автомобилей.

И здесь Евгению предстояло работать. Он не знал, зачем решил прийти сюда. Что-то ворочало его душу, не давало уснуть всю ночь, и, в конце концов, подтолкнуло к этому странному решению. В последнее время он крепко доверял своей душе. Почему-то нужно было прийти именно утром, когда автомобилей мало, а прохожих и вовсе нет. В тишине дело? Может быть. У Евгения замерз нос и он решил, что времени прошло достаточно. Он посмотрел на Дом Правления, и ничто в его душе не воспротивилась этому новому месту работы. Если бы он почувствовал какой-нибудь негатив, то ушел бы раньше и отказался бы от работы, несмотря на деньги и уважение к Арсению. Но душа молчала (спала? Или ее все устраивало?), и Евгений поднялся с лавочки и так же торопливо, как и пришел, вернулся обратно в булочную. Когда он заходил внутрь, в теплоту и в запахи свежего хлеба, за его спиной уже светало. Через месяц Евгений начал работать в Доме Правления.

11

Может быть, это и была более высокая должность или, как сказал Арсений, еще одна ступенька по карьерной лестнице, но обитатели Дома Правления относились к манекенам так же, как и везде. Непочетная работа, ниже, чем уборщицы (если даже уборщицы позволяли себе протирать место, где стоял Евгений-Революционер не каждый день, а делали это только тогда, когда пыли скапливалось в достаточно заметных количествах). И на чистую душу, на вырванное сердце Данко народу здесь было в целом наплевать. К манекену относились, как к мебели, как к необходимой атрибутике гигантского холла — ведь должно же что-то стоять в центре, заполняя звенящую пустоту и разгоняя ощущение, будто муравей попал в пустыню. Нет, господа, стоит тут Революционер — помельче муравья будет, а, значит, все вокруг неизмеримо больше.

Евгению выделили небольшой кабинет на первом этаже, размерами два на два метра, с серой штукатуркой на стенах, кривым зеркалом и табуреткой. Даже окна не было, видимо по той причине, чтобы ни одна любопытная душа не смогла сюда заглянуть и ужаснуться от внутреннего вида комнат Дома Правления. За Евгением никто не следил и никто не отдавал приказов. Один раз, в самый первый день работы, усталый швейцар с красными глазами и стойким запахом табака от воротника рубашки, шаркая, провел Евгения сначала в комнатку (здесь отдыхать будешь, пятнадцать минут каждые три часа можно), потом к пустующему постаменту (здесь стоять будешь, форма в комнате. За чистотой одежды следи, а то выгонят, как Негодяя), затем сухо обозначил график работы (с десяти до шести, пять дней в неделю, суббота и воскресенье отдыхаешь) и вернулся на свое рабочее место. С тех пор никто Евгением и не интересовался.

За спиной постамента Евгения холл делился на два коридора широкой лестницей с резными перилами, уводящей выше, там разделяющейся еще надвое и стремившейся еще выше и выше. Перед Евгением раскинулась широкая зала с овальными стенами, потолок исчезал где-то в свете миллиона ярких ламп, пол был устлан деревянным и необычайно звонким паркетом, чтобы каждый зашедший в своем коротком путешествии от дверей к лестнице (или к одному из коридоров) успевал известить все этажи о прибытии.

Один из коридоров первого этажа вел к ряду таких же маленьких кабинетов, какой был у Евгения. Во втором коридоре находилась бухгалтерия и туалет. Спустя несколько месяцев работы получение зарплаты стало ассоциироваться у Евгения с едким запахом мочи и хлорки.

Простора для самосовершенствования здесь не было никакого. Одно утешение осталось — хозяин булочной разрешил остаться жить за умеренную плату и, заканчивая работу, Евгений мчался домой, где проводил лихорадочные, самозабвенные, радостные ночи перед зеркалом.

