Помоги проекту - поделись книгой:
Рики засуетился, кинулся искать ее пальто и сумочку, пока она не передумала. Потом взял фигурку Христа.
— Возьмем его с собой?
Эми покачала головой.
— Отличное прикрытие. — Рики снова бережно поставил фигурку на стол. — Знаешь, а я было на минутку подумал, что ты ко мне неравнодушна.
— Ошибаешься, — сказала она ему в спину.
9
Иногда в зале суда возникало такое настроение, как будто эти люди не были противниками. Они были командой — судья, адвокат, секретарь — и защищали разные позиции, вместе двигаясь к общей цели. Исход дела был ясен. Оставалось лишь свести концы с концами и произнести нужные слова. Негласно об этом знали все. Нечто подобное чувствуется в преддверии выходных или каникул, особенно летних, по пятницам, когда все торопятся поскорее управиться. В речах адвокатов звучала апатия. Они обращались друг к другу дружелюбно и в старомодной манере — «собрат» — и произносили знакомые формулы быстро и с явным наслаждением. Это все были «свои люди», специалисты, и они подводили дело к концу.
Майкл, который наслаждался этими минутами командной игры, мгновениями перемирия, говорил без бумажки, сунув руку в карман пиджака — в стиле Кеннеди.
— Это сложное дело, и штат с пониманием относится к ситуации, в которой оказались мистер и миссис Кавальканте. Но, опять-таки, существуют установившиеся нормы права. Как и большинство старых построек в Уэст-Энде, дом Кавальканте был отчужден государством как частная собственность. Срок аренды Кавальканте был немедленно прекращен в силу действия закона, и у них нет никаких оснований возражать относительно Пятой поправки… — Майкл слышал собственный голос, негромкий, бесстрастный. Они уже неоднократно проходили через эту процедуру и с другими стариками из Уэст-Энда. Он подумал, что вечером зайдет в парикмахерскую, и заговорил быстрее: — Давайте перейдем к требованиям истцов. Во-первых, несправедливо обвинение в том, что применение правительством права отчуждения частной собственности неправомерно, поскольку это приносит доход частному застройщику. Если Фарли Зонненшайн сможет заработать, перестраивая Уэст-Энд, да будет так. Проект служит широким общественным интересам, превращая запущенный кусок Бостона, настоящие трущобы, в новые районы, с очевидной выгодой для города. Что касается того, что Кавальканте получили недостаточную компенсацию, не окупившую стоимость переезда, то с этой жалобой им следовало обратиться в департамент перепланировки. Суду хорошо известно, что департамент прилагает огромные усилия, помогая жителям Уэст-Энда перебираться в новые дома. Таким образом, за отсутствием обоснованных претензий мы можем лишь посочувствовать Кавальканте, но не в силах что-либо для них сделать. Им придется переехать. Суть государственного права отчуждения в том, что иногда приходится приносить небольшие жертвы ради всеобщего блага. И «не спрашивай».[5]
Майкл примирительно улыбнулся пожилой паре. Они заморгали, как будто он говорил на иностранном языке, — в какой-то степени для них так и было, ведь Майкл говорил не по-итальянски. Он кивнул судье и, так сказать, дал ему пас, точь-в-точь как игрок на второй базе, который раскручивается вокруг своей оси и швыряет мяч на первую.
— Итак… — Судья вздохнул. — Дело решено в пользу штата на вышеперечисленных основаниях.
Когда Майкл убирал бумаги в портфель, с разных сторон к нему приблизились судебный пристав и чета Кавальканте.
Мистер Кавальканте помедлил за загородкой. Это был коротышка в старомодном костюме-«тройке», сшитом из грубой, ворсистой шерстяной ткани. Он прижимал шляпу к груди.
— Почему вы ничего не сказали про… про… — Он обернулся к жене. — Про delinquenti?
— Mafiosi, — подсказала та. — Э… гангстеры.
— Да. Почему вы ничего не сказали про гангстеров?
Пристав протянул Майклу листок бумаги: «Позвоните Уомсли. Немедленно».
— Обратитесь в департамент перепланировки, — рассеянно ответил Майкл.
— Департамент не поможет. Они послали к нам гангстеров. А теперь вы посылаете меня в департамент?
Майкл пытался вникнуть в их слова, но его мысли были сосредоточены исключительно на записке от шефа. Уомсли редко тревожил его в суде. Вот что самое приятное в работе адвоката: его не беспокоят. В адвокатских конторах шутили, что есть только два места, откуда тебя не вызовут к телефону, — туалет и зал суда.