Здесь же, одной весенней ночью, Евге6ния настиг очередной удар. В груди закололо, сдавило вдруг с невероятной силой, будто кто-то добрался до сердца и схватил его крепкой хваткой когтистой руки. Стало трудно дышать, перед глазами все задергалось, запрыгало в рваном ритме, потом потемнело — и очнулся Евгений на полу, скорчившийся, прижавший руки к груди, с липкой слюной во рту, вперемешку с кровью. Кисти рук тряслись так, будто он с рождения пил одну водку или нюхал кокаин. А в голове не было ни одной собранной мысли, одни куски. Лишь спустя несколько минут Евгений сообразил, где он находится, как его зовут, и что произошло. Поднявшись и отряхнувшись, он заторопился (последние полгода он вообще всюду торопился, шаг его сделался быстрым, и укоренилась привычка втягивать голову и смотреть вниз) в свою комнату, где никак не мог уснуть, потому что боялся идти к врачу, а идти следовало.

Вдобавок к приступу, сильно болели ноги. По ночам, стоило расслабиться, ныли мышцы, сводило бедро, в пятки словно натолкали горячих углей. Он ворочался, пытаясь удобной позой отогнать боль, но она не проходила.

Проведя три месяца в Доме Правления, Евгений впервые начал задумываться о том, что он будет делать, когда достигнет совершенства в искусстве манекена. И когда он вообще его достигнет? Есть ли такой критерий? Или, может быть, он уже достиг? Мысли эти походили на паразитов, на тлю, которая опутывает листья деревьев и сжирает их, оставляя голые мертвые черенки. Мысли подтачивали стремление Евгения, и, отвлекаясь на них, он уже не мог с прошлым рвением стоять ночами перед зеркалом или изображать Революционера. Пока еще это были не сомнения даже, а, скорее, переосмысление. Любой человек, достигнув в каком-либо учении определенных высот, достигает того периода, когда начинает размышлять о том, где бы это учение применить и стоит ли учиться дальше? И Евгений размышлял. Позирования перед зеркалом и в Доме Правления ему было недостаточно в той мере, в какой он хотел.

Однажды вечером он пришел в булочную и спросил у Рудэна, знает ли он, где находится трактир для манекенов. Тот самый трактир, где они были с Арсением. Рудэн знал, начертил путаную схему на листке, и уже в ближайший субботний день Евгений отправился туда с целью выяснить, чем занимаются и к чему стремятся другие манекены.

Трактир встретил его неподвижностью редких фигур, плотно задернутыми шторами, сквозь которые лучи яркого весеннего солнца проходили чахлыми, бледными и умирающими, отчего центр зала был погружен в дрожащую полутьму. Вдоль стен висели канделябры со свечами, между пустых столиков бесшумно двигались официанты: двое мыли полы, еще двое расставляли на столах бокалы и тарелки.

Евгений сел так, чтобы охватить взглядом большую часть зала, заказал себе пива и принялся наблюдать за другими людьми-манекенами. Как и в прошлый раз, люди сидели неподвижно в самых странных позах. Но сейчас, в отличие от прошлого посещения, Евгений профессиональным взглядом уловил в них те самые скрытые символы, ту самую обнаженную душу, те самые эмоции, стремление — которое выражали манекены и которое как раз следовало называть их искусством. Их позы заворожили Евгения. Он перемещался взглядом от одного манекена к другому, долго и внимательно разглядывал каждого, находил что-то новое и узнавал старое, открывал неизвестное и подтверждал уже открытое. Он видел их светящиеся души, их энергию на кончиках пальцев, их сердца в ладонях. Потом он не выдержал, поднялся и осторожно пересел за соседний столик, к бледнолицему юноше, на год или два младше его самого. Кучерявые светлые волосы закрывали его глаза. Юноша сидел на самом кончике стула. Евгений неловко поерзал, как бы выискивая едва уловимый промежуток времени, когда можно будет вставить слово, а потом спросил:

— Позволите?