— Департамент скажет — езжай в Медфорд, там для тебя квартира. Только это и знают — там для тебя квартира, там для тебя квартира. И ни слова про гангстеров.
— Послушайте, позвоните в полицию. Если совершено преступление, обратитесь в полицию. Простите, мистер Кавальканте… миссис Кавальканте… мне нужно идти. Извините.
Старики смотрели на него. Мистер Кавальканти склонил голову набок, как будто не расслышал ответа или надеялся услышать нечто большее.
Джордж Уомсли слегка походил на мистера Уизарда.[6] Лошадиные зубы, уши торчат, точно бабочкины крылья, волосы вечно растрепаны, хотя он их причесывал не переставая. Его называли гением. В отделе отчуждения собственности, который он возглавлял, Уомсли боготворили. Он почти бегом, с гулким смехом проносился по конторе, расточая щедрые похвалы молодым юристам, охотно принимаясь обсуждать самые скучные дела и оставляя за собой нечто вроде турбулентного завихрения. После разговора с ним человек чувствовал себя одновременно утомленным и наэлектризованным. Каким-то образом бестолковый энтузиазм Уомсли заражал — и люди с тем же энтузиазмом начинали относиться к работе. Работа! Юрист перестал быть бюрократом или романтическим злодеем, который уничтожает бедняков во имя прогресса (проведения шоссе, постройки гаража). Он стал частью великого исторического движения. Построить великий город на развалинах трущоб! Никогда еще государственное право отчуждения не казалось настолько интересным.
Несомненно, в другое время Джордж Уомсли ни за что не согласился бы возглавить департамент отчуждения собственности. У него имелся выбор — он был кузеном и другом поэта Лоуэлла, бездельником-джентльменом, из тех чудаков-янки, которые интересуются и негритянской музыкой, и парусным спортом, и восточным мистицизмом. Уомсли обрел почву под ногами уже после окончания военных действий, в качестве адъютанта в американском секторе Берлина. В хаосе 1945–1946 годов энергичный эрудит Джордж Уомсли отлично справлялся. Он говорил на трех языках, наслаждался притонами на Кудамм и импровизированным баром на руинах отеля «Адлон». Он коллекционировал антиквариат, выменивая его на солдатские консервы и сигареты. Вернувшись в Штаты, Уомсли отправился в Гарвард, на сей раз в юридическую школу, решив, что юриспруденция может стать для него верным средством для достижения многих целей. А потом он буквально заразился идеей Нового Бостона — еще одного города, который нуждался в перепланировке. Это стало очередным проектом, где его энергия могла бы найти себе применение. Сейчас Уомсли заинтересовался модернистской архитектурой — он подумал, что в один прекрасный день может поступить в архитектурный колледж.
Майкл не знал, как относиться к Уомсли. Он смотрел на своего босса с любопытством, словно на странную экзотическую птицу из далекой страны, о которой ходят всякие слухи. Уомсли тоже считал Майкла чем-то экзотическим — сын полицейского, ярый приверженец лаконичного стиля, слегка нудный, но все-таки выпускник Гарварда, человек, которого стоит иметь рядом с собой. Уомсли сделал Майкла своим помощником, и тот испытывал благодарность, даже привязанность к своему сумасшедшему, но тем не менее гениальному боссу.
Тем же вечером, когда Майкл вошел в кабинет, он немедленно увидел Уомсли. Шеф сидел в кресле, лицом к столу генерального прокурора, и со спины Майкл видел только его тощие скрещенные ноги. Уомсли распрямился и изогнулся, чтобы взглянуть на вошедшего через спинку кресла, как ребенок.
— А, Майкл! Незаменимый человек.
Генеральный прокурор Алван Байрон вышел из уборной, вытирая руки бумажным полотенцем.
— Незаменимыми людьми полны кладбища. Так сказал де Голль.
— Очень жизнеутверждающе, — отозвался Майкл.
Алван Байрон был рослый мужчина, с грудной клеткой, похожей на бочонок. В противовес нынешней моде он предпочитал большие воротнички, отложные манжеты и остроконечные лацканы. Старомодные костюмы как будто делали его человеком ранней, более шикарной, эпохи. Будучи шотландцем на четверть, Байрон тем не менее пользовался большой популярностью среди чернокожего населения округа, и его карьера с огромной скоростью набирала обороты. Алван Байрон олицетворял собой Бостон.
— У нас новости, мистер Дэйли. — Он уселся за стол. — Мы беремся за дело Душителя.
Майкл не удержался от смеха.
— Что смешного?
— Ничего. И все-таки я знаю человека, который будет счастлив это услышать.
— Много людей будут счастливы это услышать. Настало время взглянуть на дело новыми глазами.