После непродолжительной паузы, в которой, казалось, все вокруг застыло в ожидании, юноша медленно повернул голову, легким движением убрал волосы со лба и посмотрел на Евгения прищуренными глазами.

— Позволите один вопрос? — отчего-то заторопился Евгений, — всего один. Просто больше негде его узнать. Я тоже манекен, вы не думайте… просто мне очень интересно… не то, чтобы интересно, но очень важно. Не важно даже, а жизненно необходимо узнать у вас…

— Только быстрее, у меня всего полторы-две минуты, — небрежно отмахнулся юноша, голос у него был тихий и скрипучий.

— А потом?

— Позу сменить надо. Спрашивайте, ну.

— Я про манекенов опять же, — снова заторопился Евгений, — хотел узнать, зачем вам это нужно? Для чего все это? Юноша пожал плечами, вытянул ноги под столом:

— Не знаю, как другим, а меня это успокаивает. Как в нирвану погружаюсь, или как если бы мантры читал, наверное. Вот целый день бегаю по городу, нервничаю, а потом вечерком прихожу и расслабляюсь.

— Работаете где-то манекеном?

— По выходным в одном ресторанчике. Стою на улице с меню, — улыбнулся юноша, — доход неплохой.

— Но ведь не любят нас…

— А кого любят? Уборщиков любят, что ли? Или кондукторов в трамвае сильно любят? А если выше брать, то вы на политиков посмотрите, кто их любит-то среди людей, среди нас, смертных? — юноша заулыбался еще шире, — милицию никто не любит. Торгашей на рынке разве обожают? Или, может быть, любят таксистов? Вот вы любите таксистов?

— Не о том я, — запротестовал Евгений, — манекенов же презирают. Как проституток, например.

— А чем мы лучше? — пожал плечами юноша, — продаем свое тело за деньги.

— А как же искусство? А как же душа, величие застывшей позы, зеркало внутреннего мира? — вспыхнул Евгений и едва не ударил по столу кулаком.

— Чушь какая-то, — буркнул юноша, — не знаю я никакого искусства. Деньги платят и ладно. А про проституток ты загнул, конечно. Манекенов никто не любит, потому что людям кажется, будто мы бездельники. Стоим себе целый день, глазами моргаем и не двигаемся. Евгений покачал головой:

— Неправда это…

А юноша посмотрел на наручные часы, наморщил лоб, стряхнул челку на глаза и, кратко извинившись, замер в изящной позе. Евгений же растерянно заозирался по сторонам. Очень ему хотелось продолжить разговор с кем-нибудь еще, подтвердить свои мысли и опровергнуть слова этого юноши. Он пересел за соседний столик и возбужденно потрепал за локоть застывшего бородача лет сорока, с сединой на висках. Бородач заморгал, выходя из застывшего транса, и Евгений сразу же выпалил:

— Вы зачем манекеном? Вам нужно это? Для чего?

— Нравится мне, — буркнул бородач недовольно и снова застыл, вперив взор невидящих глаз в темноту.

Евгений в охватившем его вдруг неистовстве, вскочил и кинулся к другому столику, растолкал бесцеремонно двух бледных людей, вцепился им в локти, задавая один и тот же вопрос:

— Вы зачем манекенами? Зачем?!

— Платят хорошо, — ответили ему.

— Но ведь нас презирают?

— Ну и что?

— Но ведь искусство манекена — нести чистоту души людям, показать им, насколько они могут быть открытыми и правильными!

— Возможно. Но ведь и платят неплохо!

— Но ведь не за деньги же нужно это делать?

— Почему?..

И Евгений бежал к следующему столику и снова спрашивал и ему отвечали совсем не то, что он хотел услышать, не те мысли, о которых думал он сам, не ту философию, о которой говорил Арсений. И он вскакивал, в горячке не замечая уже, как роняет неловко стул, как выскальзывает из рук бокал с темным вином, и хватал за руку, за подбородок, за плечо, едва ли не за шею — и уже кричал в лицо какому-то подростку, что тот предатель души, что тот губит искусство своим диким желанием побольше заработать, и что именно из-за таких предателей работу манекенов никто не уважает, а искусство их втаптывают в грязь непонимания и невежества. И Евгения схватили под руки и потащили вон из трактира двое здоровенных парней. И он затих, лишь глубоко и часто дыша, освободился и вышел на улицу сам. Весенний прохладный воздух привел его в чувство, стер капли пота со лба и висков. Он оглянулся на дверь трактира в какой-то жалкой растерянности. Ведь он шел совсем за другим. Он хотел найти единомышленников, а кого обнаружил? Невежд и предателей. Корыстолюбивых негодяев… Но если они все здесь, то где же тогда настоящие манекены? Неужели только старики, вроде Арсения или Рудэна понимают всю ответственность, возложенную на плечи манекенов? Неужели молодое поколение уже совершенно не то? В это мгновение Евгений ощутил, как обрушивается на него отчаяние: сильнейшее, опустошающее, невероятное. Это был очередной приступ. Грудь сдавило, а мир вокруг сжался до светящейся точки. Евгений прислонился к стене, неосознанно раздирая себе грудь руками, распахивая пальто, разрывая рубашку. Из сдавленного горла вырвался тяжелый хрип. Ноги его подкосились, и Евгений сполз по стене. Мысли в его голове ломались, словно сухое печенье, крошились и исчезали в темноте, которая медленно, с наслаждением садиста, окутывала сознание, пока не поглотила его совсем.

12

Он очнулся, не зная, где находится, и сколько времени прошло, и увидел перед собой лицо Арсения. Старик выглядел еще хуже, чем прежде. Желтая кожа собралась морщинами на лбу, в уголках бескровных губ, под глазами набухли не черные даже, а темно-сливовые мешки, ярко выделились острые скулы.

Арсений склонился, почти навис над Евгением, и тот чувствовал запахи лекарств и едких мазей, запахи табака и алкоголя.

— Ну, как же, как же, — волнительно бормотал Арсений, и тонкая холодная ладонь его по отчески гладила щеку Евгения, — нельзя же сейчас, времени в обрез, ну…

Он словно не замечал открытых глаз Евгения и смотрел сквозь него, думая о чем-то своем. Потом вдруг оглушительно чихнул, успев отвернуться, убрал руку и стал шумно сморкаться в платок. Евгений пошевелился, ощущая тяжелую головную боль, обручем сдавившую виски и отдающуюся где-то там, за глазами.

— Друг мой! Как я рад! — Арсений убрал платок и повернулся, широко улыбаясь, обнажая ряд неровных зубов, — запустил ты себя, ох как запустил! Я, как только узнал, сразу примчался. Все дела бросил и мигом к тебе! Думал, не застану уже, думал, не успею, жемчужину мою… как же ты так, а? Как же не бережешь-то?.. И так не вовремя, так не вовремя!

— Почему не вовремя?

— Не спишь совсем? — спросил Арсений, — я же предупреждал, мой друг! А если бы ты умер? Что прикажешь тогда делать? Как же я могу вынести это?

— Но ведь не умер же, — голос выходил слабый, с хрипотцой, тяжело было разговаривать.

— И хорошо, что не умер! Такого человека потерять! — Арсений склонился, осторожно заключил в объятия и шепнул на ухо, — да я бы землю перерыл, чтоб тебя спасти! Город бы перевернул в поисках лучшего лекаря!

— А где я сейчас?

За спиной Арсения виднелось большое занавешенное окно, а еще был виден круглый стол с белой скатертью и одинокой пустой вазой. На больничную палату совершенно не походило.

— У одного моего друга, — подмигнул Арсений, отстраняясь, — очень хороший врач. Практикует на дому. Из наших, из манекенов.

— Пожилой? Арсений кивнул.

— А где же молодежь? Где они?..