— Бостонский полицейский департамент вряд ли тому рад.
— Да!.. — Байрон многозначительно посмотрел на Уомсли. — И у нас есть кое-какие соображения.
Майкл сел с застывшей удивленной улыбкой. Он подумал: «У вас нет никаких соображений. Даже если рядом с вами посадить, черт возьми, Шерлока Холмса, вы и то не сможете предъявить бостонскому департаменту ровным счетом ничего по делу Душителя». Вслух он произнес:
— Что ж, в отделе по уголовным делам хватает толковых людей. Не сомневаюсь, они справятся.
— Мы имели в виду не совсем это…
— Одел по уголовным делам этим не будет заниматься, — перебил Уомсли.
— Нет? А кто тогда?
— Особый отдел, который мы создадим, — восторженно сообщил Уомсли. — Нечто вроде команды звезд. К их услугам будут все необходимые ресурсы, и никаких оглядок на юрисдикцию и расходы.
— Видели вы это? — Байрон бросил на стол утренний выпуск «Обсервера». Размашистый заголовок гласил: «Дело душителя изобилует ошибками». Подпись: Эми Райан и Клэр Дауни.
— Да, видел.
— Это ведь ваша невестка — Эми Райан? — поинтересовался Байрон.
— Вроде того.
— Думаю, она попала не в бровь, а в глаз, — продолжал Уомсли. — Полицейский департамент упустил свой шанс. Они применяли устаревшие методы. Теперь наша очередь.
— И что это значит?
— Что это дело слишком велико для одного департамента, пусть даже бостонского. Тринадцать погибших женщин, расследование серии убийств, которое захватывает четыре города в трех округах. Местные департаменты не привыкли работать сообща. Они не умеют взаимодействовать. Левая рука не ведает, что творит правая. Нужен согласованный подход. Наше вмешательство просто необходимо. Что еще важнее — традиционные методы обычно доказывают свою несостоятельность, когда имеешь дело с убийцей, который достаточно хитер, непредсказуем или просто безумен. Нужно нестандартное мышление.
— Нестандартное мышление?
— Да-да! — Уомсли говорил искренне и одухотворенно, и потому его слова как будто имели особый смысл, им почти можно было поверить. — Междисциплинарный, нетривиальный, научный подход. Детективы, не ослепленные личным опытом, реальными или мнимыми знаниями, — вот кто должен расследовать убийство. Как правило, люди обычно видят лишь то, что хотят увидеть. Они не замечают очевидных зацепок, которые не вписываются в их представления о том, как должны выглядеть улики и где их надлежит искать. Мы считаем, что от нетрадиционного подхода дело только выиграет. Ответ — ключевая улика или нужный подозреваемый — уже, возможно, найден, нужно лишь разыскать его в груде информации. Найти, очистить от постороннего мусора — и сделать это прежде, чем Душитель нападет вновь. Если мы сможем объединить все имеющиеся улики, синтезировать их, подчинить суровой научной методологии, то мы раскроем это дело. Нужно подвергнуть всю информацию машинному анализу…
— Ладно, Джордж, — остановил его Байрон. — Думаю, он понял.
— Так, — произнес Майкл, — все это очень интересно. Вы не будете возражать, если я спрошу, зачем вы вытащили меня из зала суда?
— Особый отдел возглавит мистер Уомсли.
— Правда?
Уомсли ухмыльнулся:
— Да.
— Джордж, у вас нет никакого опыта в расследовании убийств, если не ошибаюсь.
— Вы правы.
Майкл вдруг понял, зачем его вызвали. Хоть это и чистое безумие, но они намерены поставить Уомсли во главе расследования, а Майкла отправить в департамент государственного отчуждения. Майкл подумал, что, хотя у него и недостает опыта в подобных делах, он не откажется и другие скорее всего его примут. Кто знает, к чему это может привести теперь, в эру Нового Бостона?
— Майкл, Джордж попросил, чтобы вас также ввели в состав отдела.
— Что?! Да я в жизни не расследовал убийств.
— Вот именно, — прогремел Уомсли.
— «Вот именно»? Послушайте, я специалист по недвижимости. Что мне делать в Особом отделе? Лишить Душителя парковки? Это нелепо.
— Вовсе нет, Майкл, — настаивал Байрон. — Вы умный человек. Ваш отец работал в отделе расследований, а потому вы сумеете внушить доверие нашим парням. И потом, вы наверняка унаследовали от отца больше, чем думаете. Так или иначе, ваша основная обязанность — чисто административная. В штате будут детективы, эксперты и так далее. Ваша задача — при помощи Джорджа объединить усилия и следить, чтобы все двигались в одном направлении. Мы не просим вас делать то, чего вы не умеете. Мы не дураки. Вы себя недооцениваете, Майкл.
— Напротив, я верно себя оцениваю. Я не детектив, я даже убийцу в «Перри Мейсоне» не способен вычислить.
Байрон фыркнул.
— Никто не просит вас заниматься расследованием. Мы просим — нет, приказываем — стать частью нашей команды. Нам нужны ваши способности.
— Какие способности? Никаких способностей у меня нет. Спросите у кого угодно.
— Майкл, знаете, что я вижу, когда смотрю на вас? — Байрон уставился на Майкла. — Я вижу умного молодого адвоката, который довольствуется тем, что выполняет несложную работу. Его отец был полицейским, у него светлая голова, но он не желает участвовать в расследовании крупнейшего дела в Бостоне. Интересно, чего он боится? Чего хочет?
— Точнее, не хочет. Я не хочу заниматься расследованием убийств. Говорите без обиняков, пожалуйста.
— Хорошо. Тогда вспомните о своем отце. — Байрон на мгновение прислушался к шуму за окном. — Вот что я вам скажу, Майкл. Вот поможете мне поймать Душителя — и, обещаю, опять станете, сколько вам угодно, заниматься проблемами государственного отчуждения.
10
Все началось летом 1962 года. 14 июня, дождливым вечером в четверг, пятидесятишестилетнюю Елену Джалакян изнасиловали и убили в собственной квартире вблизи Симфони-Холл. Дело привлекло мало внимания. В газетах кратко отметили, что женщина была задушена — в Бостоне случалось по убийству в неделю, такие вещи никому не казались странными. Но удушения продолжались. За месяц — четыре. В июле началась паника. С середины июля до середины августа — затишье. Потом сразу два — 19 и 21 августа. Никто не сомневался, что эти семь убийств — дело рук одного преступника. Поначалу газеты не знали, как его назвать. Они упоминали Призрака и Демона, даже Шелкового Убийцу, а потом единодушно прозвали его Душителем. Они верили, что он существует, что именно он убил этих женщин. Все в это верили.
Почему бы нет? Убийства походили друг на друга. Погибшие — пожилые белые женщины. Младшей, Джалакян, — пятьдесят шесть, старшей — семьдесят пять. Все они жили одни, тихо, в маленьких квартирках, преимущественно в домах XIX века, кирпичных или каменных, с толстыми стенами, которые, как известно, плохо проводят звук. Эти женщины следили за собой и выглядели моложе своих лет. В чем-то они даже походили друг на друга и все погибли в середине недели. Возможно, Душитель подстерегал их по пути с работы. Убийца неизменно оставлял «подпись» — удавку, сплетенную из чулок жертвы, пояса от халата, и неизменно завязанную большим бантом на ее шее. На месте преступления всегда было много крови, женщины были избиты и изнасилованы, иногда — изувечены и уложены в непристойной позе.
У полиции не было свидетелей, подлинных улик, следов взлома. Полицейский комиссар, типичный сотрудник ФБР и бывший университетский футболист, мог лишь по уши заваливать своих детективов работой. Он снова и снова советовал женщинам покрепче запирать двери, не впускать в дом посторонних, завести сторожевую собаку, а в случае необходимости звонить по DE 8–1212. Этот номер вскоре прозвали «телефоном Душителя».
И — никаких подозреваемых.
Лето прошло под знаком Душителя. Лето, когда никто не спал спокойно.
Потом Душитель притих. Осень прошла мирно.
Он нанес новый удар 5 декабря. Жертвой стала двадцатилетняя мулатка, очень хорошенькая, студентка. Ее нашли убитой в квартире, которую она снимала с двумя подругами. В канун Нового года погибла еще одна молодая женщина, на сей раз белая, двадцати трех лет, секретарша. Эти жертвы никоим образом не вписывались в картину. Они были молоды, одна из них — цветная. Обе задушены, но не избиты и не изнасилованы. Секретаршу нашли лежащей в постели под одеялом. Девушка выглядела мирно спящей. Полицейские сомневались, что обеих убил Душитель. Но пресса и публика мгновенно приписали эти преступления именно ему. Классический одинокий злодей — идеальный сюжет для прессы, журналистам проще писать, а читателям — схватывать.
В 1963 году случаи удушения стали происходить за городской чертой: в марте погибла шестидесятивосьмилетняя женщина из Лоуренса, в получасе езды от Бостона, в мае — девушка из Кембриджа. Затишье летом, а в сентябре — еще одна девушка, и снова не в Бостоне. Полиция и публика по-прежнему расходились во взглядах. Полицейские видели десяток убийств, возможно, не связанных между собой. Публика видела одного лишь Душителя.