— С молодежью проблемы, — согласился Арсений, — молодежь еще воспитывать и воспитывать. Не те порядки, не то время. Жемчужин, как ты, еще поискать. Никто не мыслит в искусстве.

— Я по этому и…

— Знаю, мой друг. Рассказали. Если бы не добрые люди из трактира, ты бы там и закончил свою жизнь, у дверей. Заметили, позвонили, я тут же примчался, слава богу, как раз в городе был, и отвез тебя к Константину Львовичу. Он тебя выходит, к сроку будешь как новенький.

— К какому сроку?

— В Доме Правления работаешь — и не знаешь? — всплеснул руками Арсений, — ну как же так? Через неделю у Президента плановое собрание. Он приедет в Дом Правления и будет общаться с депутатами и министрами. Лично!

— А разве он не работает в Доме Правления?

— Нет, он не в Доме Правления, он приезжает туда периодически, — ответил Арсений, — через неделю, вот, приедет.

— А при чем здесь я?

— При том, что мы хотим открыто заявить о работе манекеном, как об искусстве. Донести до Президента свою мысль, открыть ему глаза!

— А чем тогда занимается первый заместитель?

— Первый заместитель не всемогущий бог и денег у него не бесконечное множество. У Президента возможностей больше будет, — отозвался Арсений, — к тому же мы хотим добиться официального признания нашей работы, как культурной деятельности. Искусство должно быть искусством, а не грязной работой. Верно? Евгений неуверенно кивнул.

— И при чем здесь я? — вновь спросил он.

— Ты стоишь в центральном холле! У всех на виду! И ты лучший манекен, которого мне приходилось видеть! Конечно, Президент обратит на тебя внимание. Он просто не сможет не заметить такую тонкую красоту. Он подойдет ближе, будет разглядывать тебя, и в этот момент ты спустишься и торжественно вручишь ему нашу книгу. Книгу манекенов. Помнишь, я тебе рассказывал о ней?

— Припоминаю. Ни разу ее не видел.

— Потому что найти ее нелегко. Это как библия для манекенов. Вся сущность нашего искусства описана там. С самих азов! Президент возьмет ее, и ты попросишь его прочитать и сделать выводы.

— И он прочтет и сделает выводы?

— Непременно.

— Как-то легко у тебя все получается.

— Поверь мне, нелегко. Это всего лишь верхушка айсберга. Мы не первый год стараемся придать манекенам положенный им статус, и только сейчас выпал по-настоящему удачный шанс… Поможешь? Он цепко ухватил своей рукой руку Евгения.

— Ты же понимаешь, как это нелегко — видеть вокруг презрение и ненависть глупых людей, не иметь ни перспектив, ни творческого роста. Одни только деньги ничего не решают. Высокая зарплата ничто против настоящего искусства.

— Я тоже так считаю, — вдохновился Евгений, — я также говорил этим… этим остолопам из трактира. но они не слушали меня, не хотели слушать! Им подавай только деньги, деньги, деньги!..

— Вот видишь! Ты прекрасно меня понимаешь! Ты настоящий манекен! Вот поэтому я боюсь того, что ты не выздоровеешь до приезда Президента. Ты и только ты можешь поднять нашу культуру с колен! Это же История! Это, если хочешь, переломный момент для души каждого манекена, для души каждого человека нашей страны!

Разгоряченный, и от этого вспотевший, Арсений с силой сжал пальцы Евгения, до боли, но Евгений, не менее разгоряченный, ничего не заметил. Ему казалось, что он только что понял свое предназначение в этой жизни, свою цель. Именно для этого он ночами стоял перед зеркалом, работал в булочной, оттачивал мастерство. Именно его душа должна будет привлечь внимание Президента и изменить жизнь манекенов к лучшему. А ведь это действительно История с большой буквы.

Однако Евгений был еще не совсем здоров, и боль в груди вновь настигла его. Евгений поморщился, желчь подступила к губам.

— Позже, позже, — резко оборвал сам себя Арсений, — отдыхай, мой друг. Я приду завтра и мы все обсудим. Отдыхай, высыпайся, набирайся сил. И подумай о моем предложении. Я не настаиваю, но такой шанс выпадает раз в жизни. Это будет просто… просто, ну ты понимаешь, великолепно!

— Великолепно, — повторил Евгений, хотя сейчас слова выходили из него с огромным трудом.

— Все, я зову Константина Львовича! — Арсений суетливо пробежал к двери, исчез из комнаты, а вместо него почти мгновенно появился большой широкоплечий мужчина с густой седой бородой, в маленький круглых очочках, за которыми разглядеть его глаза было совершенно невозможно. Константин Львович не суетился и делал свое дело с неторопливым профессионализмом. Он положил Евгению на лоб холодный компресс, он дал Евгению выпить какой-то горькой жидкости, он проверил пульс, он поправил одеяло и велел поспать. После чего Константин Львович вышел и вновь появился Арсений. Опираясь на клюку, тот подошел к кровати, склонился и пожелал скорейшего выздоровления.

— Ты отдыхай, отдыхай, — вторил он, поглаживая край одеяла, а затем махнул на прощанье рукой и исчез за дверью до следующего утра.

13

Выздоравливал Евгений быстро и к началу следующей недели смог выйти на работу. Место Революционера на время его болезни занял какой-то совершенно непрофессиональный юнец, нанятый наспех, без подготовки. Поза его была не ровна, везде виделись недочеты и неуверенность. Евгений брезгливо оглядел его с ног до головы, затем направился в свой тесный кабинетик, готовится.

Первый рабочий день дался ему не очень легко: ныла спина, и правую ногу все еще сводило судорогой, но он в какой-то степени даже наслаждался болью, ведь это была заслуженная, этакая рабочая боль. Боль возвышала его. А еще подстегивала.

Мимо сновали постоянно чем-то озабоченные и озадаченные депутаты и министры. С портфелями и без, лысеющие и рыжие, в пиджаках и белых рубашках, иногда с галстуками, а иногда с застегнутыми до самой верхней пуговки воротниками. Мало кто поднимал глаза, чтобы посмотреть на привычную фигуру Революционера. Мало кто заметил, что место непрофессионального юнца занял новый манекен. И это злило, невыносимо злило. Хотелось спуститься и спросить — а разве ваша работа чем-то лучше? Разве вы делаете что-то другое? Готов поспорить, что бездельничаете вы постоянно. И спина у вас не болит после работы, и в обморок вы не падаете от недоедания и переутомления, и ваши родственники не спят в однокомнатной квартире вчетвером, а сестра не приводит молодого ухажера на кухню, потому что другого места для свиданий попросту нет. И в чем же тогда справедливость? Почему презирают и унижают тех, кто действительно работает, кто всего себя отдает людям, а тех, кому наплевать на все вокруг, кроме собственной жажды наживы, тех любят, тем поклоняются, тех боятся?

Евгений злился, отчего совершенство его позы искажалось, но кроме него вряд ли кто-нибудь замечал подобное. Злость терзала его, словно душевный голодный котяра, царапающий кривыми когтями нутро. От злости некуда было деться. От злости он не ел почти целый день, и на следующее утро почувствовал невероятную слабость. Но то было решающее утро. Важное. Переломное.

Едва расцвело, в комнату ворвался возбужденный Арсений. Он почти не опирался о свою клюку, от чего хромал заметнее прежнего. Евгений уже давно проснулся и лежал в кровати с открытыми глазами, набираясь сил. Чувствовалось, что день выйдет тяжелым. Тело отчаянно сопротивлялось работе, стонало, болело, требовало к себе внимания и жалости. Но зачем нам тело, когда главное — душа?

Увидев Арсения, Евгений обрадовано поднялся и как был, в одних трусах, обнял старика. От Арсения густо пахло лекарствами.