22 ноября, несколько часов спустя после убийства Кеннеди, Душитель нанес очередной удар — была убита Джоанна Фини из Уэст-Энда. Еще одна пожилая женщина. Еще один непристойно уложенный труп. Возвращение к сценарию первых убийств лета 1962 года. Словно Душитель заявлял: «Я еще здесь».
11
Досье жертв. В каждом — фотография убитой, как она выглядела незадолго до гибели. И не только это, разумеется. В досье хранятся все документы, имеющие отношение к убийству, и Майкл честно просмотрел тринадцать. Отчеты детективов и судмедэкспертов, показания свидетелей, допросы с места происшествия, отчеты о вскрытии, снимки. Фотографии убитых повергли его в дрожь. Обычные женщины — суровые пожилые дамы со старомодными именами Ева, Елена, Лилиан, Маргарет и улыбающиеся хорошенькие девушки — Беверли, Джуди, Пэтти.
На фотографиях с места преступления Майкл искал те же лица, как если бы реальность ранних снимков должна была продолжаться и далее — лишь одна фотография могла опровергнуть другую, но он не узнавал лиц убитых. Распластанные, связанные, брошенные тела, похожие на тряпичные куклы, — у жертв как будто вообще не было лиц. Пятно — вот все, что он мог разобрать. Даже на безжалостных снимках крупным планом он не различал женских лиц.
Скоро, слишком скоро, Майкл понял, что больше не в силах рассматривать фотографии. Довольно. Это отвратительно. Чувства, пробужденные в нем сценами жестокости, напоминали ощущения от просмотра порнографии — шок, влечение, скука и, наконец, отвращение. Самое главное — перед ним встал страшный вопрос: что это значит — умереть? Майкл сунул фотографии обратно в папки. Он решил, что постарается с самого начала эмоционально отстраниться и сведет тринадцать убийств к сухим фактам. Разнесет информацию по каждому делу в колонки: дата, место, возраст жертвы, детали убийства, улики, свидетели, подозреваемые.
6/14/62. Бэк-Бэй, 56. Кровь во влагалище жертвы указывает на изнасилование. Спермы нет. Кровь в правом ухе. Рваная рана на затылке. Шея поцарапана и покрыта синяками, на подбородке ушиб. Удушена поясом от домашнего халата, удавка бантом завязана на шее. Никаких признаков борьбы.
6/20/62. Брайтон, 68. Наружные половые органы повреждены. В вагине кровь и слизь, в обоих ушах кровь. На кухонном столе открытая бутылка вина.
В сознании Майкла мгновенной вспышкой промелькнула картина: женщина отбивается, размахивает руками, кричит — лицо искажено, зубы сжаты, темные волосы, шум упавшей мебели.
Картинка пропала. Майкл изгнал ее из памяти. Только бумаги на столе. И тиканье часов.
8/19/62. Лоуренс, 53. Найдена лежащей навзничь на постели, правая нога свешена. Обнажена, не считая расстегнутой блузки. Три удавки на шее (два чулка и штанина от рейтузов). Наружные половые органы повреждены, в крови. Два синяка чуть ниже правого соска, две ссадины чуть выше, слева, синяк на правом бедре. Изнасилована. Была очень религиозна…
8/21/62. Дорчестер, 67. Никаких следов взлома. На кухонном полу и в коридоре кровь. Лифчик на полу ванной. Жертва обнаружена в ванне, на коленях, голова покружена в воду, ноги свешиваются через край ванны, задняя часть тела приподнята, трусы спущены, но половые органы и анус не повреждены. Справа, на черепе, кровь. Два чулка на шее. Сломана подъязычная кость. Найден открытый блокнот.
Следователи знают только «до» и «после». Живой человек — и изуродованный труп. Не ужас. Не смерть. Момент убийства вычеркнут, как нечто непристойное. Но воображение Майкла немедленно воссоздало его. Перед ним извивалась женщина. Она размахивала руками — он ощущал их прикосновение. Крик звенел в ушах. За сухими деталями полицейских отчетов стоял немыслимый ужас.
12/5/62. Хантингтон, 20. Студентка колледжа, чернокожая. Помолвлена. Халат, трусы, гигиеническая прокладка. Рот заткнут. Гениталии не повреждены, травм головы нет, во влагалище и прямой кишке нет крови и менструальных выделений. Задушена. В туалете найдена сигарета. Пятно спермы на коврике рядом с телом. На лестнице видели какого-то рабочего (имя?).
Поделиться книгой: